Мой кавказский друг мужа

Глава 24

НИКА

Пустота. Бескрайняя, бездонная, лишённая времени и пространства. Я словно растворяюсь в этой тягучей тьме, неспешно скольжу в её глубинах, где не существует ни звуков, ни света, ни мыслей. Здесь нет ни верха, ни низа, лишь тишина, густая, как смола, обволакивает меня со всех сторон.

Это состояние странно умиротворяет. Я замираю, как будто на краю между бытием и забвением, как стёртый сектор на старом диске, который ещё можно восстановить, но который сам об этом и не подозревает.

Постепенно пространство наполняется равномерным, механическим ритмом, который звучит так монотонно и размеренно, что начинает действовать на нервы, словно бесконечный, настойчивый стук, от которого невозможно отмахнуться.

Бип... бип... бип...

Он просачивается в мою пустоту, как вода через трещину в плотине — настойчиво, громко, пока не заполняет собой всё. И вместе с ним приходит ощущение: я существую. Я где-то есть. У меня есть тело, лежащее на чём-то твёрдом, и с этим телом что-то не так.

Третьей накатывает тяжёлая боль, будто по венам вместо крови течёт расплавленный свинец. Она окутывает тело плотным коконом, проникая в каждую клетку, заставляя их пульсировать в унисон с глухими ударами сердца, и я больше не могу различить, где заканчивается её холодная хватка и начинаюсь я сама.

Бип... бип... бип...

Знакомый звук медленно пробивается сквозь пелену туманных мыслей, будто откуда-то издалека доносится размеренное биение. Щелчок осознания обрывает цепь смутных образов, и я понимаю, что это кардиомонитор. Больница. Мое сердце продолжает стучать. Я жива.

Жива.

Слово всплывает из темноты, оставляя странное послевкусие. Жива. Почему я удивлена? Часть меня ожидала другого исхода.

Пытаюсь открыть глаза, но веки кажутся тяжелыми, будто отлиты из свинца, а мышцы лица словно закованы в цепи усталости, накопленной за десятки бессонных ночей. Собираю остатки сил, чтобы преодолеть сопротивление собственного тела, как будто пробиваюсь через невидимую стену, надежно защищающую что-то недостижимое.

Первая попытка заканчивается неудачей, но я не сдаюсь. Вторая приносит крошечный просвет, через который тут же льёт ослепительный поток света, мгновенно обжигающий мою сетчатку и заставляющий вновь зажмуриться.

Нет. Чёрт возьми. Ты Вероника Соколова, и ты не сдаёшься.

Медленно, с трудом приоткрываю глаза. Мир вокруг словно расплывается туманной пеленой, но постепенно очертания начинают приобретать ясность. Надо мной нависает стерильно-белый потолок, разделённый на квадраты подвесной конструкции. Лампы дневного света заливают всё вокруг безжизненным сиянием. Справа стоит стойка с капельницей, тонкая трубка тянется от неё к моей руке. Слева мерцает монитор, равномерно выводя на экран зелёную линию, которая в такт моему сердцебиению рисует плавные горы и долины.

Бип... бип... бип...

Вот ты где, маленький мерзавец.

Пытаюсь пошевелить правой рукой. Пальцы отзываются с задержкой. На указательном — прищепка пульсоксиметра, вцепившаяся в фалангу и мерно мигающая красным. На тыльной стороне ладони пластырь скрывает иглу катетера. Кожа вокруг саднит.

С трудом поворачиваю голову, ощущая, как боль прокатывается по шее, заставляя мышцы протестовать, а в глазах на мгновение темнеет. Упрямство, словно внутренний мотор, подталкивает меня двигаться дальше, несмотря на сопротивление собственного тела. Мой взгляд останавливается на стеклянной стене, за которой находится он.

Руслан.

Руслан сидит в кресле, откинув голову, с закрытыми глазами, а его ноутбук едва держится на коленях, угрожая вот-вот соскользнуть на пол. Тёмно-синяя рубашка, вся измятая, словно он в ней спал, с расстёгнутым воротом и закатанными рукавами, обнажает его предплечья, на которых видны мои следы — желтеющие синяки от ногтей.

Тёмная щетина покрывает его челюсть, придавая лицу усталое, почти истощённое выражение. Сейчас он похож на здание, пережившее землетрясение: с виду стены ещё стоят, но внутри всё давно разрушено и завалено обломками.

