Мой кавказский друг мужа

Глава 22

РУСЛАН

Клиника Леонида спрятана в неприметном особняке на Остоженке, и только посвящённые знают, что за фасадом старинного московского дома скрывается одна из лучших частных реанимаций в стране. Деньги здесь не задают вопросов, а врачи умеют молчать — идеальное сочетание для людей моего круга.

Машина ещё не успевает полностью остановиться у служебного входа, когда двери распахиваются и на улицу выбегает бригада в бирюзовой форме с каталкой наготове. Передо мной Леонид, худощавый мужчина с седой бородкой и цепким взглядом хирурга, уже ждёт на крыльце, натягивая перчатки.

— Сколько времени без сознания? — спрашивает вместо приветствия, пока я осторожно передаю безвольное тело Ники на руки санитарам.

— Не знаю точно. Минимум час. Максимум — три.

Внутренний аналитик фиксирует детали: расширенные зрачки, нитевидный пульс, синюшность губ. Всё остальное во мне орёт от страха так громко, что я почти глохну.

Ещё вчера я чувствовал, как её пульс бешено бьётся под моими пальцами, когда сжимал её горло в порыве страсти. Она была горячей, живой, её кожа горела под моими ладонями, а сейчас... сейчас она холодная, как мрамор. И я боюсь, что этот слабый пульс остановится навсегда.

— Симптомы?

— Сопор. Дыхание поверхностное, редкое. Подозреваю передозировку седативных — в чае была мелисса, скорее всего, маскировала вкус препарата.

Леонид коротко наклоняет голову в знак согласия и бежит рядом с каталкой, его пальцы уже на её запястье, считают пульс.

— Какой препарат?

— Не знаю.

— Чёрт, Руслан...

— Я знаю, — обрываю его. — Делай что можешь.

Двери реанимации захлопываются прямо перед моим носом, отсекая меня от неё стеклянной стеной. Через прозрачную перегородку я вижу, как вокруг Ники суетится бригада: подключают капельницы, присоединяют датчики, монитор оживает кривой кардиограммы.

Бип... бип... бип...

Слабый, но ровный ритм. Она ещё здесь. Ещё борется.

Каждый писк этого проклятого монитора бьёт по нервам, как удар молота. Бип. Она жива. Бип. Она ещё со мной. Бип. Но на сколько?

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, и мне плевать, что Максим стоит за моей спиной и видит всё. Пусть видит. Пусть знает, что непробиваемый Руслан Асланов, серый кардинал империи Ковалёва, сейчас готов встать на колени и молить бога, в которого не верит.

— Босс, — голос Максима осторожен, почти извиняющийся. — Группа Два на связи.

Не оборачиваюсь, мой взгляд прикован к её лицу, лежащему на подушке, бледному до такой степени, что сквозь кожу кажется видимой каждая жилка, словно она сделана из тончайшего фарфора.

— Говори.

— Они... — он запинается, и этой секунды достаточно, чтобы я понял.

— Упустили, — заканчиваю за него.

— Да. Воронов оторвался в районе Рублёвки. У него была машина прикрытия, они не ожидали...

— Хватит.

Разворачиваюсь так резко, что Максим инстинктивно отступает. В моих глазах, должно быть, то самое выражение, которое заставляет людей забывать, как дышать.

— Четыре человека, — цежу сквозь зубы, и каждое слово отчеканиваю, как приговор. — Четыре профессионала на одного старика. И они его упустили?

— Босс, я...

— Кто командовал группой?

— Семёнов.

— Семёнов больше не работает на нас. И передай остальным: если через сорок восемь часов Воронов не будет лежать у моих ног, они все пойдут за ним.

Максим бледнеет, но покорно склоняет голову. Он знает, что я не шучу и на что я способен.

— Выполняю.

Он уходит, и я снова остаюсь один у стеклянной стены. Внутри Леонид склоняется над Никой, что-то говорит медсестре, та в ответ наклоняет голову и бежит к шкафу с препаратами.

Время тянется. Минуты превращаются в вечность, хотя на самом деле прошло, наверное, не больше двадцати минут, когда дверь реанимации открывается и Леонид выходит ко мне.

Его лицо ничего не выражает — профессиональная маска, которую я видел сотни раз. Но глаза... говорят больше, чем хотелось бы.

— Что? — хриплю, будто не пил воду неделю.

— Стабилизировали, — Леонид снимает перчатки, и я замечаю, что его руки слегка дрожат. — Но ситуация серьёзная, Руслан. Очень серьёзная.

— Говори прямо.

Он вздыхает, проводит ладонью по лицу.

— Препарат вызвал острую аллергическую реакцию. Её организм отреагировал... не штатно. Тот, кто это сделал, скорее всего, не хотел её убить. Стандартная доза для усыпления, но что-то пошло не так.

