Настоящая семья моего мужа

«Мы еще потанцуем»

Мурат, около пяти с половиной лет назад

Воспоминание

Потом еще воспоминание

А за ним появляешься ты

Как золотой час после дождя

Как оазис посреди пустыни

Сначала вижу твой силуэт

Потом погружаюсь в детали

(думаю о тебе — Damir Mate)

Территория нашего ЖК горит, как елка в Новый год. Тут нет ни одного участка, где можно было бы спрятаться хотя бы на мгновение. Здесь нет места, чтобы выдохнуть. Здесь нет места тишине и паузе, которая мне очень нужна сейчас.

Ну и плевать.

Я сижу в своей машине. Курю. Смотрю на подъезд и впервые за два года не хочу сюда заходить. Забавно, как могут поменяться ощущения, стоит только топор со свистом вознестись прямо над твоей башкой — он будто рубит прошлой в салат, хотя по факту не делает ничего. Но этот момент — скорее всего, моей собственной трусости, — заходит глубоко под кожу, и он тебя парализует.

Он парализует меня.

Я сижу и курю уже третью сигарету подряд и не хочу идти домой, ведь знаю, что там меня не ждет ничего хорошего. Одна только боль и разочарование. Я его головой понимаю, и я за него не осуждаю, правда. Наверно, на ее месте все было бы точно так же и со мной, но вместе с тем… мне бы так хотелось, чтобы она затормозила и попыталась понять…

Говорю бред. Как такое можно понять?

Хмыкаю тихо, потом откидываю щелчком сигарету и шумно выдыхаю. Сидеть можно до бесконечности в квадрате, правда. Можно даже положить хуй на общественное мнение и порицание. Можно забыть об огнях, которые тебя освещают и будто бы вперед толкают ту самую пресловутую трусость, которую признавать в себе никто не хочет.

Мне правда плевать.

Я готов быть главным трусом столицы, лишь бы оттянуть момент, когда топор уже не будет висеть без дела. Я пытаю себя тишиной и молчанием, я оттягиваю момент, и это действительно почти страшная пытка, вот только… наверно, осознание того, что все неизбежно заставляет меня опустить руки. Пока я прячусь на виду, мне кажется, что я еще борюсь, а в действительности… уже не за что бороться.

Я все понимаю. И я все принимаю. К сожалению, это неизбежный конец… поэтому я набираю в грудь побольше воздуха, потом открываю дверь и выхожу на улицу. В воздухе пахнет грозой и разрушенными надеждами.

Поздно.

На улице почти никого не осталось, а мои шаги раздаются эхом, отбиваясь от стен шикарного жилого комплекса, где находится моя квартира и… моя душа.

Этажи пролетают слишком долго, как порезы иступленного кинжала по сердцу, но вместе с тем, время уходит слишком быстро. Порой, когда ты хочешь остановить его особенно сильно, чтобы продлить хотя бы номинальное ощущение контроля, принадлежащего исключительно тебе, оно будто в назидание течет слишком быстро…

Хотя нет. Так происходит всегда. Я думаю, что чем сильнее ты хочешь удержать момент, тем сильнее ты его рушишь, потому что момент — самая тонкая субстанция, существующая в этом мире.

В моем мире.

Как и любовь. Она — самое тонкое, что первым и рвется…

Ключи звенят, когда я их достаю. Дурацкий брелок-сердечко бьется о железное полотно, пока я проворачиваю замок, а потом мне в нос ударяет сладкий запах ее духов.

И холод.

Он идет по ногам, но больше его в моей душе. Когда я переступаю порог своей квартиры, то сразу вижу большие черные мешки, из которых торчат где-то кусок куртки, где-то лямка кожаной сумочки.

Замираю.

Душу стягивает лезвиями. Мороз и дрожь проходится по венам, я опускаю глаза, ухмыляюсь самому себе. Горький привкус мертвой надежды, абсолютно не имеющей ничего общего с реальностью, оседает на языке. Да, я знал, что именно так и будет, но… я все еще надеялся на что-то. Иррационально, однако сильно. Глупо, и все-таки живо…

Бред.

Слышу быстрые, нервные шаги, а когда поднимаю глаза, из-за поворота вылетает Юля. На ней нет ни грамма косметики, а ее длинные, светлые волосы завязаны в низкую гульку. Она на спорте. Она не смотрит на меня, но мне достаточно одного взгляда, чтобы понять — плакала. Глаза красные, нос тоже. Губы искусаны.

Черт…

Это еще один удар, который я чувствую где-то в районе солнечного сплетения. Из этой боли рождается что-то еще более иррациональное — злость. Даже ярость.

