Мой кавказский друг мужа

Глава 8

РУСЛАН

Дождь не стихает, барабанит по крыше моего внедорожника, заглушая все звуки, кроме глухого стука в груди. Ника сидит рядом, свернувшись в комок и прижавшись к двери, словно пытаясь раствориться в металле. Её волосы, мокрые и растрепанные, прилипли к щекам, тушь размазана, но даже сквозь этот беспорядок я вижу её глаза. Они не просто заплаканные, а опустошённые, словно выжженное поле после пожара. И в этой пустоте я вижу отражение своей собственной души, которую так тщательно прятал за стенами цинизма и расчёта.

Завожу двигатель. Мотор урчит, обещая движение, но мы стоим. Я смотрю на неё, на эту хрупкую, сломленную женщину, которая только что выбрала меня, дьявола, отвергнув иллюзию безопасности. И впервые за долгие годы чувствую не торжество, не удовлетворение от очередной просчитанной комбинации, а странную, обжигающую смесь вины и… того, что я не позволял себе чувствовать с тех пор, как потерял ту девушку, которую любил.

— Ты дрожишь, — констатирую, и слова выходят непривычно мягко, даже для меня самого. Чёрт, Асланов, ты что, разучился быть собой?

Ника не отвечает, лишь сильнее вжимается в сиденье. Протягиваю руку, касаюсь её плеча. Кожа ледяная. Мои пальцы невольно стискивают её, пытаясь передать хоть немного тепла.

— Тебе нужно согреться.

Отъезжаю от отеля, оставляя позади её разрушенную жизнь. Мы едем по ночной Москве, и каждый фонарь, каждая неоновая вывеска кажется мне издевательством над её болью. Я не включаю музыку, не пытаюсь заговорить. Просто еду, чувствуя, как её дрожь передаётся мне, проникая под кожу, заставляя мои собственные нервы натягиваться до предела.

Моя квартира встречает нас тишиной и полумраком. Я не люблю яркий свет, он слишком много обнажает. Включаю приглушенное освещение, бросаю ключи на консоль.

— Горячий душ и сухая одежда. Или ты предпочитаешь остаться в мокрой? Мои предпочтения иные, но я готов рассмотреть варианты.

Ника стоит посреди гостиной, словно потерянный ребёнок, оглядываясь по сторонам. Мой пентхаус не имеет ничего общего с её уютной, но фальшивой квартирой. Здесь нет бежевых тонов и скандинавского минимализма. Здесь царит тёмное дерево, кожа, металл. Книги, разбросанные по столам, картины, которые не каждый поймёт. Убежище, моя крепость, куда я никого не пускал до сегодняшнего дня.

— Я… я не могу, — её голос едва слышен, хриплый. — Мне нужно… мне нужно понять.

Я подхожу к ней, останавливаюсь в шаге. От неё пахнет дождём, страхом и чем-то ещё, что заставляет меня напрячься. Она смотрит мне в глаза, и я вижу, как в них медленно разгорается огонь.

— Что понять, Ника? Что твой муж — лжец и предатель? Что я знал об этом? Что я использовал тебя? Всё это ты уже знаешь. Или ты ждёшь, что я начну извиняться? Не дождёшься.

Ника поднимает на меня глаза, и в них вспыхивает нечто похожее на гнев. Хорошо. Гнев всегда предпочтительнее пустоты. Именно он способен вдохнуть жизнь.

— Ты знал, — это не вопрос, но обвинение, пропитанное горечью. — Ты знал, что он изменяет мне. Знал, что он связан с Вороновым. И ты молчал. Ты наблюдал, как я живу в этой лжи, как я пытаюсь построить нечто… нормальное. Почему? Ты наслаждался этим?

Делаю глубокий вдох. Вот он, решающий момент. Момент, когда я должен солгать или сбросить маску. И я выбираю второе. Потому что она заслуживает правды. Моей правды. И потому что я больше не могу держать это в себе.

— Потому что ты была пешкой в игре Воронова, Ника. Через Артёма. Ты была уязвимостью, которую я не мог контролировать. Я не мог просто прийти и сказать тебе: "Твой муж — дерьмо, а ты — инструмент в чужих руках". Ты бы не поверила. Или поверила бы, но сбежала, а мне нужна была ты. Твои мозги и навыки. Мне нужна была ты, чтобы найти Алину. И чтобы защитить Сергея. И, чёрт возьми, я не собираюсь извиняться за то, что делаю свою работу.

Я вижу, как её лицо искажается от боли. Мои слова режут её, но я не могу остановиться. Я должен выжечь из неё эту наивность.