Не хотел убить.

Воронов хотел её усыпить, забрать с собой, использовать как козырь. Но что-то пошло не так, и он... просто бросил её. Оставил умирать в этой комнате, как сломанную игрушку.

— Она выживет?

Леонид молчит слишком долго. Слишком чертовски долго.

— Руслан... она впала в кому.

Мир вокруг меня останавливается. Звуки исчезают, стены сжимаются, и я чувствую, как пол уходит из-под ног.

— Что?

— Кома. Первой степени пока, — качает головой. — Мы делаем всё возможное. Детоксикация, поддержка жизненных функций, но нужно время. И честно? Я не могу дать никаких гарантий.

— Ты врач, — рычу, хватая его за отворот халата. — Ты должен...

— Я врач, а не бог, — спокойно отстраняет мою руку, и в его голосе слышна только усталость. — Её мозг пытается защитить себя, отключив всё лишнее. Иногда люди выходят из этого состояния через неделю. Иногда... не выходят никогда.

Отступаю на шаг, другой. Спина упирается в стену, и я сползаю по ней, не заботясь о том, как это выглядит. Опускаюсь прямо на холодный больничный пол, обхватываю голову руками.

Кома.

Она лежит там, за стеклом, подключённая к десятку приборов, и её сознание... где-то далеко, в месте, куда я не могу за ней последовать.

— Можно к ней? — спрашиваю, не поднимая головы.

— Через час, когда стабилизируем показатели.

Леонид уходит, и я слышу, как его шаги стихают в коридоре.

Час.

Снова поднимаю взгляд на стеклянную стену. Ника лежит неподвижно, грудь едва заметно поднимается и опускается в такт аппарату искусственной вентиляции. Провода и трубки опутывают её тело, как паутина, и она кажется такой маленькой, такой хрупкой среди всей этой мешанины из проводов и приборов.

В воздухе разлито удушающее сочетание хлорки и лекарств, безжалостно вытеснившее тонкий, едва уловимый аромат её духов, в котором смешиваются цветочные мотивы и мягкая сладость ванили, ещё утром оставлявшие свой след на моей коже. Теперь от него не осталось и следа. Лишь стерильный запах больничных стен заполняет пространство вокруг.

— Ты слышишь меня? — шепчу, прижимая ладонь к стеклу. — Ты там, внутри, слышишь?

Молчание. Только мерный писк монитора. Бип... бип... бип...

— Я найду его, — обещаю. — Я найду Воронова и заставлю его заплатить за каждую секунду, которую ты провела в этой комнате. За каждый грамм дряни, которую он влил в тебя. За каждый твой вдох, который сейчас делает за тебя машина.

Голос срывается, и я замолкаю, прикусывая губу до крови.

Проснись, Ника. Проснись и обзови меня манипулятором. Потребуй честности. Скажи, что ненавидишь меня за то, что заставил выбирать.

Только проснись.

Не знаю, сколько проходит времени. Минуты сливаются в бесформенную массу страха и ожидания. Я сижу на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрю, как за стеклом суетятся врачи, как мигают экраны приборов, как тонкая линия кардиограммы рисует ленивые волны.

Шаги в коридоре.

Я узнаю их раньше, чем вижу их обладателя. Уверенные, размеренные, шаги человека, который привык, что мир расступается перед ним. Шаги, которые я слышал тысячи раз за последние двадцать лет.

Сергей.

В дверном проёме возникает его фигура, словно тень, прорезавшая утренний свет. Ни звонков, ни предупреждений. Просто внезапное присутствие, нарушившее хрупкое равновесие тишины.

Безупречный костюм сидит на нём так, будто сшит по его телу, каждая деталь продумана до мелочей. Его глаза, как острые лезвия, мгновенно находят меня, сидящего на полу, и этот взгляд прожигает насквозь, будто выуживая из меня все тайны.

Я вижу, как меняется его лицо. В глазах мелькает нечто, что напоминает удивление, словно нечто разрушило привычную броню хладнокровия. За все годы нашей дружбы он никогда не видел меня таким: сидящим на полу больничного коридора, без пиджака, с расстёгнутым воротом рубашки и глазами, которые, должно быть, выдают всё, что я так старательно прятал.

— Максим позвонил, — говорит Сергей вместо приветствия, в его тоне слышится напряжение.

Делает шаг ко мне, затем ещё один.

— Кто там, Руслан?

Его взгляд скользит к стеклянной стене реанимации, к неподвижной фигуре на кровати, опутанной проводами и трубками.

— Ника, — отвечаю, и её имя звучит, как выдох умирающего.

— Хакер? — Сергей хмурится, вспоминая. — Та, которую ты использовал для поиска Алины?

— Да.

