Моменты, когда ты была моей

Глава 18

Паркер

SO MANY SUMMERS

by Brad Paisley

9 лет назад

ОНА: Поцелуй должен ощущаться так, будто тебе на губы положили мокрых червей?

ОН: Кто, черт возьми, тебя целует, Утенок?

ОНА: Просто ответь на вопрос.

ОН: Не заставляй меня звонить твоему отцу.

ОНА: Ладно. Спрошу кого-то другого.

ОН: Если какой-то придурок-подросток тебя поцеловал, и это было как черви, тебе нужно бежать. Беги как можно быстрее и не оглядывайся.

Настоящее

Возьми себя в руки, придурок.

Насмешка прозвучала, как голос моего бывшего лейтенанта из Академии. Или, может, это было вперемешку — его голос, папин, Рэйфа и мой собственный — пока я незаметно пытался привести себя в порядок под водой. Если бы Тео не крикнул, кто знает, что бы я сделал с этими манящими розовыми губами. Мокрыми. Теплыми. Готовыми к поцелую.

Сколько раз она ясно давала понять, что они могут быть моими? Что вся она может быть моей?

Я сбавил обороты, досчитав до тридцати и напоминая себе все причины, по которым нам не стоит переплетать наши тела.

Я годами защищал ее и слишком часто терпел неудачу.

Рэйф взбесится, если я трону его дочь.

Папа будет разочарован.

И решающий удар — моя команда «морских котиков» ждет, пока я разберусь со своими тараканами, чтобы вернуться на базу и снова приступить к тренировкам.

Когда я посмотрел на пирс, Фэллон уже держала Тео на руках — поймала его легко, когда он прыгнул к ней. Она что-то сказала ему, и он захихикал, а в следующий миг радость, исходившая от них, заставила меня на краю сознания ухватиться за внезапную мысль. Идею, как оставить их обоих рядом. Как сделать нас единым целым. Но мысль была такой ошеломляющей и быстрой, что исчезла, прежде чем я успел зацепиться за нее. И оставила после себя новое, неожиданное желание.

Семья. Дом.

Чертова дрянь, о которой любой «морской котик» знает лучше, чем мечтать. Миссия — это твоя жизнь. Команда — это твоя семья. Работа — это твой фокус. Не люди. Не тот, кто ждет тебя дома, боясь, что ты не вернешься.

Я поклялся умирающему деду, что продолжу его наследие.

Но обдумать ускользающую картинку я не успел, на меня налетели два тела. Фэллон и Тео толкали, брызгались, пытались меня утопить. Я сопротивлялся, осторожно, чтобы не поранить Тео, и еще осторожнее, чтобы не касаться Фэллон в тех местах, где я совсем потерял голову, когда щекотал ее.

Следующие полчаса мы играли в воде, как дети. С Фэллон мы по очереди подбрасывали Тео в воздух, жилет держал его на плаву, и он, визжа от восторга, снова плюхался в озеро.

Когда на его руках выступила гусиная кожа, я объявил перерыв. Пока они вдвоем выбирались на пирс, я нырнул и стал прочесывать дно в поисках наших очков. Несколько долгих минут без воздуха и вот, наконец, я вынырнул, победоносно держа обе пары.

Я подтянулся на пирс и, поклонившись, вручил Фэллон ее очки.

— Твой приз, принцесса.

Она закатила глаза и выхватила их, но ответить не успела, Тео воскликнул:

— Я хочу есть!

Его взгляд был прикован к закусочной на берегу.

— Ты всегда хочешь есть, — поддел я его, вытирая полотенцем. — Как будто у тебя вместо желудка пустая яма. Дай-ка проверю. — И я заурчал губами у него над пупком, вызывая очередной заливистый смех.

Когда я поднял голову, Фэллон уже наблюдала за нами — в солнечных очках, так что я не мог прочитать ее взгляд, но лицо снова стало серьезным.

Я поднял бровь, специально посмотрев на полотенце, которым она вытиралась. Вместо того чтобы обернуть им тело, она бросила мне вызывающий взгляд — и швырнула полотенце в корзину для использованных. Потом сунула ноги в обувь из водонепроницаемой сумки и неторопливо пошла через пляж из гальки к закусочной.

Я еле уговорил Тео надеть ботинки, и он тут же умчался за ней. Я собрал остальные вещи и три спасательных жилета и пошел следом.

— Займи столик. Я сейчас, — сказала Фэллон, махнув рукой в сторону свободных мест.

