Мой кавказский друг мужа

Глава 5

НИКА

Всего за семьдесят два часа жизнь, которую старательно склеивала из обломков, обратилась в горстку пыли, превратив мою квартиру в место преступления.

На паркете россыпью лежат фарфоровые осколки любимой кружки, которую я в приступе бессильной ярости швырнула в стену прошлой ночью, когда Артём снова написал о деловой встрече и не явился ночевать. Оглушительную тишину моего рухнувшего мира прорезал звонкий треск. Я не плакала, ведь слёзы это удел скорбящих, а я начала готовиться к войне.

В соседней комнате спит Артём, мой муж, человек, чьё ровное дыхание когда-то меня успокаивало, а теперь провоцирует приступы тошноты, поднимающейся от самого живота. Я слышу его безмятежное сопение и почти физически ощущаю, как мои пальцы, те самые, что сейчас с лихорадочной скоростью порхают над клавиатурой, вскрывая его жизнь, словно зашифрованный архив, сжимаются на его шее.

Он спит сном праведника, которому завтра снова нужно быть свежим и обаятельным для своих «партнёров», не подозревая, что «завтра» для него уже не наступит, по крайней мере, не в том виде, к которому он так привык.

Я боялась узнать правду о его изменах, потому что в паническом ужасе цеплялась за эту жалкую, хрупкую иллюзию стабильности, и какая же я была круглая, непроходимая идиотка, боявшаяся сквозняка, пока стояла в самом эпицентре торнадо.

Руслан Асланов дал мне нить, а я дёрнула за неё без колебаний, и теперь захлёбываюсь в липком, вонючем дерьме, которое три года наивно называла своим браком.

Артем методично сливал Воронову информацию о моих привычках, страхах и системах защиты, превратив нашу постель в стол для переговоров, а меня в главный лот на аукционе предательства, цена которому составила тридцать сребреников, аккуратно переведенных на кипрский офшор.

Каждая найденная улика, каждая строчка его циничной переписки ощущается как раскалённое клеймо, выжигающее из меня последние остатки той глупой девчонки, что когда-то поверила в пошлую сказку о «нормальной жизни».

Иллюзия нормальности рассыпалась в прах, оказавшись лишь ложью, тщательно сконструированным обманом для слабых, который я больше не желаю слушать. Я не иду просить о помощи, я иду продавать душу дьяволу, и, чёрт возьми, собираюсь выторговать за неё самую высокую цену, какую только можно вообразить.

Ровно в десять утра я уже сижу за столиком у панорамного окна в безликом коворкинге, облачившись в свою броню на сегодня: чёрную шёлковую блузку, застёгнутую на все пуговицы, и идеально отглаженные брюки.

Плотный слой дорогого консилера, скрывающий под глазами тёмные круги от трёх бессонных ночей, превращает моё лицо в безупречную маску спокойствия, в идеальную фарфоровую куклу с тонкой, едва заметной трещиной через всё лицо.

Руслан появляется в 10:01, одетый в тёмные джинсы и кашемировый свитер цвета мокрого асфальта, за который можно было бы купить топовый сервер, и выглядит он обманчиво расслабленно, словно пришёл на встречу со старым другом. Но его глаза, тёмные и внимательные, сканируют меня с такой интенсивностью, что я ощущаю себя редкой бабочкой, пришпиленной к бархату коллекционером.

Руслан ставит на стол два бумажных стакана, один для себя, а второй — прямо передо мной, и это двойной эспрессо без сахара. Мой кофе.

Мои пальцы на столе инстинктивно сжимаются в кулак, потому что он знает, конечно, он знает. Ублюдок уже просканировал мою жизнь, от заказов в кофейнях до самых потаенных привычек, превратив свой маленький жест не в заботу, а в холодную демонстрацию силы, в безмолвное сообщение: «Я знаю о тебе всё».

— Выглядишь так, будто собираешься на похороны, — разрезает он тишину своим низким и бархатным голосом с едва уловимой насмешкой, пока садится напротив. — Надеюсь, не на мои.

— Это будут твои похороны, если потратишь впустую хоть минуту моего времени, — отрезаю, чеканя каждое слово с ледяным спокойствием, и не даю ему увидеть, как этот чёртов стаканчик с кофе выбил почву у меня из-под ног.

— Мне нравится твой настрой, — уголок его рта медленно ползёт вверх, и он откидывается на спинку стула, всем своим видом излучая незыблемую власть. — Слушаю.

Открываю свой кожаный блокнот, где за нацарапанными условиями скрывается моя жалкая, отчаянная попытка вернуть себе хотя бы видимость контроля.