Я громко хлопаю дверью, чтобы привлечь ее внимание, но ничего не получается. Юля только вздрагивает, потом злобно швыряет в пакет еще одну сумку и разворачивается на пятках. Сбегает. Молча.

Ни слова.

Подгорает.

Я знал, что так будет, но это все равно больно. И мне так хочется повернуть время назад или поменять что-то, что я поменять не в силах… черт, мне так этого хочется! Но беспомощность затапливает, и я злюсь только сильнее. С первого взгляда покажется, что на нее, но на самом деле это не так. На себя, на свой мир, на свою семью — на своего гребаного отца-мудилу! Даже на сраных Петелевых! Только не на нее… потому что я бы поступил так же.

Она уходит из-за меня, и я ее понимаю. Я бы тоже ушел, если бы…

— И что ты делаешь? — спрашиваю глухо, зайдя в гостиную, где будто бы прошелся шторм десяти бальный.

Вокруг ее вещи разбросаны. И не только. Наши тоже — снимки разбиты, тарелки в осколки. Мелочи. Какой-то бабский бред из стран, где мы с ней бывали за два года наших отношений.

Юля из простой семьи. Мы познакомились в университете. В первый же день «взрослой жизни». Как только я ее увидел, уже тогда понял, что весь мир хочу ей одной отдать, но с этим пришлось подождать. Юля не отвечала мне взаимностью очень долго, я ее добивался кровью и потом.

Она боялась именно этого момента. Потом мне сказала, что я ей тоже нравился, но ее пугала моя национальность и «весь наш колорит».

«Ты обещал…» — так некстати всплывает наш разговор, случившийся пару дней назад, — «Ты обещал, что твоя семья не такая. Ты говорил, что этого не будет! Ты клялся мне, что этот средневековый бред — не то, что ценится у вас! Сабуров, ты поклялся!!!»

И это тоже уродливая часть моей правды, моей жизни и моей реальности. Так было. Мои родители хотели бы, чтобы я женился на девушке из «правильной» семьи, но они никогда особо не давили. Возможно, осознавая, что это просто дохлый номер? А возможно, почему-то еще. У меня не было «смотрин», меня не ставили перед фактом. Даже сейчас… это тоже не была расстановка сил таким образом. Это был выбор. Выбор, который я сделал сам…

— А ты ослеп, твою мать?! — шипит она, истерично дергая за рукав своей кофты, — Собираю вещи!

Она рычит. Она злится. Она страдает.

Юле больно, страшно. С ней поступили несправедливо, потому что все должно было быть не так. Я обещал ей весь мир, а теперь… я должен жениться на другой девушке.

Но это не мой выбор!

Я делаю резкий шаг вперед, хватаю ее за руку и дергаю на себя. Я хочу, чтобы она посмотрела мне в глаза и все увидела сама! Там, внутри. Одна только боль, потому что из-за этого решения я теряю тебя! Дура! Ты думаешь, что это просто?!..

Юля резко вскидывает взгляд. Мы сталкиваемся, и меня будто бьет под дых — снова. Одна простая истина выбивает почву из-под ног:

— А что это меняет?

Немой вопрос, озвученный будто бы всем миром разом. Словно к планете приложили рупор и заставили спросить именно это: а что это меняет?..

Пальцы разжимаются сами. Я делаю шаг от Юли, она продолжает на меня смотреть. Сгорая. По ее щекам бегут крупные слезы…

Именно так это и было: выбор не мой, и если бы меня спросили о том, что я хочу, я бы ответил без раздумий: быть с тобой до последнего своего вздоха. Сделать тебя своей женой. Родить с тобой детей. Я бы всего этого очень хотел, моя девочка, но… мне дали выбор лишь с одним правильным ответом.

Пока существует любое «но» в этом уравнении, любая правда не будет иметь никакого значения, ровно как и любые обстоятельства. «Но» — ластик для любых вводных, кроме одного: ты женишься, Сабуров. На другой. Потому что это твой долг и твоя ответственность. Я — единственный сын своих родителей. К сожалению, больше сыновей у них нет, но есть три дочери. Мои сёстры. Они ни в чем не виноваты. Господи! Да никто не виноват. Ни она, ни мои девчонки, ни я, ни даже моя будущая жена…

Это обстоятельства. Порой обстоятельства сильнее чувств, а долг давит любые личные чувства. Я не могу поступить иначе…

— Просил же, — говорю хрипло.