Она не остановилась у кассы — открыла боковую дверь домика и исчезла. Через окно я видел, как она разговаривает с поваром и девушкой за прилавком. Они оба смеялись над чем-то, что она сказала. Это была та Фэллон, с которой я вырос. Она умела разговаривать с кем угодно и мгновенно располагать к себе людей. Но если ты перейдешь ей или тому, кого она любит, дорогу — молись о пощаде.

Мы с Тео сели за стол под полосатым сине желтым зонтом. Он выглядел вымотанным, и я надеялся, что хоть сегодня он не проснется посреди ночи.

Фэллон вышла из закусочной с подносом, нагруженным начос, горячими крендельками и тремя замороженными лимонадами. Настоящий пир из вредной еды — такой, которой я изо всех сил старался не кормить Тео после той самой первой, отчаянной, сумбурной недели, когда он стал жить со мной.

— Если будешь постоянно его так баловать, он захочет жить с тобой вечно. Правда, приятель?

Глаза Тео загорелись, он кивнул и прижал к груди стаканчик с крендельками, словно боялся, что я его отберу. Я усмехнулся и потянулся к тарелке с начос, щедро покрытых копченым карне асадой, настоящим сыром и домашней сальсой, от одного запаха которой текли слюнки. В Сан-Диего у меня был доступ к лучшей мексиканской еде, но это карне асада было одним из лучших, что я пробовал. (*Карне асада — мексиканское блюдо, представляющее собой тонко нарезанную говядину, замаринованную и обжаренную на гриле или открытом огне)

— Даже вредную еду вы умудряетесь подавать по пятизвездочному уровню, — заметил я между укусами.

Фэллон зачерпнула себе порцию, и выражение удовольствия на ее лице снова свело меня с ума. Я был благодарен столу, что он скрывал реакцию моего тела на нее.

— Сначала Франсуа был в ужасе от одной только идеи подавать «вредную еду», — рассказала она. — Он говорил, что он шеф с мишленовской звездой и у него есть стандарты. Но тогда папа пригрозил нанять второго шефа и дать ему равные права на кухне. Франсуа сдался, как замок из песка под волной. Теперь он сам составляет меню, но всю еду, которую он считает недостойной своих рук, готовит один из су-шефов — Рен.

— Снимаю шляпу перед шефом Реном — он знает, что делает, — сказал я, наблюдая, как Тео запихивает в рот очередной кренделек. — Но боюсь, что после такого позднего перекуса этот парень уже никогда не захочет есть что-то здоровое на ужин.

— Здоро… здоро-здоро воняет. Овощи воняют, — печально покачал головой Тео.

— Спорим, я смогу тебя переубедить, — сказала Фэллон.

Я простонал — знал, что Тео разорвет ее на куски. Мальчишка ненавидел овощи — красные, зеленые, оранжевые, любые.

— Спорим? — в глазах Тео закрутились шестеренки. Я видел, как он вспоминает все споры, что мы уже вели и которые я с треском проигрывал. — Если я выиграю, будет приз?

— Ты не знаешь, с кем связалась, — предупредил я Фэллон. Она лишь одарила меня лукавой улыбкой.

— Чего ты хочешь, если выиграешь?

— Щенка! — выкрикнул он, взметнув руку, а потом взглянул на пустое место, где обычно сидела его плюшевая игрушка. Он чуть не расплакался, когда пришлось оставить Песика дома, и мы с Фэллон едва уговорили его отправиться в это приключение без него.

Лицо Фэллон смягчилось, и у меня внутри все сжалось.

— Никаких собак, Фэллон.

Они оба уставились на меня с видом, будто я главный зануда в мире. Я понимал — в итоге я проиграю эту битву. Тео все равно получит своего чертова щенка. Но прежде чем согласиться, мне нужно было понять, как я справлюсь — и с ним, и с собакой, если меня снова отправят в командировку.

— А как насчет того, что если ты выиграешь, я позволю тебе назвать жеребенка, который вот-вот родится? — предложила она.

— Жере… чего? — нахмурился Тео.

— Малыш лошади, — пояснил я.

Лицо Тео просияло.

— Это будет моя?

Улыбка Фэллон стала еще шире.

— Чтобы выиграть целую лошадь, тебе придется съесть очень много овощей. Но навещать ее можно будет в любое время. А когда она вырастет и мы ее обучим, ты сможешь на ней кататься.

Лицо Тео превратилось в сплошную улыбку.

— Я выиграю! Я ненавижу овощи!

— А что получит Фэллон, если победит она? — спросил я его.

Он задумался.

— Я нарисую для нее рисунок. Папа всегда говорил, что я очень хорошо рисую.