Его правая ладонь прижата к стеклу, пальцы согнуты, словно пытаются дотянуться до меня.

Горло сжимает так, будто внутри разгорается пульсирующий комок, который не поддаётся ни логике, ни объяснениям. Не боль и не страх, а нечто необъяснимое, для чего у меня попросту нет подходящего кода или надёжного защитного протокола. Жжение в глазах становится невыносимым.

Он здесь.

Во рту пересохло, язык словно приклеился к нёбу, дыхание тяжелое и неестественное. В горле ощущается что-то чужеродное, пластмассовое, будто меня лишили возможности дышать самостоятельно.

Интубационная трубка, подключённая к аппарату искусственной вентиляции лёгких, с каждым механическим толчком заполняет мои лёгкие воздухом, лишая свободы даже в таком простом, казалось бы, процессе, как вдох. Кто-то решил, что я больше не справлюсь сама.

Ирония: я всю жизнь доверяла машинам больше, чем людям, и вот машина дышит за меня.

Меня накрывает паника. Тело, привыкшее к контролю, не подчиняется. Я не могу говорить, не могу нормально дышать, не могу пошевелить ногами. Руки опутаны проводами.

Монитор реагирует мгновенно: бип-бип-бип-бип-бип. Зелёная кривая скачет, цифры пульса взлетают: 78... 92... 104... 118...

Стоп. Дыши, идиотка.

Дышать — это больше не мое решение, а обязанность, возложенная на меня машиной, следящей за ритмом моего тела, диктующей ему свои законы. Потеря контроля над таким простым и естественным процессом вызывает чувство ужаса, сравнимого разве что с глубочайшим предательством или моментом, когда ты встречаешь взгляд, полный ледяного равнодушия, и понимаешь, что тебя видят лишь как инструмент.

Воронов.

Воспоминания обрушиваются лавиной данных, которые мой мозг пытается рассортировать.

Лофт Руслана. Экраны в темноте. Чёрный ход в системе Воронова. Видеообращение: «Здравствуй, Вероника. Я ждал, когда ты вернёшься домой.» Прощальная ночь с Русланом. Отчаянность, с которой мы цеплялись друг за друга. Ожидание, пока он уснёт. Отключение камер. Побег. А потом — Воронов. Его кабинет. Вкрадчивый голос. Чай с мелиссой. И мир, который начал расплываться, таять...

Он отравил меня. Ублюдок.

Монитор заходится в истерике. Краем глаза я вижу, как за стеклом вздрагивает Руслан. Его глаза распахиваются, рука соскальзывает со стекла, ноутбук с грохотом падает на пол.

Наши взгляды встречаются.

Стекло между нами кажется одновременно прочным, как броня, и хрупким, готовым вот-вот треснуть под тяжестью его взгляда. Лицо меняется, в глазах отражаются тени бессонных ночей и щемящего страха. Он подаётся вперёд, прижимая обе ладони к прозрачной преграде, словно пытаясь преодолеть её силой воли.

Его отчаянный взгляд прожигает меня насквозь, как у человека, который внезапно находит долгожданный источник воды посреди безжизненной пустоши.

Так смотрят на чудо, боясь моргнуть.

Его губы шевелятся. Я не слышу, но читаю. Навык, которому научили в организации Воронова.

«Ника.»

Два слога, четыре буквы. В звуке его голоса заключено всё то, что он никогда не решится сказать.

Медленно отрываю руку от матраса, едва поднимая её на несколько сантиметров. Пальцы дрожат, словно у охваченного лихорадкой, предательски выдавая моё внутреннее смятение. Это чувство унижает меня, злит до ярости, заставляет ненавидеть собственное тело за его слабость. Но несмотря на это, я всё же поднимаю руку повыше и прижимаю ладонь к холодному стеклу, когда напротив возникает его рука.

Стекло холодное, и его ладонь замирает всего в сантиметре от моей, оставляя тонкую преграду между нами, которая, кажется, тянется в бесконечность.

Руслан резко вскидывается, его движения, всегда точные и расчетливые, теперь приобретают оттенок лихорадочной паники. Он бросается к двери, затем к стеклу, лишь на мгновение задерживается в нерешительности и снова поворачивается к двери. Голос гремит в коридоре, выплёскивая приказы, от которых явно не терпится избавиться. Какой бы приказ он ни отдавал, тот, кто осмелится не подчиниться, навсегда запомнит последствия.