Не знаю зачем. Я все понимаю, правда, но… что-то пытаюсь. Сражение проиграно, я разбит в пух и прах, и это лишь предсмертная агония и последние муки последнего вздоха…

— …не руби резко, Юль. Я же…

— Думаешь, я не знаю, что ты приехал полчаса назад? — говорит она так же тихо, продолжая смотреть на меня.

Слезы катятся дальше…

Каждая капля ее — на моей душе оставляет длинный, уродливый шрам.

— И ты серьезно рассчитываешь, будто я не понимаю, что это означает? Твое заседание под окнами? Сигареты одна за одной? СЕРЬЁЗНО?!

Ее голос переходит на крик. Он отражается от стен и бьет меня с точным наведением в самое естество. В самый центр той вселенной, которая находится внутри меня. Разнося на части…

Я сжимаю руки в кулаки, смотрю на нее исподлобья. Она дышит часто. Юля на грани истерики, но ее голос снова падает до глухого шепота.

— Или я должна была сидеть здесь, как верная псина, и ждать тебя? Пока ты поднимешься и снова будешь говорить одно и то же?..

Злость яркой, едкой вспышкой проходится по сознанию. Шумно выдыхаю, потом веду головой. Надеюсь выиграть пару мгновений? Да, возможно. Потому что я не пытаюсь успокоиться — не получится. Невозможно сохранить контроль… Юля — та самая женщина, что забирает его почти играючи. Всегда. У меня от нее голову ведет. Я схожу с ума. Какой успокоиться?! Когда я знаю, что из-за моего мира и моего тупого выблядка-папаши… ее теряю…

Делаю короткий шаг навстречу. Страх ошпаривает сознание.

Я. Ее. Теряю.

Юля резко выставляет руки перед собой и рычит:

— Стой на месте! Ты лжец и ублюдок!

Все точно.

Все так и есть.

Усмехаюсь криво.

— Это не мой выбор, Юля.

— Мне должно стать легче?!

— Нет.

— Вот именно. Я собираю вещи и валю отсюда.

Точка.

Она поворачивается и снова начинает паковать свои вещи, однако я не могу за этим просто наблюдать. Весь разум и вся логика идет на хер — я смотрю на нее, чувствую запах, который будто бы чувствую в последний раз… и все.

Дальше нет ничего здравого во мне. Радиальная часть сознания тонет в дерьме из острых осколков собственного сердца — подскакиваю к ней, стискиваю предплечья и прижимаю к себе. Шепчу на ухо. Глухо, отчаянно:

— Юля… Юленька, девочка моя, остановись. Я знаю, что ситуация — полное дерьмо. Я все понимаю. Я сам этому не рад, и если был бы другой выбор, я бы… черт, я бы все сделал ради тебя, ты знаешь. Но так складываются обстоятельства. Понимаешь? Они выше меня.

— Отпусти.

— Юля…

— ОТПУСТИ МЕНЯ!

Она начинает дергаться, извиваться, кричать. Но я прижимаю ее к себе, закрыв глаза, уткнувшись носом в ее волосы.

Я себе поклялся, что не подниму эту тему еще после первого разговора с Петелевым. Я поклялся, что не сделаю этого. Но… ее сумки, собранный вещи, она — ее потеря! Делает меня безумным…

Юля тяжело дышит в моих руках, плачет, а я продолжаю ее обнимать и шепчу:

— Это не то, что ты хотела. Да, это не то, что я тебе обещал, девочка моя. Любимая, родная. Я все понимаю, но… прошу тебя, пойми меня тоже. Отец все просрал. Петелев отказался от любых возможных гарантий, кроме брака с его дочерью. Пожалуйста, пойми… от меня зависят мои сестры, моя мама… я…я не могу отказаться.

— Я понимаю… — еле слышно всхлипывает она, — Но кто подумает обо мне?

— Я буду думать о тебе, родная.

— Пока будешь со своей женой?

Ее усмешка бьет нещадно. Я резко поворачиваю ее к себе, а потом выпаливаю.

— Одно твое слово — этот брак будет фиктивным. Я выкручусь, придумаю что угодно. Тем более… она неплохая девчонка. Ясмина добрая, и она поймет: этот брак и ее спасет тоже. Я не худший вариант и наш союз…

— Замолчи.

Голос Юли не дрожит. В глазах — лед. Она отступает от меня на шаг и хмурится, продолжая испепелять взглядом.

— Что ты мне пытаешься предложить, Мур? Хочешь, чтобы я была твоей секретной шлюхой, пока твою фамилию носит другая?

— Это будет договор, но не настоящий брак. Все настоящее у меня будет в этом доме. С тобой.

