Мой кавказский друг мужа

Глава 15

РУСЛАН

Руль леденит пальцы, а на внутренней стороне бедра до сих пор фантомно горит её кожа, там, где я прижимал её к себе всего час назад. Я рассекаю неоновые артерии ночной Москвы, но перед глазами стоит не город, а отражение двух сплетённых тел в погасшем мониторе серверной. Её крик, сорвавшийся на пике, до сих пор вибрирует где-то под рёбрами, перекрывая ровный гул двигателя.

Моя.

Выдохнутое в полумраке слово оказалось чем-то большим, нежели простой констатацией обладания, оно стало клеймом, которое предназначалось ей, а в итоге заклеймило меня.

Я, Руслан Асланов, стратег, для которого эмоции всегда были лишь переменной в уравнении, а привязанность главной уязвимостью, безоговорочно проиграл. Я позволил этой женщине с глазами цвета грозового неба проникнуть за периметр моего цинизма, переписать все протоколы безопасности в голове, и теперь её запах, эта смесь озона после грозы и раскалённого металла, въелся в обивку сидений, в ткань рубашки, в саму кожу. Её вкус до сих пор горит на губах, сводя с ума, а иррациональное, первобытное чувство абсолютной принадлежности заставляет меня до боли сжимать руль, пока не заноют суставы. Десять лет я возводил вокруг себя неприступные стены, которые Ника играючи разнесла в пыль всего за пару недель.

А теперь я еду на доклад к Сергею. К единственному человеку в этом мире, которого я могу назвать братом. Еду, чтобы солгать ему в лицо.

Впервые за все эти годы.

Мне придётся нарушить главное правило нашего мира, где ложь подобна трещине в фундаменте, и собственноручно пробить эту брешь, потому что правда в данном случае куда опаснее.

Разве я могу раскрыть ему, что не просто нашёл ценный актив, а потерял из-за неё голову, одержимый, словно наркоман, и трахаю её на серверных столах и в своей постели, позволив втянуть нас в прямую конфронтацию с Вороновым?

За пеленой страсти Сергей увидит лишь слабость и уязвимость, фатальное повторение его собственной ошибки по имени Алина, после чего, движимый холодным прагматизмом, а не злостью, он заберёт у меня Нику, чтобы изолировать, использовать и выбросить как отработанный материал, защищая структуру и оберегая меня от самого себя.

Отдать её невозможно, и одна лишь мысль об этом заставляет кровь вскипать животной яростью, застилая мир красной пеленой, ведь она моя, и эта истина не подлежит обсуждению даже с Ковалевым.

Бесшумный лифт возносит меня на вершину мира, в стеклянный аквариум пентхауса Сергея, где у панорамного окна застыла его фигура, вылитая из стали и одиночества. Повернувшись ко мне спиной, он смотрит на копошащийся внизу город, сжимая в руке бокал с виски, и я кожей чувствую исходящее от него застывшее напряжение.

— Ты поздно, — произносит он, не оборачиваясь. Голос тихий, но в нём слышна въевшаяся усталость. Последствия истории с Алиной до сих пор фонят в его жизни, как радиация.

— Были дела, — отвечаю, проходя к бару и наливая себе воды. Алкоголь сейчас противопоказан. Мне нужна кристальная ясность ума.

Когда он наконец поворачивается, его пронзительные голубые глаза впиваются в меня для быстрой оценки, которая длится на пару ударов сердца дольше необходимого. Он делает шаг, сокращая дистанцию, и я чувствую, как напрягаются мышцы вдоль позвоночника, но он замирает на расстоянии вытянутой руки, лишь слегка склонив голову и почти по-звериному втягивая носом воздух.

— От тебя женщиной пахнет, Руслан, — говорит он тихо, и уголок его рта едва заметно кривится. — И это не парфюм из магазина. Это запах… охоты.

Первый удар. Прямо в цель. Он уже всё почуял. Запах женщины, адреналина и лжи.

— Почти угадал, — делаю глоток, но ледяная вода не гасит огня. — Я нашёл способ подобраться к Воронову.

Насмешливое выражение исчезает с его лица. Он ставит бокал на стол, и всё его тело подаётся вперёд. Расслабленность испаряется, сменяясь хищной сосредоточенностью.

— Говори.

Начинаю говорить, выкладывая безупречно выстроенную легенду о Нике Волковой, её муже-предателе и гениальных способностях. В этой истории каждое отдельное слово является правдой, вот только сложенная из них картина представляет собой грандиозную ложь. Я говорю о ней как об инструменте, называю «ценным активом», и стоит мне произнести это казённое слово, как перед глазами вспыхивает её лицо в тот момент, когда она кончает. Её глаза, потемневшие от страсти, намертво вцепившиеся в мои, и в них нет ничего, кроме меня. Сглатываю вязкую слюну, но голос не дрожит.

