Мой кавказский друг мужа

Глава 21

РУСЛАН

Москва на рассвете предстает безмолвной и пустынной, словно затерянный город-призрак, из которого исчезла вся привычная суета и нескончаемый гул машин. Улицы кажутся необъятными, словно их вымела невидимая метла, и мой чёрный Мерседес несётся по Кутузовскому проспекту с такой скоростью, что в обычное время я бы наверняка уже привлёк внимание полицейских.

Но сейчас только я один, словно последний свидетель пробуждения этого бетонного мегаполиса, который молчаливо и покорно раскрывается передо мной, подобно морю, расступившемуся перед древним пророком.

Руки сжимают руль. В зеркале заднего вида мелькают фары трёх чёрных внедорожников, идущих за мной плотным строем. Моя группа. Двенадцать человек, натренированных убивать быстро и эффективно. Люди, которые не задают вопросов и не испытывают угрызений совести.

Телефон на соседнем сиденье вибрирует. Максим.

— Босс, мы в двух минутах от точки рандеву, — его голос искажён помехами, но я улавливаю каждое слово. — Группа Два уже на месте, ждут приказа.

— Отмена рандеву, — рявкаю в ответ, выворачивая руль влево и ныряя в переулок. — Я веду. Следуйте за мной. Никаких остановок.

— Но протокол...

— К чёрту протокол, Максим. Каждая секунда, которую мы теряем на ваши грёбаные построения, может стоить ей жизни.

Пауза. Слышу, как он сглатывает.

— Принято, босс. Следуем за вами.

Сбрасываю вызов и вдавливаю педаль газа в пол. Двигатель ревёт, как раненый зверь, и машина рвётся вперёд, словно чувствуя мою ярость.

Ника.

Её имя пульсирует в висках, как мигрень, от которой невозможно избавиться. Я вижу её лицо за каждым поворотом, слышу её голос в каждом скрипе тормозов. Та ухмылка, которую она бросила мне прошлой ночью, когда я называл её упрямой. Та дрожь в её голосе, когда она шептала, что ненавидит меня за то, что заставил выбирать.

Выбирать.

Она выбрала. И её выбор привёл её к Воронову.

Внезапно в голове вспыхивает мысль: а что, если я ошибаюсь? Что, если она не предала меня, а просто... просто решила, что справится сама? Что, если в её голове существует какой-то план, который я, в своей слепой ярости, не могу разглядеть?

— Чёрт бы тебя побрал, — шепчу, обгоняя медленно ползущую фуру. — Ты могла просто разбудить меня. Ты могла просто сказать.

Я знаю ответ. Она промолчала, потому что понимала: стоило бы ей сказать, и я не позволил бы ей уйти. Я бы запер нас в этом проклятом лофте, превратив его в крепость, и не выпустил бы её ни на шаг, пока опасность не осталась бы позади. Ведь я умею только брать ситуацию под жесткий контроль, защищать любой ценой, удерживать, даже если для этого придется стать тюрьмой.

А она... она не из тех, кого можно удержать.

МКАД остаётся позади, и пейзаж за окном постепенно преображается, словно город постепенно уступает место другому миру. Громоздкие московские высотки сменяются ухоженными подмосковными коттеджами, которые в свою очередь растворяются в простоте редких деревень, а затем дорога плавно уходит в гущу леса.

Высокие сосны нависают над шоссе, образуя мрачный зелёный туннель, сквозь который с трудом пробиваются первые лучи утреннего солнца. Воздух наполняется терпким ароматом хвои и влажной земли, этот первозданный запах будто подчёркивает разительный контраст с суровой реальностью того, что мне предстоит совершить.

Телефон снова оживает.

— Босс, — голос Максима напряжён. — Тепловизоры засекли движение на объекте. Минимум четыре единицы.

— Охрана?

— Похоже. И ещё... — он запинается. — Засекли один автомобиль, уходящий в противоположном направлении. Чёрный седан, тонированные стёкла. Скорость — выше допустимой.

Сердце пропускает удар.

