Мой кавказский друг мужа

Глава 17

НИКА

Машина бесшумно скользит в полумрак подземного паркинга, а Руслан всё ещё держит мою руку, и это простое касание обжигает сильнее любой страсти, потому что ощущается как безмолвное обещание, которое он сам не знает, сможет ли сдержать. Он глушит двигатель, и в тусклом свете аварийных ламп его лицо превращается в гранитный профиль, где только тонкая синяя жилка, пульсирующая на виске, выдаёт скрытое напряжение.

Тишина между нами густая и липкая. В ней тонет всё, что мы не произнесли там, наверху, в стеклянном аквариуме Ковалёва. Слово «проект» до сих пор горит клеймом где-то под рёбрами.

Моё тело помнит его всего, без остатка. Каждое касание прошлой ночи, каждый укус, каждый шёпот, впечатанный в кожу. Мышцы сладко ноют, и я ловлю себя на том, что сижу чуть боком. Он не церемонился. Я тоже. Между бёдер до сих пор пульсирует фантомная память о его пальцах, его языке, о нём самом внутри меня.

— Ты в порядке? — произносит осторожно, обхватывая ладонью моё лицо. — Мне нужно уехать. Дела.

— Связанные с Ковалёвым?

— Связанные с тем, чтобы мы оба дожили до следующей недели.

Он отстраняется, и холодный воздух тут же впивается в опустевшее пространство между нами, а моё тело отвечает безмолвным протестом, отчаянно нуждаясь в его тепле, его весе и его запахе.

Соберись, Соколова. Ты не школьница.

— Иди, — бросаю, отворачиваясь к окну. — Я буду работать.

— Ника, — его голос останавливает меня. — То, что он сказал там... про «специалиста»...

— Я знаю.

— Нет, послушай, — он берёт мою руку, подносит к губам, целует каждую костяшку. — Когда всё закончится, я представлю тебя ему заново. Правильно. Как женщину, без которой я не дышу.

Не обещай того, чего не можешь выполнить, — кричит всё внутри, но я молчу.

— Иди, — повторяю. — Возвращайся живым.

Его губы касаются моих коротко, почти целомудренно, но этот мимолетный поцелуй обжигает сильнее всей нашей яростной схватки. На языке остается его вкус, в котором смешались крепкий кофе, мята и та едва уловимая горечь, что теперь навсегда будет принадлежать только ему. Он выходит, а я провожаю взглядом его широкую спину, пока она не исчезает в проёме лифтового холла.

Сижу неподвижно ещё несколько минут. Вдыхаю воздух, пропитанный его одеколоном. Провожу пальцем по пустому сиденью.

Соберись, блядь.

Лофт встречает привычным гулом серверов и холодным мерцанием индикаторов. Косуха летит на пол — кожа пахнет им, и это сводит с ума. Стягиваю ботинки, и босые ступни ощущают стылый бетон.

Прямиком в душ.

Кипяток обжигает плечи, смывая напряжение, но он бессилен против воспоминаний, которые въелись под кожу. Закрываю глаза, и прошлое наваливается с новой силой: его властные ладони на моих бёдрах, его резкие зубы на ключице, его хриплый голос, повторяющий моё имя словно запретную молитву. Я снова вижу, как этот мужчина, что командует убийцами и ворочает миллионами, опускается передо мной на колени и целует меня там до тех пор, пока я, вцепившись пальцами в его волосы, не срываюсь на крик.

Выхожу, закутавшись в полотенце, и иду к своему алтарю — командному центру, который Руслан оборудовал так, будто собирал персональный храм для капризной богини.

Три монитора оживают, заливая лицо призрачным светом. Пальцы привычно ложатся на клавиатуру, но я замираю.

Вчерашняя находка. Она ждёт. Тот самый «чёрный ход» в системе Воронова, замаскированный фрагмент кода.

После унизительной аудиенции, после этой ссоры с Русланом, после всего — мне нужны ответы.

Открываю вчерашние логи, и полотно кода разворачивается передо мной, словно подробная карта чужой души. Почти сразу я замечаю вплетённый в его структуру шифр, тот самый личный язык из цифр и символов, которому Воронов научил меня в первый же год нашей совместной работы. В памяти всплывает его тихий голос: «Для тех, кто понимает», и я снова вижу, как его глаза за стёклами очков блестят пугающим, нечеловеческим огнём.

И мертвенная чернота на мгновение поглощает экран, который тут же вспыхивает вновь, а из этого слепящего света на меня в упор смотрит лицо Геннадия Воронова.

Запись. Безупречное качество, студийный свет. Он сидит в своём кабинете, где когда-то хвалил меня за изящный взлом, где решал судьбы людей с лёгкостью, с какой заказывают кофе.

— Здравствуй, Вероника, — его мягкий, вкрадчивый тембр не изменился. Голос, от которого всегда хотелось бежать. — Я ждал, когда ты вернёшься домой.

Меня передёргивает, и я не поправляю медленно сползающее с плеча полотенце, ведь он не может видеть меня сквозь безжизненный экран записи. Однако это знание не спасает от ощущения его липкого и неприятного взгляда, словно прикосновение паутины.