Я уже открыл рот, чтобы сказать, что это неравноценная ставка, но Фэллон протянула руку, и они пожали друг другу ладони.

А через четыре часа, после ужина в ресторане отеля, когда Тео попробовал маленький десерт и влюбился в него, а потом узнал, что в нем куча овощей, — он выполнил свою часть спора. Чуть позже он сидел за кофейным столиком в доме Фэллон, сонно рисуя, а когда закончил, забрался на диван между нами и протянул ей рисунок.

Фэллон взяла лист бережно, внимательно его разглядывая. На ее лице сменялись самые разные выражения, пока она сдерживала нахлынувшие чувства. Голос ее дрогнул:

— Это лучший рисунок, что мне когда-либо дарили.

Тео сиял от счастья, а потом зевнул и посмотрел на меня.

— Я хочу спать.

Меня пробил шок. За тот месяц, что он жил со мной, ни разу мальчишка не предлагал пойти спать сам.

— Ладно, тогда скажи Фэллон спокойной ночи, и я тебя уложу.

Он обнял Фэллон, прижал к груди мягкую игрушку и ушел в сторону комнаты Лорен. К нашему возвращению кто-то сменил простыни и поставил раскладушку, хотя я говорил, что не стоит.

— Кровать или раскладушка? — спросил я.

Он посмотрел на раскладушку, как на странную игрушку, и сразу забрался на огромную кровать.

Я подтянул одеяло к его подбородку, достал из рюкзака книгу и начал читать. Он уснул, не дослушав и половины. Я оставил дверь в ванную приоткрытой вместо ночника, выключил свет и вышел в большую комнату.

Фэллон свернулась в углу дивана под пледом и включила телевизор. И, как и Тео, уже спала. Она расплела косу по возвращении домой, и теперь светлые волосы струились вокруг ее лица мягкими кудрями. Сон смягчил ее черты, сделав их моложе. Или, может, именно спящей она выглядела на свой возраст.

На ней были шорты для сна и огромная футболка, которая все время сползала с плеча, дразня меня проблесками голой кожи и напоминая, как гладка она была под моими пальцами, когда мы играли на озере.

Я отвел взгляд, заметив рисунок, оставленный ею на кофейном столике.

Три человечка-палочки в синем пятне, которое, наверное, было водой. У всех странно большие улыбки на круглых лицах, а вокруг головы Фэллон — контурные сердечки. Увидев его, почувствовав ту любовь, которую Тео пытался передать рисунком, я снова вспомнил те мимолетные образы, что мелькнули в моей голове днем.

Семья. Мы выглядели как чертова семья. Невозможная, нереальная.

Словно магнит, меня снова потянуло к Фэллон. Усталость накрыла ее так же стремительно, как и Тео. Прежде чем я успел себя остановить, я уже пропускал сквозь пальцы шелковистую прядь ее волос. Они всегда были обманчивы — густые волны казались грубыми, а на деле были мягкими и гладкими.

Чем дольше я на нее смотрел, тем сильнее разрасталась боль в груди, пока не начала угрожать обрушиться лавиной.

Я всегда думал, что мужчина, который окажется рядом с Фэллон, будет самым везучим на этой планете. И меня бесило, что она позволила этому неудачнику Джей Джею быть этим мужчиной столько лет. Он не заслуживал ее. Ни разу. Но, может, правда была в том, что ни один мужчина не был бы ее достоин. Эта яростная красавица заслуживала кого-то, кто ради нее будет карабкаться на небоскребы и парить в небе — настоящего супергероя.

Я ненавидел, что часть той подростковой ярости угасла в ней, пока она жила в Сан-Диего. Я видел, как она медленно таяла последние шесть лет, но теперь, может, потому что меня долго не было рядом, потеря стала еще заметнее.

Возвращение на ранчо пока не вернуло ей эту силу. Но я видел намеки на то, что она еще жива. В ее улыбке. В вызове, который она мне бросила. В том, как она коснулась меня под водой.

Мое тело снова напряглось, едва я вспомнил ее слова.

Черт. Пора было уложить ее спать. Пусть закроется в своей комнате, а я запрусь в той, что напротив, и постараюсь забыть то, что она бросила мне напоследок:

Если память мне не изменяет, Кермит, ты всегда сворачивал у самой финишной черты. А у меня проблем перейти ее не было.

Раздражение на нас обоих заставило меня поднять ее на руки с куда большей силой, чем я собирался. Она что-то пробормотала во сне — тихо, невнятно, — но не проснулась. Голова ее скользнула мне на плечо, губы чуть разошлись, пока я шел по коридору и пинком открывал дверь ее комнаты.