Дверь в мою палату распахивается. Входит худощавый мужчина с седой бородкой, за ним — медсестра.

— Вероника, — голос мужчины спокоен, и я цепляюсь за этот голос, как за спасательный круг. — Вы в безопасности. Вы в клинике. Меня зовут Леонид Аркадьевич, я ваш лечащий врач. Не пытайтесь говорить, у вас трубка. Мы извлечём её, когда дыхание станет стабильным. Моргните дважды, если понимаете.

Моргаю. Раз. Два.

Он кивает, и в уголках его глаз появляются морщинки от сброшенного напряжения.

— Хорошо. Очень хорошо. Вы провели в коме чуть больше двух суток. Показатели стабильны. Сейчас мы извлечём трубку. Будет неприятно, но быстро. Готовы?

Моргаю дважды. Хотя «готова» — сильное преувеличение.

Леонид склоняется, проверяя мои зрачки фонариком. Морщусь, но не отворачиваюсь.

— Рефлексы в норме. Убираем.

Резкая вспышка боли в горле, спазм в груди. Секунда унизительной беспомощности, но потом — воздух. Первый жадный, хриплый вдох, который обжигает лёгкие, но принадлежит мне.

За стеклом Руслан стискивает кулаки. Он чувствует этот спазм вместе со мной.

Но воздух наконец наполняет мои лёгкие, заставляя их медленно расправляться, словно паруса, ловящие первый порыв ветра. Делаю глубокий вдох, позволяя жизни вернуться в тело, и выдох, хриплый, неровный, но по-настоящему мой.

— Не торопитесь, — Леонид подносит к губам стакан с водой. Делаю глоток через трубочку. Тёплая, безвкусная вода кажется божественной. Горло, саднящее после трубки, немного отпускает.

— Что... — едва слышный голос... — Что случилось?

— Ваш организм дал острую реакцию на седативный препарат. Вас доставили в критическом состоянии.

— Кто... доставил?

Леонид бросает взгляд на стеклянную стену.

— Руслан Асланов. Он не покидал клинику с момента вашего поступления. Двое суток.

— Он может войти?

Леонид качает головой.

— Мне нужно проверить ваши когнитивные функции. Потом переведём вас в обычную палату.

— Когнитивные функции, — повторяю, и в голосе прорезается подобие моего сарказма. — Вы левша, носите обручальное кольцо на правой руке — вдовец или разведён. А Руслан за стеклом не спал минимум сорок часов: зрачки расширены, координация нарушена. Достаточно?

Леонид смотрит на меня, снимает очки, протирает их и надевает обратно.

— Когнитивные функции в полном порядке.

Он задаёт ещё несколько вопросов. Отвечаю хрипло, но правильно.

— Вероника, — говорит он наконец, — вам очень повезло. Ещё час — и мы бы не разговаривали. Тот, кто это сделал, скорее всего, не хотел летального исхода. Но он не знал о вашей реакции, и...

— Типично для Воронова, — перебиваю, и горло сжимается от ярости. — Он всегда считал, что знает всё, но забыл одну деталь в моём досье.

— Вам нужно отдыхать. Я распоряжусь о переводе. Там не будет стекла.

— Спасибо, — слова дерут горло.

Леонид кивает и выходит. Медсестра остаётся, но я её не замечаю. Мой взгляд прикован к Руслану. Он стоит, прижав ладони к стеклу, его губы шевелятся. Я читаю: «Ты проснулась. Ты проснулась. Господи, ты проснулась.»

Поднимаю свободную руку и снова прижимаю к стеклу. Мои пальцы дрожат. Его — тоже.

Два дня он сидел здесь.

Горячая капля скатывается по щеке. Я, Вероника Соколова, хакер с татуировкой «Trust no one», плачу, глядя на мужчину через стеклянную стену.

Время снова теряет форму. Наконец — движение. Входят двое санитаров с каталкой.

— Переводим, — объявляет Леонид. — Состояние стабильное.

— Я полна сюрпризов, — хриплю.

Перекладывание на каталку — ад. Каждое движение отдаётся болью. Тело протестует против чужих прикосновений. Молчу, закусив губу.

Каталка выезжает в коридор. Свет здесь мягче. Потолок плывёт над головой.