— Когда?

— Три минуты назад.

Этот ублюдок Воронов уже бежит.

— Группа Два — за седаном, — командую, не давая себе времени на раздумья. — Перехватить, взять живым. Остальные — со мной на объект.

— А если он вооружён?

— Тогда прострелите ему колени и тащите ко мне. Мне нужен он живой, Максим. Это не обсуждается.

Отключаюсь и бросаю телефон на сиденье. Пальцы автоматически проверяют Glock в кобуре. Привычный ритуал, который я повторяю перед каждой операцией. Оружие на месте, холодное и надёжное, как старый друг.

Пожалуйста, пусть она будет там. Пусть она будет жива.

Молитва? От меня? Я не молился с тех пор, как отец умер на моих руках, истекая кровью на грязном полу заброшенного склада. Но сейчас... сейчас я готов молиться любому богу, который согласится слушать.

Ворота дачи распахнуты настежь, как разинутая в немом крике пасть. Мой Мерседес влетает во двор первым, шины взвизгивают на гравии, и я вылетаю из машины ещё до того, как она полностью останавливается.

Дом передо мной — двухэтажная громада из тёмного дерева, окна первого этажа светятся тёплым, уютным светом. Издевательски уютным. Словно здесь ждут гостей на чаепитие, а не держат в плену женщину, которую я...

Которую я что?

Не время.

— Группа Один — периметр, — командую, когда мои люди высыпают из внедорожников. — Группа Три — тыл. Никто не уходит. Со мной — Максим и Дима. Остальные — зачистка.

Бойцы рассыпаются по двору, как тени. Их движения бесшумны и отточены. Я лично отбирал каждого, тренировал, ломал и выковывал заново. Они — моё оружие, продолжение моей воли.

Поднимаюсь на крыльцо. Дверь приоткрыта, и из щели тянет теплом и запахом... камина? Это место выглядит так, словно здесь живёт добрый дедушка, а не психопат-кукловод.

Толкаю дверь стволом Глока. Она бесшумно распахивается.

Холл пуст. Дорогая мебель, приглушённое освещение, на стенах — пейзажи в тяжёлых рамах. И тишина, которая давит на барабанные перепонки.

— Чисто, — шепчет Максим за моим плечом, сканируя помещение взглядом профессионала.

Коротко качнув подбородком, двигаюсь вперёд. Гостиная слева — дверь приоткрыта, и я вижу отблески пламени на паркете. Камин. Значит, кто-то был здесь совсем недавно.

Вхожу.

Два кресла. Столик между ними. Чайник, две чашки — одна опрокинута, лужа тёмной жидкости растеклась по дереву. Сладковатый и приторный запах мелиссы и мяты бьёт в ноздри.

И больше ничего.

— Где она? — рычу в пустоту, словно ожидая, что стены ответят.

— Босс, — голос Димы доносится откуда-то из глубины дома. — Вам лучше это увидеть.

Бросаюсь на звук. Коридор, ещё один коридор, лестница вниз — в подвал. Дима стоит у открытой двери, и его лицо, обычно непроницаемое, сейчас бледнее мела.

— Что? — требую ответа.

Он молча отступает в сторону.

За дверью открывается прохладное нутро серверной, где в полумраке среди монотонного гула вентиляторов перемигиваются сотни индикаторов на черных стойках оборудования. Взгляд моментально цепляется за главный монитор с ярко-алой надписью, которая пульсирует в ритме учащенного сердцебиения и заливает пространство тревожным светом:

УДАЛЕНИЕ ДАННЫХ: 47 % ЗАВЕРШЕНО

— Сукин сын, — выдыхаю и бросаюсь к консоли.

Пальцы летают по клавиатуре. Воронов запустил протокол самоуничтожения. Все его грязные секреты, все связи и доказательства превращаются в цифровой пепел прямо у меня на глазах.

48 %... 49 %...

— Давай, давай, давай, — шепчу, вводя команды отмены. Система сопротивляется, требует пароли, которых у меня нет, но я не Руслан Асланов, если не знаю, как обойти подобную защиту.

