Любимица стаи

Глава 39

Щупы убили Ненасытных, покромсали в капусту, но нас, накрытых сетью, не тронули: я позаботилась об этом — натянула часть защитной паутинки на Тибера.

Господи…

На волка было страшно смотреть. Когти чудовища распороли ему грудную клетку до… Это ведь не кости белели в ранах? Это же моё воображение, разыгравшееся не в меру, правда?

Подбежавший Йен помог брату встать, закинул его руку себе на плечо и обнял Тибера за талию.

— Надо к машине. Отвезти его в больницу. Скорее!

Не дойдём, не успеем — стучало в голове. И дело было не в ранах, хотя те и выглядели пугающе: волчья регенерация уже затягивала неровные края, медленно, но верно справлялась с повреждениями, а кровь Йен остановил. Запечатал в теле. Не знаю, как нашёл в себе достаточно магических сил, чтобы это сделать. Однако шип — крохотный ядовитый шип застрял внутри и продолжал творить зло, пуская по венам отраву, спасения от которой не было. Даже успей мы добраться до больницы вовремя, вряд ли среди лекарств отыщется подходящий антидот, не говоря уже о том, что до забора, огораживающего лес, и брошенного на обочине джипа переть несколько десятков километров. С раненым Тибером, едва стоящим на ногах. По дремучей чаще, полной опасностей.

Тибер застонал. Протянул руку и коснулся моего лица. Мазнул окровавленными пальцами по щеке, оставив на коже под скулой влажный след.

Боже, этот мужчина, храбрый, сильный, самоотверженный, спас мне жизнь. Закрыл от чудовища, от верной смерти. Живым щитом встал между мной и разинутой зубастой пастью. Не испугался. Ни на секунду не усомнился в своём решении.

А я его бросила. Там, на поляне, у догоревшего магического костра, оставила одного, беспомощного, потерявшего сознание. Лгала ему всю дорогу. Сначала заставила поверить в то, что он гей, а потом (как вишенка на торте) — в то, что насильник. Опорочила и стравила с братом.

И несмотря на это, Тибер меня спас. Кинулся наперерез чудовищным когтям и ядовитому языку.

И теперь погибнет.

Господи, я же не прощу себе этого!

— Пойдём, пойдём скорее! — бледный, дрожащий Йен буквально тащил Тибера на руках. Тот вздрагивал от боли, но каждый раз упрямо стискивал челюсти, вгрызался зубами в губу до крови, даже в таком состоянии не позволяя себе слабость сорваться на стон.

— Тейт, — он оборачивался, искал меня мутным взглядом, пугающе бледный, страдающий. Словно боялся потерять. Словно стремился свои последние мгновения держать моё лицо в фокусе.

Я рыдала, цепляясь за его ладонь, холодную, не способную ответить крепким пожатием. И хотела — мучительно, невыносимо хотела повернуть время вспять, поступить иначе, рассказать правду о себе до того, как ложь приведёт к трагедии.

Что же делать? Как ему помочь?

Йен плакал. Не так открыто, как я, — отворачивался, украдкой вытирал глаза, но слёзы текли и текли по щекам, сколько бы он их не смахивал. Он продолжал идти, упрямо тащить Тибера за собой по ямам, пригоркам, через густые, сплетающиеся заросли, хотя понимал — мы оба понимали — насколько это бесполезно.

Но как бы мы остановились? Что бы сказали себе и друг другу? Всё кончено? Тибер не жилец?

Почему я не рассказала правду? Почему завела братьев в это страшное место? Неужели не было другого выхода, иного решения?

— Тейт…

Всхлипнув, я поднесла безвольную ладонь Тибера к губам и поцеловала.

Мой смелый, отчаянный зверь. Много ли я знала мужчин, способных поступить, как он, сделать для меня то же. Все мои любовники, парни, которым я отдавалась охотно и с удовольствием, от которых и не думала сбегать, — кто-нибудь из них согласился бы пожертвовать собой ради женщины?

— Тейт…

Я не Тейт. Не Тейт! Я твоя истинная. Твоя Эке Ин. Если бы ты забрал меня себе… Если бы я принадлежала только вам двоими — тебе и Йену…

Да я уже на всё согласна, на всё! Только живи, не умирай! Пожалуйста…

— Гляди, — в голосе Йена звучала надежда, — раны затягиваются. Поразительно. Как такое возможно? Помнишь, как долго заживал мой нос? Раньше волки восстанавливались быстро, но это раньше, когда у них была Эке Ин. Как думаешь, может… может обойдётся? — и он посмотрел на меня взглядом, от которого сердце болезненно сжалось.

Широкие борозды от когтей на груди Тибера выглядели воспалёнными, но не смертельными. Края порезов срастались прямо на глазах. Шаги раненого становились всё более твёрдыми. Он больше не висел на плече брата тяжёлым безвольным кулем. Голова не свешивалась набок, не болталась на шее, словно привязанная, и лицо вернуло осмысленное выражение.

Неужели наша короткая неполноценная близость сотворила чудо? Эти скупые неуклюжие ласки, которыми мы одаривали друг друга, пока Йен спал или отлучался, подстегнули волчью регенерацию, напитали Тибера живительной силой?

Но справится ли ослабленный организм с ядом Ненасытных? Сумеет ли очистить отравленную кровь?

Могу я… надеяться?

К тому моменту, как мы добрались до заброшенного домика с деревом, торчащим из крыши, Тибер уже шёл самостоятельно, лишь немного опираясь на брата. Поймав мою руку, он больше её не отпустил. Его ладонь была холодной и влажной, как у водяного из сказок.

Глубокие порезы под лохмотьями куртки за время дороги превратились в бугристые полосы свежих рубцов. Но лицо Тибера по-прежнему было мертвенно-бледным, а на лбу выступила испарина. Я с ужасом слушала его тяжёлое прерывистое дыхание, и мне казалось, что ураганный ветер шумит в узком прямом тоннеле. Человек, идущий на поправку, так не дышит. Его руки не напоминают влажный гранит.

И эти капельки пота над переносицей…

— У него лихорадка, — шепнул Йен неслышно. О чём он говорит, я догадалась только по движению губ.

Мы оба боялись, что Тибер не справится.