Лекарь для проклятого дракона

Глава 37. Дракон

В том самом, что стояло у окна, обтянутое тёмной кожей, с потёртыми подлокотниками от лет моих размышлений. Ни один слуга не смел даже прикоснуться к нему. А она — сидела. С книгой на коленях. Спокойно. Как будто имела право.

Ярость вспыхнула — жгучая, как пламя дракона.

Наказать. Немедленно. Она лечит меня — но это не даёт ей права быть здесь. Не даёт права сидеть, где сижу я! Никто из слуг не имеет права быть здесь! В единственном месте, где я могу спокойно побыть один!

Она подняла глаза. Увидела меня — и вскочила, будто её обожгли. Бросила книгу на стол, схватила платок и начала тереть поверхность, будто пыль на дереве могла загладить её дерзость.

— Ты что здесь делаешь? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал холодно. Но он предал меня — стал хриплым, почти ласковым.

Она дрожала. Не от холода. От страха. От того, что поняла: переступила черту.

— Я просто… просто… — прошептала она, не глядя на меня. — Не могу сидеть без работы… Да…

Её пальцы метались по столу, будто пытались стереть не пыль, а сам факт своего присутствия.

Я видел, как она сжимает платок — до побелевших костяшек. Как дышит коротко, через нос. Как её шея напряглась, обнажая тонкую жилку, которая билась под кожей, словно умоляя меня прикоснуться к ней губами.

— Но я могу и уйти, — добавила она, уже делая шаг к двери.

Нет! — заревел дракон внутри.

Она не уйдёт. Не сейчас. Не когда так близко.

Я прошёл мимо неё, не коснувшись, и сел в кресло. Медленно. Намеренно. Чтобы она видела: это всё ещё моё пространство. Моё право. Моё одиночество.

— Можешь… — начал я, бросив взгляд на дверь. Заперта. Никто не войдёт. — Остаться.

Она замерла. Потом, будто не веря, двинулась к выходу.

— Останься! — рявкнул я, и комната задрожала. Не от магии. От желания, которое я больше не мог прятать.

— П-почему? — прошептала она, не оборачиваясь.

Я посмотрел на стол. На самом деле — не смотрел. Мне было плевать, есть там пыль или нет.

Но я сказал:

— Ты что? Не видишь? — произнес я. «Как я тебя хочу!» — пронеслось в голове, но я не сказал этого вслух. — Что это за перекатывание пыли с места на место? Или что? Пыль может не волноваться? Ее больше никто не тронет?

Она тут же вернулась, опустилась на колени и начала тереть снова — рьяно, почти отчаянно.

А я взял книгу, которую она бросила. Раскрыл наугад. Листал. Притворялся, что читаю.

Хотя на самом деле меня интересовала только она. Ее близость. Ее запах. Мой взгляд скользил к ней чаще, чем к строкам. И я лишь перелистывал страницы, чувствуя, что мне плевать, что здесь написано.

Она была прекрасна. Немного растрёпана, и это придавало ей особую прелесть. Сердце билось чаще, больнее, глубже. Вот она. Рядом. Я могу протянуть руку и коснуться ее. Прямо сейчас.

Страница перевернулась — и я увидел герб.

Ласточка с жемчужиной во рту.

Тот самый, что был на шее служанки, которую мой отец называл Истинной. Той, что умерла от руки моей матери. Я ненавидел эту ласточку. Ведь когда-то она сделала мою жизнь невыносимой.

«Терпи, мой маленький!» — плакала мама. Я помнил ее слезы. Помнил ее боль, когда она видела, как я стараюсь двигать правой рукой.

Целители приходили в этот дом, как к себе домой. Припарки, ритуалы, зелья, втирки… Ничего не помогало. Но мама не сдавалась. Она приводила новых.

А потом я научился с этим жить. Научился жить с этой болью, не меняясь в лице. Потому что не мог видеть слез на глазах мамы.

«Почти не болит. Правда!» — врал я, видя, как маме от этого становится легче. И она перестает плакать.