— Первое. Алина. Мне плевать на вашего Ковалёва и его разбитое сердце. Ты лично гарантируешь мне её полную, абсолютную безопасность. От всех. Включая твоего босса.

— Я даю тебе слово, Ника, — он произносит моё имя так, словно пробует его на вкус, словно оно уже принадлежит ему, и что-то ледяное и острое скользит вдоль моего позвоночника.

— Второе. Мой муж. Ты даёшь мне всё, что у тебя есть на него, каждый файл, каждый скриншот, каждую запись. Я хочу не просто развестись — я хочу пустить его по миру, стереть. И мне нужна будет защита, когда он поймёт, кто его слил.

— С наслаждением, — в его глазах вспыхивает хищный, предвкушающий огонёк. — Считай это моим личным подарком. Мне он тоже никогда не нравился. Что ещё?

Делаю глубокий вдох, собираясь с силами для главного, самого важного удара, который должен очертить границы.

— Третье. Мы — партнёры. И только. Никаких личных отношений, никаких попыток залезть мне в голову или… куда-то ещё. Наше общение — строго в рамках дела, и как только всё закончится, мы больше никогда не увидимся.

Руслан молчит несколько мучительно долгих секунд, а потом его плечи вздрагивают в беззвучном смехе, который жалит унизительнее пощёчины. Наклонившись вперёд через стол, он вторгается в моё личное пространство, и воздух наполняется его запахом, терпким бергамотом и дорогой кожей с ноткой чего-то неуловимо опасного.

— Скажи мне, Ника, — его голос падает до интимного, обволакивающего шёпота, от которого по коже рассыпается мелкая, предательская дрожь. — Кого ты боишься больше? Меня? Или того, что тебе может понравиться игра со мной?

Его вопрос бьёт под дых, вышибая воздух, и я чувствую, как по щекам расползается предательский жар. В груди закипает глухая ненависть к его проницательности и к себе за эту унизительную слабость, за то, что моё собственное тело меня предаёт, отзываясь на его близость, на его голос, на тот животный магнетизм, который я не в силах контролировать.

— Я боюсь совершать ошибки, — выдыхаю, вцепившись ногтями в твёрдую обложку блокнота так, что на коже остаются вмятины.

— Слишком поздно, — его взгляд падает на мои губы, и я инстинктивно их облизываю. Ошибка. Его взгляд темнеет от едва скрываемого торжества. — Ты уже стоишь на минном поле, моя дорогая, и я — твой единственный шанс не взлететь на воздух. Так что давай без этого детского сада. Я принимаю твои условия, но у меня есть одно встречное.

— Какое? — с трудом проталкиваю слово сквозь пересохшее, онемевшее горло.

— Честность.

Ошарашенно смотрю на него. Честность? Он? Самая нелепая и циничная шутка, которую я когда-либо слышала.

— В нашем с тобой… партнёрстве, — он словно читает мои мысли, чуть растягивая слово «партнёрство». — Никаких секретов и недомолвок. Ты не пытаешься меня обмануть, а я не играю с тобой в игры за твоей спиной. Всё, что касается этого дела, — на столе. Ты слишком ценный актив, чтобы рисковать им из-за недоверия. Согласна?

Ловушка. Я это знаю, но он предлагает мне правду и защиту, а я жажду ее больше, чем спасения, и понимаю, что не могу, просто не имею права отказаться.

— Согласна, — выдавливаю, и это слово звучит как приговор.

Руслан протягивает мне руку через стол, и в этом жесте нет ничего дружелюбного.

— Тогда, партнёр, сделка заключена.

Вкладываю свою холодную ладонь в его. Его рука горячая, твёрдая, и он сжимает мои пальцы чуть сильнее, чем того требует деловой этикет. Большим пальцем он медленно, почти неощутимо, проводит по нежной коже у основания моего запястья, прямо по пульсирующей венке.

Миг его прикосновения растягивается в вечность, обращаясь не рукопожатием, а раскалённым клеймом, безмолвной заявкой на право собственности.

Вырываю руку, словно обожглась, и прячу её под стол.

— Когда начинаем? — спрашиваю, отчаянно пытаясь вернуть голосу твёрдость.

Руслан откидывается на спинку стула, берёт свой стакан и делает глоток, его глаза с откровенной насмешкой смотрят на меня поверх бумажного ободка.

— Первый платёж по нашему договору о честности, Ника, — говорит он медленно, смакуя каждое слово, как дорогое вино. — Мы уже начали. В тот самый момент, когда я заказал для тебя двойной эспрессо без сахара. И ты это знаешь.