Палата похожа на номер в дорогом отеле. Широкая кровать, кресло у окна, букет белых роз на тумбочке. Рядом термос и нетронутый бутерброд.

Меня перекладывают, подключают монитор. Тот же бип-бип-бип, но тише.

— Через пять минут пущу посетителя, — говорит Леонид. — Если хотите.

— Если я скажу «нет», он всё равно войдёт, — отвечаю. — Он не принимает отказы.

— Я заметил. Пять минут. И, Вероника... я рад, что вы проснулись.

— Я тоже.

Как только дверь за ним закрывается, комната погружается в тишину. Остаюсь одна, распластанная на постели, словно выброшенная на берег волна. Пять минут тянутся бесконечно, каждая из них давит, словно слоистое одеяло, которым меня накрывает эта пустота. Лежу неподвижно, словно пытаюсь собрать осколки себя, разбросанные по комнате вместе с остывшими эмоциями.

Кто я сейчас? Та Ника, что сбежала к Воронову? Та идиотка, что решила в одиночку переиграть манипулятора? Или женщина, ждущая мужчину, чьё присутствие — единственное, что имеет значение?

Trust no one.

Татуировка на предплечье. Правило, защищавшее меня от всех.

Быстрые шаги в коридоре. Дверь открывается.

Он стоит на пороге. Руслан Асланов, серый кардинал, мастер манипуляций, — и выглядит так, будто его самого вытащили из комы. Помятая рубашка, щетина, круги под глазами. В руке — зажигалка, которую я забрала в ту ночь. Он сжимает её так, словно она удерживает его на ногах.

Мы смотрим друг на друга. Три метра больничного линолеума кажутся одновременно бесконечностью и ничем.

— Ты выглядишь неважно, — говорю, и мой сиплый, хриплый голос заставляет его... скривиться?

Он преодолевает разделяющее нас расстояние с пугающей сдержанностью, превращая каждое движение в битву с желанием сорваться на бег, и лишь когда матрас прогибается под его весом, а горячие пальцы находят мою ладонь, маска ледяного спокойствия дает трещину.

Меня накрывает густая и дурманящая волна его запаха, в котором ноты сандала и горького кофе смешиваются с резким ароматом адреналина, действуя на сознание сильнее любого наркотика. Я жадно впитываю тактильные ощущения, считывая подушечками пальцев жесткие мозоли, старый шрам на костяшке и тот бешеный ритм пульса, который грохочет в его венах громче любых слов.

— Ты... — начинает он, и голос срывается. Сглатывает. — Ты...

— Жива, — заканчиваю за него. — Удивительно, правда? Учитывая мой талант вляпываться в неприятности.

Его пальцы сжимаются сильнее, почти до боли. Я не отдёргиваю руку.

— Леонид сказал, ты сидел здесь два дня, — хриплю.

— Три, — поправляет он, и его голос глух, будто каждое слово приходится выдирать клещами. — Считая сегодня.

— Три дня без сна? Ты в курсе, что после семидесяти двух часов без сна начинаются галлюцинации? Может, я — одна из них.

— Если ты галлюцинация, — он наклоняется, и я чувствую его дыхание, — то самая язвительная и невыносимая в истории психиатрии.

— Считаешь это комплиментом?

— Конечно.

Его свободная рука невесомо касается моей щеки. Пальцы проводят по скуле и замирают на шее, где бьётся пульс. Словно проверяя, что я настоящая. Его прикосновение — нежное, почти невесомое, так не похожее на его обычную собственническую хватку, что у меня снова щиплет глаза.

Не плачь. Хватит.

— Я думал, ты умрёшь, — говорит он тихо. В этих четырёх словах — весь страх, вся ярость, всё отчаяние, вся любовь, которую он не умеет выражать.

Голос срывается, и он утыкается лбом в мою ладонь. Его плечи вздрагивают.

— Я тоже, — отвечаю честно. — Там, в темноте... было тихо.

Его челюсть сжимается, на виске пульсирует жилка.

— Воронов, — произносит он, и имя звучит как приговор.

— Да.

— Он отравил тебя.

— По сути — усыпил. Моя реакция — незапланированный бонус. Даже кукловоды не читают мелкий шрифт.

— Не смешно, — в его голосе прорезается сталь. Тот Руслан, от которого я хотела сбежать. Тот, с кем решила остаться.