52 %...

Нахожу уязвимость — старый баг в системе, который Воронов, видимо, так и не залатал. Самоуверенный ублюдок. Ввожу последовательность команд, и на мгновение всё замирает.

53 %...

Экран мигает. Надпись меняется:

УДАЛЕНИЕ ПРИОСТАНОВЛЕНО

— Есть, — выдыхаю, откидываясь назад.

Почти половина данных потеряна. Но половина — осталась. И в этой половине... в этой половине может быть всё, что мне нужно.

— Скопируй всё на внешний носитель, — бросаю Диме. — Каждый файл, каждую папку, каждый чёртов байт. И быстро — я не знаю, есть ли у него резервный протокол.

Дима встречает мой взгляд и без лишних слов занимает место у консоли.

А я... я должен найти её.

Поднимаюсь наверх, и с каждым шагом в груди нарастает паника — та самая, которую я научился подавлять ещё в юности, но которая сейчас рвётся наружу, как зверь из клетки.

*Где она? Почему здесь так тихо?

Ответ приходит сам: он забрал её или избавился.

— Нет, — шепчу, толкая дверь в очередную комнату. — Нет, нет, нет...

Взгляд скользит по идеально заправленной кровати в пустой спальне и перемещается в безжизненную ванную, но настоящая картина катастрофы открывается лишь в кабинете, где выпотрошенные ящики и ворох бумаг на столе кричат о поспешном бегстве.

— Максим! — кричу охрипшим голосом. — Обыскать каждый угол! Подвал, чердак, хозпостройки — всё!

— Уже, босс, — он появляется в дверях кабинета. — Нашли двух охранников, оба мертвы. Огнестрел. Похоже, Воронов зачистил свидетелей.

— А она?

Максим качает головой. Стены давят на плечи, потолок опускается, и я чувствую, как мне не хватает воздуха.

Он убьёт её и бросит тело где-то в лесу, как мусор. Я опоздал. Я грёбаный идиот, который спал, пока она...

— Босс, — голос Максима пробивается сквозь туман отчаяния. — Босс, тут... тут есть ещё одна дверь. В конце коридора. Заперта.

Мчусь по коридору, расталкивая своих людей. Тяжёлая, дубовая дверь с массивным засовом. Бью в неё плечом. Раз. Другой. Дерево трещит, но не поддаётся.

— Отойдите, — рычу, доставая Глок.

Два выстрела в замок. Дверь распахивается.

И я вижу её.

Ника лежит на полу маленькой комнаты, больше похожей на кладовку. Тусклая лампочка под потолком бросает на её лицо болезненный жёлтый свет. Она не двигается. Глаза закрыты. Те самые губы, которые я целовал всего несколько часов назад, теперь на моих глазах теряют живые краски и наливаются пугающей мертвенной синевой.

— Ника!

Бросаюсь к ней, падаю на колени. Руки трясутся, когда я прижимаю пальцы к шее.

Пульс.

Под подушечками пальцев я различаю слабый и нитевидный ритм, который хоть и кажется едва ощутимым на грани исчезновения, но все же продолжает упрямо биться, подтверждая, что жизнь еще теплится в этом теле.

— Жива, — выдыхаю, и это слово звучит как молитва, как проклятие, как обещание. — Она жива.

— Скорую? — Максим уже достаёт телефон.

— Нет. Мой врач. Звони Леониду, пусть готовит реанимацию. Мы везём её сами.

Осторожно приподнимаю Нику, и её голова безвольно откидывается назад. Кожа холодная, почти ледяная. Дыхание поверхностное и редкое. Наклоняюсь ближе, пытаясь уловить её запах. Тот самый, что въелся мне в память за последние недели. Но вместо знакомого аромата её шампуня с нотками жасмина чувствую только затхлость этой комнаты, запах лекарств и чужого дома. Словно Воронов стер её, превратил в безликую куклу.

Нет. Она всё ещё здесь. Она должна быть здесь.