— Бред. Сам себе веришь?!

— Я люблю тебя, — заявляю твердо, — И я верю в свои чувства. Вопрос только...веришь ли ты в свои?

Шлеп!

Комната разряжается гулкой, хлесткой пощечиной. Мне не больно физически, да и силы в ее ударе мало. Голова отходит в сторону не из-за нее. Больше из-за разочарования во всем сразу! И в себе, и в ней, и в моей действительности…

Обдает льдом изнутри и снаружи. Я стою молча, сердце глухо бьется о ребра.

Голос Юли снова холодный, ровный и слишком спокойный:

— Я видела ее фотографии. Красивая, Мур. Не стоит себя ограничивать фикцией.

Медленно перевожу на нее взгляд. Юля усмехается зло и криво.

— Я одобряю и отпускаю тебя. Женись. Но мне это неинтересно. Быть твоей секретной шлюхой я не собираюсь. Ждать тебя ночами не собираюсь. Терпеть твою «фикцию», которая… до какого момента будет фикцией, м? Пока эта молодая сучка задницу правильно не оттопырит?!

— Ты сейчас перебарщиваешь.

— Нет, мой дорогой. Не перебарщиваю. Я себя не на помойке нашла, ясно?! Я — Юлия Мельникова. Королева, если ты забыл. Ты действительно думаешь, что кто-то вроде меня будет довольствоваться вторыми ролями?! Нет уж. Дудки. Ищи на эту роль другую идиотку, которая поверит в весь этот бред.

— Это не бред. Это единственная возможность быть вместе, Юля! Я пытаюсь...

— Ты пытаешься и на хуй сесть...

— Рот закрой.

Обрывая жестко. Ненавижу, когда она ругается. Юля — нежность, но с оттенками БДСМ. Я знаю. Роза с шипами, но все-таки я не люблю этот ее оттенок...

— Не нравится правда? — усмехается моя сучка, я прищуриваюсь.

— Ты прекрасно знаешь, что мне не нравится. И какая правда, м?! Я не хочу этой свадьбы, а ты выставляешь так, будто я всегда мечтал жениться на девчонке-погодки с моей младшей сестрой! Себя слышишь?!

— Она уродина?!

— Юля...

— Ответь на вопрос: она уродина?! Тебя дергает от мысли, что ты сможешь ее трахать?!

Я молчу. Тишина давит со всех сторон, но я не собираюсь ее нарушать. Ложью. Ясмина — очень красивая девушка. И нет, от перспективы спать с ней меня не тошнит. Скажу обратное? Юля только сильнее психанет, потому что мы оба знаем, что я совру. Но и правда здесь тоже не спаситель отнюдь...

Тупик.

— Это просто глупо, — шепчу наконец, а Юля снова усмехается.

— У меня будет муж, который сможет официально дать свою фамилию и назвать меня своей. И у него уж точно не будут загажены страницы паспорта какой-то другой телкой! Ясно?!

Ясно.

Ее голос снова становится криком, который что-то… будто бы переключает внутри меня. Я отражаю ее ухмылку, смотрю на нее исподлобья, но делаю последнюю попытку:

— Ты уверена, что хочешь закончить наши отношения?

Юля не думает.

— Да.

— Ясно.

Сейчас

Юля всегда любила поиграть на моих нервах. Ей нравились мои эмоции, ревность. Мне тоже. Но в тот момент игра была слишком острой, и она что-то во мне действительно переключила.

Щелкнул тумблер.

Я до сих пор помню, как отошел и сел на высокий стул. А потом помню, как ничего не чувствовал, пока она паковала свои вещи. Я просто курил. Я просто смотрел. Я просто слушал, как она уходит…

Мы были слишком молоды. У нее не хватило терпения, да и желания во всем разобраться. У меня не хватало влияния. Все изменилось.

Я поднимаюсь на последний этаж, где находится моя квартира. Открываю. Сразу же слышу тихие шаги, а когда оборачиваюсь, вижу Юлю. Она обнимает себя за плечи и слабо улыбается:

— Ну и как все прошло?

Уголки губ дергаются вверх. Я отвожу глаза, кидаю ключи на тумбу. Как все прошло? Херово. Петелев по-прежнему пытается бычить, но ничего. Это поправимо. Он любит свою дочь, и это его ахиллесова пята.

— Мы с ним еще потанцуем, — отвечаю хрипло.