— Я знаю, но если я не буду шутить, я начну кричать.

Он молчит. Большой палец рисует круги на моей ладони. Простое движение, успокаивающее лучше любого седативного.

— Я сбежала к нему, — говорю, потому что это нужно сказать. — Отключила камеры и сбежала, как последняя идиотка.

— Ты хотела защитить меня, — он констатирует, без обвинения, только усталость.

— Я хотела закончить это сама. Думала, что смогу переиграть его. Использовать его ловушку. Я... — голос срывается. — Я была самонадеянной дурой.

— Была, — соглашается, и я понимаю, что именно его безжалостная честность сейчас необходима мне больше всего на свете, ведь я ищу не притворного утешения, а исключительно правды.

— Ты злишься.

— Злюсь? — криво улыбается. — Ника, «злюсь» — когда опаздывают навстречу. То, что я чувствую, когда думаю, что ты ушла к Воронову одна, без прикрытия... — обрывает себя, скрипнув зубами. — Для этого нет слова. Во всяком случае, цензурного.

— Попробуй нецензурное.

— Ты чуть не умерла, — его слова падают тяжело. — Когда я нашёл тебя... ты была холодная. Синие губы, нитевидный пульс. Я нёс тебя до машины, как тряпичную куклу. И не знал, довезу ли.

Он отворачивается, но я успеваю заметить влажный блеск в его глазах.

Сжимаю его руку, как могу. Он поворачивается.

— Я здесь, — говорю. — Я жива. И никуда не ухожу.

Смотрит на меня, и в его глазах — целая война. Облегчение против ярости, нежность против страха.

— Условие, — говорит он наконец.

— Какое?

— Ты больше никогда — слышишь? — никогда не делаешь ничего подобного. Не играешь в героя. Не решаешь за нас обоих. Если есть угроза, решаем вместе. Хочешь пойти к Воронову — берёшь, чёрт возьми, меня с собой.

— Ультиматум?

— Условие. Ты же любишь условия.

Вглядываюсь в каждую черточку его изможденного лица, отмечая проступившую щетину и воспаленный блеск глаз, и с пугающей ясностью осознаю, что люблю его той самой иррациональной и разрушительной любовью, которая безжалостно ломает любые защитные алгоритмы и толкает на совершение самых идиотских и фатальных поступков.

— Принимаю. С одной поправкой.

— Какой?

— Ты идёшь спать прямо сейчас. В этом кресле, на полу — плевать. Ты спишь. Иначе кто будет выдвигать мне ультиматумы?

Уголок его рта дёргается в знакомой ироничной ухмылке.

— Ультиматум?

— Условие.

Склоняется, прижимаясь губами к моему лбу, и его горячее, дрожащее от облегчения дыхание на коже окончательно рушит мои барьеры, позволяя слезам течь свободно, словно моя внутренняя система только что завершила критическую перезагрузку с полным восстановлением всех данных.

— Спи, — шепчу. — Я никуда не денусь. Обещаю.

Руслан опускается в кресло, не отпуская моей руки. Пальцы переплетаются с моими. Хватка крепкая, как у человека над пропастью.

— Если что-то изменится...

— Я разбужу тебя криком. Или брошу капельницей.

— Капельница, — бормочет он, и глаза закрываются. Напряжение уходит из его тела. Три дня без сна берут своё.

Его рука всё ещё держит мою.

Лежу, слушая два ритма: писк монитора и его дыхание. Два паттерна, работающие в параллели.

За окном светлеет. Лучи солнца ложатся на пол тёплыми полосами. Розы пахнут сладко, их аромат смешивается с запахом антисептика и кофе.

Чувствую, как теплое дыхание обдает мою кожу, и осознаю: я жива, я здесь, и рядом со мной находится человек, который терпеливо ждал этого мгновения.

Смотрю на его спящее, уязвимое лицо и думаю, что татуировку пора обновить. Дополнить. Рядом с «Trust no one» набить ещё одну строчку кода.

Что-нибудь вроде «Except him.»

Кроме него.

Закрываю глаза. Монитор продолжает свою песню.

Бип... бип... бип...

Звук больше не кажется раздражающим, он обволакивает мягкой нежностью, словно колыбельная, несущая тихое обещание покоя. Крепче сжимаю его пальцы, чувствуя в этом прикосновении тепло и уверенность, и медленно погружаюсь в сон.