Он молчит, переваривая информацию. Его глаза снова возвращаются к моему лицу, изучают, анализируют. Сергей всегда умел читать людей, как открытую книгу. Это сделало его тем, кто он есть.

— И почему ты сидишь на полу и выглядишь так, словно у тебя вырвали сердце?

Молчу. Мой отказ от ответа звучит громче любой реплики, оглушая тишину между нами.

Сергей на мгновение закрывает глаза, словно пытаясь собрать себя вместе. Когда он снова смотрит на меня, в его взгляде отражается горечь, пропитанная осознанием, которое приходит лишь к тому, кто уже однажды прошёл через этот болезненный ад.

— Руслан...

— Не надо.

— Ты влюбился, — выносит приговор, произнесённый тем же тоном, каким объявляют диагноз неизлечимой болезни.

— Я... — начинаю и замолкаю, потому что какой смысл отрицать очевидное?

Сергей медленно качает головой, и в его глазах отражается не ярость и не осуждение, а нечто куда более тяжелое. Глубокая усталость, пропитанная горечью, и едва различимый отблеск собственных воспоминаний, наполненных болью.

— Я говорил тебе, — его голос тих. — Быть осторожным с этой девчонкой.

— Помню.

— И что ты мне ответил?

— Что я всегда осторожен.

Его лицо кривит горькая гримаса.

— Мы оба знаем, чего стоит наша осторожность, когда дело касается женщин.

Он опускается на пол рядом со мной. Прямо в своём костюме за несколько тысяч долларов, не заботясь о холодном кафеле и больничной пыли.

Мелькает абсурдная мысль: Костюм от Brioni. Мария Ивановна нас убьёт обоих, когда увидит пятна. На губах почти появляется тень кривой улыбки. Старый Руслан всё ещё где-то внутри, пытается защититься иронией от боли.

Жест Сергея красноречивее любых слов. Мы сидим плечом к плечу, как в старые времена, когда были ещё мальчишками, и мир казался проще.

— Алина, — произносит он имя, словно пробуя его на вкус, — оказалась ядом. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо.

Знаю. Я был рядом, когда он узнал правду о ней. Я держал его, когда он ревел от ярости и боли, разнося в щепки свой кабинет. Уговаривал его не убивать её, когда он был готов сделать это собственными руками.

— Здесь всё иначе, — говорю я, хотя сам не уверен.

— Нет, — Сергей качает головой. — Всё повторяется. Мы находим женщин, которые взламывают нашу защиту. Женщин, которые видят нас насквозь. И каждый раз думаем, что с нами будет иначе.

— Ника не шпионка.

— Алина тоже не была шпионкой. Она была солдатом, — он смотрит на меня, и в его глазах — та же боль, которую я чувствую сейчас. — От этого яд не становится менее смертельным, Руслан.

Молчу. Что тут скажешь? Он чертовски прав, и я ненавижу его за эту правоту.

— Расскажи мне, — говорит он наконец. — Всё.

И я рассказываю.

Про слежку за Никой, про вербовку, про наши условия и наши поединки. Про то, как она взламывала мою защиту. Не компьютерную, а ту, что я выстраивал годами вокруг своей души. Про ночи, проведённые вместе, про утро, когда она услышала, как я отдаю приказы, и я увидел страх в её глазах. Про её побег к Воронову и про то, как я нашёл её на грани смерти.

Сергей слушает молча, не перебивая. Его лицо остаётся непроницаемым, но я знаю его достаточно хорошо, чтобы видеть, как работает его разум, анализируя каждое моё слово.

— Ты солгал мне, — говорит он, когда я замолкаю. — На той встрече. Ты представил её как актив, а не как...

— Да.

— Почему? — вопрос повисает в воздухе.

— Потому что боялся, — отвечаю, и эти слова дерут горло, как наждак. — Боялся, что ты увидишь слабость. Что решишь: Руслан потерял хватку, Руслан влюбился, как мальчишка, Руслан больше не надёжен.

Сергей смотрит на меня пристально, и в его взгляде читается нечто необычное, что мне трудно разобрать. Это не похоже ни на гнев, ни на разочарование, скорее, на что-то глубокое, спрятанное за маской хладнокровия, которую он носит так искусно. Его глаза словно пытаются проникнуть в мою душу, сканируя каждую мысль, каждое сомнение, которые я тщетно пытаюсь скрыть. Почти... сочувствие.

— Идиот, — говорит он наконец.

— Что?

— Ты идиот, Руслан, — он откидывает голову назад, упираясь затылком в стену. — Двадцать лет. Двадцать грёбаных лет ты стоишь рядом со мной, вытаскиваешь меня из любого дерьма, в которое я вляпываюсь. И ты думаешь, что я отвернусь от тебя, потому что ты... что? Оказался человеком?

— Сергей...