— Три года, — продолжает Воронов, снисходительно наклоняя голову. — Ты играла в нормальность. Замужество, работа... Скучно, Ника. Ты создана для большего.

Для роли твоей личной шестерёнки в механизме разрушения.

— Но я терпелив. Я знал, что ты вернёшься. Ты не можешь иначе. В твоей крови — потребность взламывать, проникать, разгадывать. И вот ты здесь.

Пауза. В его взгляде мелькает азарт хищника.

— У меня есть информация об Алине.

Весь мир вокруг меня рассыпается в прах, и в этой тишине остаётся звучать лишь одно-единственное имя, моя Алина.

— Ты ведь за ней вернулась, правда? Не мстить. Её спасти. Твою сестру.

Три года поисков, неизвестности и молчания, которое я считала хорошим знаком.

— Она в опасности, Ника, — голос Воронова становится тише, интимнее. — Её ищут другие игроки. Очень серьёзные. Я могу её защитить. Могу сказать, где она.

С его губ слетает ложь, каждое слово которой ощущается смертельным ядом, искусно завёрнутым в шёлк.

— Но у всего есть цена, — он улыбается, и от этой улыбки по венам ползёт лед. — Моя цена — ты. Одна. Без своего нового... покровителя.

Наступившая пауза делает его взгляд почти осязаемым..

— Да, Ника, я знаю про Асланова. Знаю, что ты перешла на сторону врага. Знаю, что делишь с ним постель. Влюбилась? Это было бы так банально.

Банально? Да пошёл ты, старый ублюдок. Это такой сорт безумия, который тебе и не снился, пока ты там лакаешь свой чай с бергамотом.

— Приходи одна. Через сорок восемь часов, в место, которое ты найдёшь, если ещё помнишь меня. Придёшь — получишь информацию об Алине. Не придёшь — я перестану её защищать, а в этом мире, Ника, без защиты не выживают.

Он наклоняется к камере, и его глаза заполняют экран.

— Ты всё ещё мой лучший актив, моя девочка. И ты вернёшься.

Запись обрывается, экран гаснет, и в образовавшейся пустоте безмолвие серверной вдруг обретает вес, наваливаясь на плечи с тяжестью могильной плиты.

Руки дрожат. Я вцепляюсь в подлокотники кресла, чтобы унять их. Полотенце давно на полу. Я сижу голая перед мёртвыми мониторами, и стылая пустота лофта впивается в кожу.

Алина.

Три года назад я сделала всё возможное, чтобы помочь ей бесследно исчезнуть, а теперь Воронов заявляет о нависшей над ней угрозе. Я знаю, что он лжёт, потому что он никогда не говорит правды.

Но что, если нет?

Рассказать Руслану.

Мысль вспыхивает, как аварийная лампа. Логичная, правильная. Он защитит. Он...

Он запрёт тебя в этой башне и пойдёт сам, а Воронов ждёт именно тебя, и твоя неявка будет стоить Алине жизни.

Закрываю глаза, делаю глубокий, рваный вдох и медленно выдыхаю, пытаясь вытолкнуть из себя ужас, что сковал всё нутро.

Руслан сказал: «Я не могу тобой рисковать».

А я могу, ведь рисковать собственной жизнью, пожалуй, единственное, чему я по-настоящему научилась за все эти годы.

Он никогда тебя не простит.

Ты разрушишь всё, что между вами.

Ты можешь не вернуться.

Да. Да. Да.

Медленно опускаю руки на клавиатуру, где пальцы, повинуясь давно вшитому в них инстинкту, сами находят нужные клавиши. Мне дано сорок восемь часов, чтобы найти то самое место, что он приказал отыскать с язвительной оговоркой «если ещё помню его».

О, я помню тебя, Воронов. Лучше, чем ты думаешь.

Погружаюсь в свою стихию, заставляя систему просеивать старые базы данных в поисках аномальных паттернов и вскрывать шифрованные координаты. Руслан вернется только через несколько часов, и это драгоценное время я потрачу, чтобы вытащить грязную правду из цифрового болота.

«Я солгал, чтобы защитить тебя», — сказал он.

Теперь моя очередь лгать, и за этой ложью стоит отчаянное желание защитить Алину, уберечь его от невозможного выбора между мной и Ковалёвым и спасти себя от той слепой ярости, что поглотит его, когда он узнает правду.

Рано или поздно он непременно обо всём узнает, но это случится уже после того, как всё будет кончено, так или иначе.

Экран оживает, обрушивая на меня потоки данных, и я работаю с той самой отточенной и безжалостной точностью, которую он в меня вдолбил и которую в данную секунду я ненавижу всем своим существом.

И где-то глубоко внутри, под слоями кода и цинизма, маленькая девочка, верившая в благородство Соколовых, шепчет:

Это единственный путь.

Не знаю, верю ли я ей, но знаю одно: когда Руслан вернётся, я посмотрю ему в глаза и солгу — не ради себя.

И эта ложь станет самым страшным предательством из всех.

Дорогие мои, прошу прощение за столь длительную паузу... Я вернулась...