В ванной горел свет, и одинокий луч падал на изумрудное покрывало. Я перехватил ее удобнее, чтобы откинуть одеяло, и уложил на кровать. Собрался отойти, но ее пальцы вцепились в мою футболку, не отпуская, и когда я посмотрел на нее, меня встретили сонные, но ясные глаза.

— Что ты делаешь? — спросила она хрипловато, голос сам по себе звучал низко и сексуально.

— Укладываю тебя в постель.

— Мне не четыре года, Паркер. Я не ребенок, — веки ее дрогнули и опустились, словно они были слишком тяжелыми. — Я вообще не уверена, что когда-то им была.

В этих словах было столько боли, и в то же время это была правда. Разве я сам не думал об этом, когда спорил с Тедди?

Я попытался вырваться снова, но ее хватка лишь крепче сомкнулась на моей футболке.

— Отпусти, Утенок.

Длинные ресницы поднялись, и в янтарных глазах я увидел такое же жгучее, живое, яростное желание, что горело во мне самом. Оно едва не сбило меня с ног.

— Трус, прям как цыпленок, — прошептала она, голос был густым от эмоций и переплетенного с ними вожделения. — Хотя нет… куры как раз-таки очень настойчивы, когда хотят чего-то. Они не отступают. Ты скорее корова… плетешься в сторону при первом признаке опасности.

— И ты — эта самая опасность? — слова вырвались прежде, чем я успел их сдержать. Грубые, сердитые — потому что оба мы знали правду. Она и была опасностью. Всегда.

Она дразнила меня поднятой бровью, взгляд ее упал на мои губы. Желание сжигало меня изнутри. Разве она не понимала, сколько мне стоит сдерживаться? Не требовать ее. Не принимать все те немые приглашения, что она столько лет посылала? Я не был чертовым трусом. Мне приходилось прилагать больше усилий, чем на любом задании, чтобы каждый раз отталкивать ее, когда мы оказывались так близко.

— Должна быть очень опасной, если могу заставить «морского котика» бежать, — выдохнула она.

Я не понял, кто из нас двинулся первым или это была сама гравитация, притянувшая нас друг к другу. Но наши губы оказались так близко, что, если бы я хоть что-то сказал, они бы соприкоснулись.

Страх холодной волной прошелся по мне. Страх, что я проиграл эту битву. Что больше не смогу бороться. Но я не двинулся. Не сделал тот последний вдох, который стал бы началом поцелуя. Я просто смотрел, тонул в голоде ее глаз, пока каждая клетка моего тела умоляла меня погрузиться в них. В нее. Взять то, что всегда было для меня запретным.

Кроме того, она не моя.

Она. Не. Моя.

Она закрыла глаза, разжала пальцы, отпустила меня и снова поставила между нами расстояние. И я поймал себя на том, что ненавижу эти жалкие сантиметры, хотя мгновение назад боялся нашей близости.

— Не волнуйся, Лягушонок, — сказала она, — я поклялась, что больше никогда не дам тебе шанса меня отвергнуть. Так что не считай это приглашением. Ты свободен. Навсегда.

Я ненавидел это. Почти так же сильно, как пустоту между нами. Я не хотел быть свободным. Я хотел быть на крючке, болтаться на леске, которую держит только она. Я хотел, чтобы она тянула меня к себе, сантиметр за сантиметром.

Но я все равно не двинулся. Мое тело, разум и сердце сражались друг с другом.

Взять ее. Оставить ее. Полюбить ее.

И именно последняя мысль заставила меня резко отпрянуть.

Полюбить? Какого черта?

Я ведь любил ее. Как любят семью. Друзей. Людей, которые важны тебе.

И, возможно, иногда, в темных закоулках моего сознания, я думал, что могло быть нечто большее… до того, как клятвы и честь остановили меня от того, чтобы взять то, что она предлагала.

Любовь, как у моих родителей или у ее отца с Сэди, — это не то, что я мог бы иметь с Фэллон. Не только потому, что такая всепоглощающая, вечная любовь — редкость, но и потому, что я не мог бы оставить семью одну, пока сам уходил бы воевать на войне, о которой никто на свете даже не подозревал.

Я снова сделал то, что всегда делал, — отошел, убедив себя, что поступаю правильно, что это и есть настоящий героизм. Но, уходя из ее комнаты и закрывая за собой дверь, я впервые подумал, что, возможно, она была права.

Я и правда трус. Чертов трус.