— Заткнись, — он не повышает голоса, но в его тоне чувствуется сталь. — Ты думаешь, я не знаю, что такое любовь? Ты думаешь, я не помню, каково это — смотреть на женщину, которая держит в руках твоё сердце, и знать, что она может раздавить его в любой момент?

Алина. Он снова говорит об Алине.

— Я вытаскивал тебя из этого болота, — говорю я. — Моя работа была в этом.

— Я всё же надеялся, что это была не работа, — обрывает он, ухмыляясь. — Дружба. И сейчас моя очередь.

Он поднимается на ноги, отряхивает костюм больше по привычке, чем от необходимости, и протягивает мне руку. Смотрю на неё секунду, потом хватаюсь и позволяю поднять себя.

— Воронов, — говорит Сергей, и его голос меняется, становится опасным. — Его упустили?

— Да. Группа Два облажалась. У него была машина прикрытия.

— Куда он мог уйти?

— Не знаю пока, но мы захватили часть его серверов. Почти половина данных уцелела.

Сергей согласно наклоняет голову, и в его глазах появляется блеск хищника, почуявшего добычу.

— Я возьму на себя координацию поисков. Подключу всех, кого нужно. Воронов не выйдет из страны, не снимет денег со счетов, не купит билет на поезд. Я закрою для него каждую щель.

— Сергей...

— А ты останешься здесь, — он смотрит мне в глаза. — С ней.

— Я должен...

— Ты должен быть здесь, когда она проснётся, — обрывает он. — Если... когда она проснётся, первое, что она должна увидеть — это твоё лицо. Не потолок реанимации или чужих врачей, а тебя.

Открываю рот, чтобы возразить, но он прав.

— Ты это понимаешь лучше, чем кто-либо, — добавляет тише.

Мы стоим друг напротив друга, и между нами целая жизнь общих воспоминаний, общих побед и поражений, общей боли.

— Спасибо, — говорю, и это слово дерёт горло.

— Не за что, — хлопает меня по плечу, и в этом жесте можно прочесть всё, что нужно знать о нашей дружбе. — Береги её. И себя. Мне нужен мой консильери в здравом уме.

Он достаёт телефон, плавным движением отходит в сторону и начинает говорить. Его голос, глубокий и не терпящий возражений, заполняет пространство коридора, звуча уверенно и властно, словно каждое произнесённое слово — это команда, которая не подлежит обсуждению:

— Максим, слушай внимательно. Подключай всех. Каждый выезд из Москвы, каждый аэропорт, каждый вокзал. Воронов не должен...

Я перестаю слушать, и снова поворачиваюсь к стеклянной стене.

Ника лежит всё так же неподвижно. Монитор рисует ровную линию сердцебиения. Слабую, но стабильную. Аппарат ИВЛ ритмично качает воздух в её лёгкие. Провода и трубки опутывают её тело, и она кажется такой маленькой среди всего этого.

Прижимаю ладонь к стеклу. Оно холодное, как её кожа была холодной, когда я нёс её из того проклятого дома.

Сую руку в карман и нахожу там свою зажигалку. Ту самую, что она забрала ночью. Сжимаю её в кулаке и снова поднимаю глаза на Нику.

— Ты слышишь меня? — шепчу. — Я здесь. Я никуда не уйду. И когда ты проснёшься, а ты проснёшься, слышишь? — я буду первым, кого ты увидишь. И я выполню любое твоё условие. Даже самое безумное. Хочешь честности? Получишь всю правду. Хочешь уйти? Я отпущу. Хочешь остаться? Я буду пытаться стать лучше. Каждый день.

За моей спиной Сергей продолжает отдавать приказы. Где-то в городе мои люди прочёсывают каждый угол в поисках Воронова. Где-то Дима расшифровывает данные с захваченных серверов.

А я сижу здесь, у стеклянной стены, и жду.

Жду, когда она откроет глаза.

Жду, когда смогу сказать ей всё то, что не успел.

Жду, когда получу шанс исправить свои ошибки.

Сергей подходит ко мне, убирая телефон в карман.

— Всё в движении, — говорит он. — Воронов не уйдёт далеко.

— Я знаю.

Он долго смотрит на Нику через стекло. Потом переводит взгляд на меня.

— Она красивая.

— Она упрямая, самоуверенная и невыносимая.

— Как Алина, — и на лице появляется горькая гримаса.

— Нет, — качаю головой. — Ника другая. Она... честная. Даже когда врёт или манипулирует. В ней есть что-то... настоящее.

Сергей молчит. Потом кладёт руку мне на плечо.

— Тогда держись за это настоящее, — говорит он. — Держись изо всех сил, и не отпускай.

Он уходит, и его шаги стихают в коридоре. А я остаюсь один, у стеклянной стены, с зажигалкой в руке и её образом в сердце.

Проснись, Ника.

Пожалуйста.

Проснись.