Раздается еле слышный смешок, а потом Юля подходит ко мне и обнимает за талию. Сталкиваемся взглядами через большое зеркало, пару мгновений молчим. Я думаю о том, как за эти пять лет мы повзрослели. Та игра нравилась нам обоим, но она осталась в прошлом. Возможно, только намотавшись изрядно, ты поймешь, как просто потерять что-то настолько важное… и как это больно ты тоже узнаешь. Одного раза достаточно, чтобы сделать выводы. Я сделал. И она тоже сделала…

— Мне жаль, что приходится… так.

— Старый козел охуел в край, — говорю холодно, потом поворачиваюсь к ней лицом и касаюсь ее щеки кончиками пальцев.

В грудине жжет, если честно. Меня кроет от ненависти и ярости — за каждую ее слезу, упавшую по этой щеке… мне хочется крушить и уничтожать.

Я ненавижу своего ебучего тестя. Петелев — конченный гандон. И если он хочет потанцевать, ему придется очень тяжело, чтобы попасть в каждый шаг. Он оступится. Обязательно. Возраст уже не тот, а темп слишком быстрый.

Я усмехаюсь снова, Юля поднимает на меня глаза. Через мгновение она ловит кончики моих пальцев губами, проводит по ним языком.

Простреливает.

Ярость начинает пульсировать, обращаясь в ярко-красный цвет густой, удушающей похоти.

— Встань на колени, — говорю хрипло, — Сейчас.

Она слабо улыбается, но не спорит. Через мгновение тишину прихожей разбавляет мягкий звук открывающейся ширинки, а еще через мгновение я вздрагиваю, когда ее пальцы сжимают мой член.

Запускаю пальцы в волосы, откидываю голову назад, издаю хриплый стон. Я давлю ее сильнее на себя, и она принимает меня всего. Ее язык крутится по стволу, горячее дыхание посылает ворох мурашек.

Не хочу думать о том, что она делает это слишком просто. Юля слишком легко заглатывает, и ревность разъедает мои внутренности вместе с диким удовольствием.

Ток и боль. Огонь и тотальное уничтожение…

Я думаю об этом слишком громко и ненавижу Петелева слишком сильно. Если бы не эта сука, все могло бы быть иначе… если бы он согласился на другие гарантии, Юля…

Кроет.

Яркими красками играют образы, от которых меня тошнит. Я хватаю ее голову и ебу жестко. Дыхание спирает. Мне нравится вид ее груди, на которую капают слюни.

Это пройдет, я знаю. Но сегодня меня слишком сильно накрыло, и мне будет жаль потом. А может быть, и не будет вообще. Юля принимает всего меня, она не пытается отстраниться или сбежать. Она здесь. Наверно, она понимает, что я хочу как будто бы выебать из нее всех, кто был после меня… теперь она понимает…

Моя Юля…

Сердце бьется навынос. Замедляюсь, но продолжаю сжимать ее волосы у затылка и направлять. Теперь медленно и плавно.

Наблюдать. Как мой член снова и снова обхватывают ее губы. Рука скользит следом, тяжесть в груди отпускает, когда она поднимает глаза.

Чистые, как озеро Байкала…

Юля слабо улыбается, и она слишком хорошо меня чувствует. Издает смешок через мгновение, отстраняется и высовывает язык, на который я еще через мгновение кончаю. Сперма стекает по ее губам, падает на грудь, но большую часть Юля проглатывает и снова высовывает язык, чтобы я видел — все до последней капли в ней.

Я провожу головкой по ее щеке. Наблюдаю за этим завороженно. Она не отстраняется, продолжает улыбаться и шепчет:

— Я твоя.

— Ты — моя. И я закопаю Петелева, родная. За каждую твою слезинку и за эти гребаные пять лет.

Она кивает в ответ.

— Знаю.

Это хорошо, что ты знаешь, родная. Хорошо, что ты больше во мне не сомневаешься. Хорошо…

— Надеюсь, ты не разбирала вещи?

— Мы только прилетели, Мур.

— Хорошо.

— Единственное, что я сделала… прости, но убрала весь этот тупой хлам твоей… малышки.

В груди резко дергается. А потом снова по всему моему существу проходится волна густой ненависти.

Я наклоняюсь к Юле и шепчу:

— Хочу тебя везде. А потом мы кое-куда прокатимся.

— Кое-куда? — улыбается, — Звучит… таинственно.

— Тебе понравится. Пошли.

Протягиваю ей руку, она тут же вкладывает в нее свою. Ту самую. С кольцом на пальце, которое я ей купил еще два месяца назад — моим кольцом. Тем, которое я выбрал для нее. Тем, которым сделаю ее своей.

Настоящей Сабуровой. Моей Сабуровой. Моей единственной и любимой женой…