— Она мотивирована местью мужу, её легко контролировать. Она даст нам прямой доступ к внутренним системам Воронова. Это наш шанс сыграть на опережение, — заканчиваю, глядя ему прямо в глаза. Годы тренировок держат моё лицо непроницаемой маской.

Молча подойдя к столу, Сергей берет в пальцы хрустальную шахматную фигурку чёрной королевы и принимается задумчиво вращать её.

— Ещё одна женщина, — произносит он, и слово эхом отдаётся в огромной гостиной. — Ещё одна обиженная женщина, якобы жаждущая мести. История повторяется, брат. Только в главной роли теперь ты.

— Алина была солдатом. Эта — гражданская, которую предали. У неё личный мотив. Это надёжнее, — парирую холодно.

— Надёжнее? — в его голосе звенят насмешливые нотки. — Или опаснее? Личные мотивы непредсказуемы. Где гарантия, что она не троянский конь?

— Гарантия — это я, — отвечаю, и от этих слов во рту появляется привкус меди. — Я её веду. Каждый шаг под контролем.

Сергей ставит королеву на доску. Щелчок хрусталя о стекло режет тишину и бьёт по нервам.

— Ты кажешься слишком… вовлечённым. В твоих глазах азарт, которого я давно не видел. — Его взгляд впивается в меня. — Она хороша, Руслан? Она стоит того, чтобы врать мне в глаза?

Его слова обрушиваются ледяным ушатом, заставляя замереть, и в памяти против воли взрывается калейдоскоп ощущений, воскрешая ее впивающиеся в спину ногти, тихий стон в момент обладания и влажные губы на моей шее, отчего желваки на скулах начинают перекатываться под кожей.

— Она гений, — цежу я. — У неё нестандартное мышление. Способна взломать что угодно. Такой игрок нам нужен на доске.

— На доске, — повторяет он задумчиво. — Ты поэтому и опоздал? Играл с ней в шахматы?

Ощущаю, как его взгляд буравит меня. Он не отступает, он давит.

— Я проверял её лояльность. Она сделала ход, подтверждающий её намерения. Вышла на прямой контакт с Вороновым. Объявила ему войну от своего имени.

— Что? — Сергей резко выпрямляется. — Ты позволил ей это сделать? Без моего одобрения? Ты понимаешь, что натворил, Руслан? Ты вывел на поле неконтролируемого игрока!

— Наоборот! — повышаю голос, входя в роль. — Теперь Воронов сосредоточится на ней. Он будет считать её одиночкой, сумасшедшей мстительницей. Он не увидит за ней нас. Она станет нашим громоотводом и нашим тараном. Это авантюра, но игра стоит свеч.

Мы смотрим друг на друга, два волка, два брата, разделённые только что возведённой мной стеной лжи, и я вижу, как в его глазах разворачивается мучительная борьба, где острое недоверие сталкивается с въевшейся в кровь привычкой полагаться на мой холодный расчёт.

Он медленно кивает.

— Хорошо. Ты всегда был лучшим стратегом. Но на этот раз цена ошибки слишком высока. Я хочу её видеть.

В груди всё обрывается. План сработал, и одновременно запустился обратный отсчёт до катастрофы.

— Завтра, — говорю. — Я организую встречу.

Сергей подходит вплотную. Кладёт руку мне на плечо, хватка стальная.

— Будь осторожен, брат, — говорит он серьёзно, глядя мне в глаза. — Не совершай моей ошибки. Женщина, которая зажигает в тебе азарт, — самая опасная из всех. Она может сжечь тебя дотла. Убедись, что это ты держишь в руках цепь, а не она держит палец на детонаторе.

Он отпускает меня и отворачивается к окну. Аудиенция окончена.

Выхожу из пентхауса с ощущением дикой усталости, будто всю ночь разгружал вагоны. Внутри пустота и холод. Я солгал и предал его доверие... ради неё.

В машине я достаю телефон. Набираю её номер. Нужно подготовить её к завтрашней аудиенции. К встрече с монстром, который страшнее Воронова. Вбить в её прекрасную, упрямую голову, что в мире Сергея Ковалёва нет места партнёрству. Есть только власть и подчинение.

И пока гудки в трубке тянутся в вечность, я с отчётливостью удара под дых осознаю правоту Сергея. Я уже не контролирую цепь. Я могу лишь молиться, чтобы она не нажала на кнопку.