— Что с ней? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

— Похоже на отравление, босс, — Максим склоняется над ней, профессиональным взглядом оценивая симптомы. — Или... седативное. Слишком большая доза.

Мелисса. Воронов использовал её для маскировки вкуса препаратов. Сукин сын опоил её.

— Ника, — шепчу, прижимая её к груди. — Ника, ты слышишь меня?

Никакой реакции. Веки неподвижны, приподнимаю веко пальцем, зрачки под ними расширены и не реагируют на свет.

Сопор. Глубокий сопор.

— Давай, милая, — голос срывается, и я не пытаюсь это скрыть. — Давай, дыши. Ты не смеешь... слышишь меня? Ты не смеешь сдаваться.

Поднимаю её на руки. Она весит почти ничего. Хрупкая, как птица.

И как эта мелочь умудряется создавать столько проблем вселенского масштаба?

Неуместная мысль приходит сама, но такая... такая моя. Потому что даже сейчас, на грани между жизнью и смертью, она остаётся той самой упрямой идиоткой, которая решила, что может справиться с Вороновым в одиночку.

Из кармана её куртки выпадает тяжелый металлический предмет и звякает о пол. Наклоняюсь. Моя Zippo.

Она не предала меня. Она никогда меня не предавала.

— Макс, машину. Быстро.

Выношу её из этого проклятого дома, и холодный утренний воздух бьёт в лицо, отрезвляя. Небо над головой уже светлеет, розовые полосы рассвета расползаются по горизонту. Новый день. День, который она может не увидеть.

Нет. Не позволю.

Укладываю её на заднее сиденье своего Мерседеса, сажусь рядом, кладу её голову себе на колени. Максим прыгает за руль, и я вижу, как он на секунду отводит взгляд, давая мне момент наедине с ней. Без свидетелей. Даже сейчас он помнит, кто я такой. И что мне нужно.

— Гони, — приказываю. — Как никогда в жизни.

Машина срывается с места, и я остаюсь один с ней. С её неподвижным телом, с её замедленным дыханием, с её синеющими губами.

— Ты идиотка, — шепчу, гладя её волосы. — Ты чёртова, самоуверенная идиотка. Ты думала, что сможешь справиться одна? Ты думала, что я не найду тебя?

Молчание. Только гул двигателя и шорох шин по асфальту.

— Только не смей умирать, — продолжаю, и голос звучит жёстче, чем хотелось бы. — Слышишь меня? Я ещё не разрешал. Ты не имеешь права уйти, пока я не сказал.

Её ресницы вздрагивают. Или мне показалось?

— Ника?

Ничего. Лицо остаётся неподвижным, как маска.

— Я найду его, — обещаю, и мой голос становится холодным, как лёд. — Я найду Воронова и сделаю так, что он будет молить о смерти. Я буду снимать с него кожу полосками, пока он не расскажет мне всё. А потом... потом я убью его так медленно, что он пожалеет о каждом вздохе, который сделал на этой земле.

Прижимаю её крепче, чувствуя, как под моими пальцами слабо, почти неуловимо бьётся её сердце.

— Ты вернёшься ко мне, — шепчу в её волосы, и наконец улавливаю слабый, почти исчезнувший аромат жасмина. Она всё ещё здесь. Моя Ника. — Ты вернёшься, потому что я не дам тебе уйти. Ты моя, Ника. Ты всегда была моей. И я не отпущу тебя. Никогда.

Москва надвигается на нас стеной небоскрёбов, и я смотрю на неё сквозь тонированное стекло, чувствуя, как внутри меня что-то меняется. Что-то, что было заперто на замок много лет назад, сейчас рвётся наружу, ломая все барьеры.

Настоящий, животный страх. Не за себя — за неё.

И понимание: я больше не могу притворяться, что это просто игра. Что мои чувства — просто слабость.

Это не слабость.

Это сила. И я использую её, чтобы сжечь весь мир Воронова дотла.

Держись, Ника. Я рядом. Я никуда не уйду.