— Я наблюдал за тобой, твоей жизнью и браком. Я видел, как ты пытаешься быть "нормальной". И видел, как ты ломаешься. Я ждал, когда ты дойдёшь до предела, когда ты будешь готова принять любую правду. Даже ту, что разрушит твой мир. Признаюсь, чертовски увлекательно.

— И ты дождался, — её голос дрожит, но в нём уже чувствуется сталь. — Ты дождался, когда я буду полностью сломлена, чтобы подобрать меня, словно падальщик. Или хищник, который ждёт, пока жертва ослабнет.

Делаю ещё один шаг, сокращая расстояние. Теперь мы стоим так близко, что я чувствую тепло её тела, несмотря на холод. Мои глаза скользят по её губам, по влажной коже.

— Я дождался, когда ты будешь готова сражаться. Когда ты будешь готова выбрать войну. Потому что только тогда ты сможешь выжить в моём мире. В нашем мире. Падальщики… они не выбирают.

Протягиваю руку, касаюсь её щеки. Кожа всё ещё холодная, но под ней я чувствую пульс, бьющийся часто и сильно. Мой большой палец невольно поглаживает её скулу.

— Я не буду лгать тебе, Ника. Я манипулировал тобой и использовал тебя. Но я говорил правду, когда сказал, что ты гений. И я говорил правду, когда сказал, что ты мне нужна. И, поверь, я говорю это не часто.

Она изучает моё лицо, пытаясь найти ложь, но я не прячусь. Я открыт перед ней, как никогда прежде. Моё сердце колотится в груди, отбивая ритм этой опасной игры.

— А о чём ещё ты говорил правду? — шепчет она, и её слова обретают опасную нотку, которая заставляет меня напрячься.

Смотрю ей прямо в глаза, не отводя взгляда.

— Я говорил правду, когда сказал, что ты боишься себя. Боишься того, кем ты можешь быть. И я говорил правду, когда сказал, что твои мозги — не единственная причина, по которой я хочу быть рядом.

Её дыхание становится прерывистым. Я вижу, как её взгляд вспыхивает огнём, вытесняя пустоту. Не гнев. Нечто иное... дикое, первобытное. Желание.

— Ты… ты хочешь сказать… — она запинается, пытаясь найти слова, но её взгляд уже говорит всё.

— Я хочу сказать, что ты зацепила меня, Ника, — мой голос становится низким, почти рычащим. — С первого взгляда. С первого слова. Ты вызов. Загадка. Ты — единственная, кто заставил меня потерять контроль. И меня это бесит. И… притягивает, словно чёртова гравитация.

Наклоняюсь, сокращая последние сантиметры. Её глаза расширяются, но она не отстраняется. Я чувствую её жаркое дыхание на своих губах, её запах, смешанный с дождём и отчаянием. Мои пальцы скользят по её шее, большой палец касается пульсирующей жилки.

— Я не рыцарь, Ника, и не спаситель. Я тот, кто играет по своим правилам. И если ты останешься, ты будешь играть по ним со мной. Без поблажек и жалости.

Её рука поднимается, касается моей щеки. Её пальцы холодные, однако их прикосновение обжигает. Её взгляд прикован к моим губам.

— Я знаю, — шепчет она, и в её словах нет ни тени сомнения, лишь чистая, дикая решимость. — Я выбираю войну с тобой.

И она целует меня.

Поцелуй отчаяния, ярости, вызова. Её губы холодные, однако внутри горит огонь, способный сжечь всё дотла. Она впивается в меня, будто пытаясь вырвать из меня всю правду, всю боль, всю страсть, всю мою чёртову душу.

Отвечаю ей с такой же силой, с такой же жадностью и первобытной потребностью. Мои руки обхватывают её талию, притягивая к себе, пока между нами не остаётся ни миллиметра, пока наши тела не сливаются в единое целое. Чувствую её тело, её дрожь, её огонь, её вкус — горький от слёз и сладкий от желания.

Когда мы отрываемся друг от друга, её глаза пылают, а губы припухли и покраснели.

— Ты уверена? — мой голос звучит низко, опасно. Я даю ей последний, чёртов, шанс. — Это не игра, Ника. Обратного пути нет. Ты будешь моей, и я не отпущу.

Она смотрит на меня, и в её взгляде видны только решимость и одержимость, которую я часто вижу в зеркале.

— Уверена, — её голос обретает стальную твёрдость. — Я выбираю тебя, Руслан, со всеми твоими демонами. И со всеми моими. И я не отступлю.

Ухмыляюсь хищно и торжествующе.

— Тогда добро пожаловать в ад, Ника. Надеюсь, ты любишь огонь.

Подхватываю её на руки. Она обвивает меня ногами, прижимаясь всем телом, её пальцы впиваются в мою шею, зарываясь в волосы. Её губы снова ищут мои, и я отвечаю ей, унося в душ.