Мой кавказский друг мужа

Глава 26

НИКА

Слова, обрамлённые кривой ухмылкой, застывают в воздухе, словно белый флаг, поднятый после изнуряющей осады. Молчаливое признание того, что мы оба оказались на краю одной и той же бездны. Мой аргумент становится последним толчком, вынуждающим его взглянуть в самое её сердце.

— Да, чёрт бы меня побрал, — шепчу, и мой надломленный голос тонет в густом, наэлектризованном воздухе палаты.

Его лоб всё ещё прижат к моему, и я кожей чувствую, как лихорадочно мечутся его мысли, просчитывая риски, оценивая угрозы, выстраивая бесконечные ветки вероятностей. Я знаю этот процесс. Его внутренняя прошивка, его способ дышать. Но сейчас система дала сбой. Имя этому сбою — страх.

— Безумие, — наконец выдыхает, обжигая щёку дыханием. — Позволить тебе работать в таком состоянии — то же самое, что пустить в дело ключевой актив на аварийном питании, которое откажет в любую секунду.

— Значит, у нас нет выбора, — отвечаю, не отстраняясь. — Потому что главный актив, — делаю паузу, подбирая слова, которые ударят точнее, — твой драгоценный Сергей, уже идёт вразнос с перегретыми схемами. И если его не охладить, он спалит всё к чёртовой матери. Себя, Алину, и всё, что ты строил рядом с ним годами.

Безжалостно вонзаю в него холодный, острый клинок логики, зная: это единственный язык, который его разум не проигнорирует, даже отравленный эмоциями.

Руслан медленно отстраняется, но руки по-прежнему держат меня, не давая упасть, не давая отступить. Его тёмный, глубокий взгляд буравит насквозь. В его глазах я уже не просто женщина, которую он хочет. Я аналитик, партнёр, раскладывающий перед ним неопровержимые факты.

— Он не просто её найдёт, Руслан, — говорю тише, но настойчивее. — Представь. Он врывается. Видит её. Женщину, сломавшую ему жизнь, скрывавшуюся три года. Что он чувствует? Ярость. Жажду мести. Боль. И что тогда?

Картина, которую я рисую, оживает в его глазах. Я вижу, как ходят желваки на скулах.

— В лучшем случае, — продолжаю безжалостно, — он отрёт Алину... В худшем... я не хочу даже думать, на что способен Ковалёв, когда считает, что его предали. Плюс Воронов. Ты думаешь, он просто так слил адрес? Это западня, Руслан! Он ждёт, когда Сергей сделает ход, наломает дров, сам уничтожит то единственное, что может его спасти. Воронов играет в долгую, а мы получили приглашение на финальную партию.

— И твоё решение — броситься в эту партию, едва очнувшись? — в его голосе появляются рычащие нотки.

— Моё решение — не дать нашему королю поставить себе мат в три хода! — отвечаю с яростью, которая придаёт сил. — У тебя нет выбора. Ты должен лететь туда. Сейчас же.

— Оставив тебя здесь? Одну? — он почти смеётся удушливым смехом. — Я только что вытащил тебя из его лап. Думаешь, я позволю тебе остаться беззащитной мишенью, пока я на другом конце света?

— Я не буду беззащитной, — крепче сжимаю его руки. — И ты не будешь слепым. Вот наш план, партнёр. Ты летишь во Владивосток. Станешь моими руками. Будешь рядом с Сергеем, его тормозом, его совестью, пистолетом у виска, если понадобится. Не дашь ему совершить ошибку. А я... — мой взгляд падает на его ноутбук в углу, —...я стану твоими глазами. Лягу здесь, под капельницей с глюкозой, и взломаю этот город. Вскрою их систему «Безопасный город», получу доступ к каждой камере. Я буду отслеживать людей Воронова. Ты — мои руки, Руслан. Я — твой центр управления. Мы сработаем в связке. Как договаривались.

Он молчит, ошеломлённый дерзостью плана. Его стратегический ум мгновенно оценивает эффективность. Он знает, что я могу это сделать. Видел меня в работе. Знает, что другого шанса нет.

— Я не могу тебя оставить, — шепчет, и в шёпоте больше отчаяния, чем упрямства. — Ника, я... чуть не спятил, пока ты лежала за этим стеклом. Я сидел и смотрел на линию твоего пульса, и только это удерживало меня от того, чтобы не сровнять с землёй всё, что связано с Вороновым. Я не могу улететь, зная, что эта линия может снова...

— Она не станет ровной, — перебиваю твёрдо. — Обещаю. Я слишком упряма, чтобы умереть. И слишком зла. Но если ты останешься держать меня за руку, ты потеряешь не только Сергея. Ты потеряешь и меня. Потому что я не прощу, если мы позволим этой катастрофе случиться. Не смогу жить, зная, что мы могли, но не сделали.

Свободной рукой касаюсь его щеки, заставляя посмотреть на меня. Его кожа горит.

— Ты просил честности. Вот она. Я боюсь. До тошноты, до дрожи в коленях. Но не за себя. Боюсь за тебя. Боюсь, что ты полетишь туда один, без моих глаз, и угодишь в ловушку. Боюсь, что вы с Сергеем оба утонете в этом дерьме. Наше партнёрство — не только постель и откровенные разговоры. В первую очередь — доверие. Ты должен доверять мне, что я справлюсь здесь. А я должна доверять тебе, что ты усмиришь зверя и спасёшь их всех.

Руслан прикрывает глаза, его ресницы едва заметно дрожат, как крылья пойманной бабочки, и время замирает. Кажется, что тишина становится осязаемой, растягиваясь между нами, словно тонкая нить, готовая вот-вот оборваться. Когда его веки наконец поднимаются, взгляд, потемневший и обжигающе холодный, говорит обо всём — борьба завершена, и в глубине этих глаз теперь царит безжалостная, непоколебимая решимость. Решение принято.

— Хорошо, — его голос ровный, командный. — Но охрана. Тройной периметр вокруг клиники. Ни одна мышь не проскочит. Леонид будет докладывать мне о твоём состоянии каждый час. И если твои показатели хоть на долю процента ухудшатся...

—...ты развернёшь самолёт и прилетишь читать мне нотации, — заканчиваю за него с кривой улыбкой. — Идёт.

Он резко встаёт. Физический контакт обрывается, и меня тут же пробирает холод. Комната кажется пустой и огромной. Руслан уже достаёт телефон, на ходу набирая номер.

— Мне нужен борт на Владивосток. Через час. Подготовь группу. Нет, я лечу один. Да, один. Не обсуждается... И ещё. Организуй охрану для клиники. Четыре поста по периметру, группа внутри. Доступ в крыло «люкс» — только с моего одобрения. Установите подавители в радиусе ста метров, кроме защищённого канала, который я скину. Выполнять.

— Тройной периметр, подавители… А зенитный комплекс на крышу ты забыл заказать? — хриплю, но от его холодной, всеобъемлющей паранойи в груди становится сладко и тесно.

Закончив, он подходит к креслу, забирает свой ноутбук и кладёт мне на колени. Металл холодит сквозь тонкое одеяло.

— Пароль я сменил. Твоя дата рождения. Внутри все архивы Воронова, которые мы вытащили. И наш защищённый канал.

Как только откидываю крышку, экран вспыхивает мягким, холодным светом, озаряя моё лицо. Пальцы, едва коснувшись клавиш, словно обретают собственную волю, и всё мое тело, лишь мгновение назад скованное болью и слабостью, наполняется живительной энергией. Больничные стены исчезают, уступая место бескрайнему цифровому миру, где я больше не беспомощная пациентка, а неуловимый призрак, всесильный повелитель этой виртуальной реальности. Здесь моя власть абсолютна, здесь я бесстрашна.

— Мне нужен кофеин, — говорю, не отрывая глаз от экрана. — Много. И сахар. Глюкоза для мыслей.

— Я распоряжусь.

Асланов стоит надо мной мгновение. Я чувствую его взгляд, но не поднимаю головы, погружаясь в бесконечные строки кода, в схемы, в карты.

Матрас прогибается. Он садится на край кровати. Его рука накрывает мою, останавливая танец пальцев над клавиатурой.

— Ника.

Поднимаю на него глаза.

— Посмотри на меня.

Его жёсткие пальцы скользят к моему лицу, властно сжимают его, цепляются за волосы, оставляя легкие царапины на коже. В его тёмных глазах пылает безумие, взгляд прожигает меня насквозь, будто проникая в самые укромные уголки моей души.

— Обещай мне, — говорит медленно, чеканя каждое слово. — Обещай, что будешь осторожна. Что не полезешь на рожон. Что будешь спать.

— Руслан, я...

— Обещай, — повторяет, и в его голосе слышится неприкрытая мольба, почти звериный рык.

— Обещаю, — выдыхаю. — Буду спать. Есть. И взламывать мир, не вставая с постели.

Он наклоняется ко мне, и наши губы сталкиваются в поцелуе, который невозможно назвать нежным. Яростное, властное вторжение, в котором нет места сомнениям. Его губы сильны, почти грубы, сминают мои, язык стремительно проникает внутрь, заполняя меня собой, вытесняя вкус холодной больничной горечи, оставляя лишь его — горячего, жесткого, неумолимого.

В этом поцелуе звучит приказ, в нем ощущается клеймо, словно он хочет запечатлеть на мне свою власть, сделать меня своей. Его сила обжигает, страх исчезает, растворяется, оставляя за собой пустоту, которую заполняет покорность. Когда он, наконец, с рычанием отрывается от моих губ, я тщетно пытаюсь ухватить воздух, а перед глазами размываются очертания мира, оставляя лишь его силуэт.

— Я вернусь, — говорит он. — Вместе сними.

Он идёт к двери, не оборачиваясь, его шаги звучат глухо, будто отмеряя расстояние между нами, которое с каждым шагом становится всё больше. На пороге он останавливается, едва касаясь рукой холодной металлической ручки, и на мгновение замирает, словно борется с желанием обернуться, но так и не позволяет себе этого.

— Ника, — говорит глухо.

— Да?

Поворачивает голову, и я вижу его чеканный, беспощадный профиль.

— Если с тобой что-то случится, — говорит тихо, почти шипит, и от этого тона по позвоночнику бежит лёд. —...я вытащу тебя с того света, просто чтобы убить самому. Поняла?

Дверь мягко захлопывается, и комната погружается в тягучую тишину, которую нарушает лишь приглушённое гудение ноутбука. Я смотрю на неподвижную деревянную поверхность, за которой только что исчез его силуэт, и чувствую, как внутри разливается опустошение, словно кто-то выжег в груди сухую, бескрайнюю пустыню.

Но на слёзы нет времени.

Мои пальцы снова ложатся на клавиатуру. На экране открывается карта Владивостока. Город мостов и туманов.

— И снова, здравствуй, Воронов, — шепчу в тишину. — Посмотрим, кто кого переиграет.

И я погружаюсь в код, как взломщик в чужую систему. Монитор отражается в моих расширенных зрачках.

Война продолжается.