Настоящая семья моего мужа

Эпилог

Мина, около трех лет спустя

В малой гостиной родительского дома стоит гнетущая тишина и противный, приторный запах роз. Забавно, когда-то я любила этот аромат, а теперь у меня от него пупырчатые мурашки выступают, и сразу хочется сбежать.

Сижу.

Знаю, что не побегу. Буду сидеть до победного, притом с таким выражением лица, будто я владею этим миром. В целом, наверно, это так и есть, потому что меня не было в «родных» пенатах три года, и с тех пор очень многое поменялось. Например, моя позиция на шахматной доске: я больше не жертва обстоятельств. Сейчас я управляю ситуацией, и эта мизансцена тому прямое подтверждение.

Все взгляды принадлежат мне. Мои родители, родители Сабурова, он и его «любимая» Юля — все смотрят на меня, уверена, испытывая тихий, блаженный шок. Нарушает повисшую тишину только стук моих пальцев по экрану телефона. Я играю в шарики. Нет, дело не в том, что я такая тварь (хотя это тоже), просто эти три года для меня стали чуть ли не столетием, за которое я многое поняла. Главное — любые переговоры нужно вести на своих условиях, а не вестись на чужие и прогибаться в спинке. Думаю, в каком-то смысле поэтому раньше меня так просто было сломать — я всегда прогибалась. Перед авторитетом отца, мужа, матери, свекров. Я даже Юлю боялась! Безнадега…

Сейчас я не боюсь никого.

Мой телефон издает неприятную трель — срабатывает таймер, и я, улыбнувшись, убираю его и укладываю руки на спинку дивана. Поднимаю глаза. Сразу сталкиваюсь с Муратом.

Он смотрит на меня пристально. Он меня изучает. В последний раз мы виделись в больнице, когда я чуть не потеряла нашего ребенка из-за внезапных новостей о том, что его Юля тоже беременна. Это был последний раз, когда я себе позволила опустить шоры, за которыми скрывались все мои чувства к этому мужчине. Тогда я сильно испугалась, и, обнимая свой живот, умоляла малыша не покидать меня — он услышал. Все хорошо. Но с тех пор все, что касалось Сабурова для меня табу. Железобетонное.

Он приперся ночью. О том, что случилось, ему сообщила Катя. Пришлось. И да, это был последний раз, когда мы виделись — я попросила его больше не приезжать до конца беременности, и он согласился, а потом? Что ж, это уже другая история. Неважная в контексте того, что происходит здесь и сейчас.

— Яся… — тихо зовет меня мать, — Как ты выглядишь? Это же…

Позор, стало полагать. На мне надета облегающая майка, под ней нет белья. Плюс кожаные штаны и высокие шпильки. На самом деле, нет в моем образе ничего вульгарного, но есть дерзость — это ей не нравится. Думаю, включая мое дерзкое каре и цвет волос. Иссиня-черные.

Я не поворачиваю на нее голову и не реагирую. Только усмехаюсь слегка. Потому что переговоры нужно вести только на своих условиях, а если их не слышат, что ж… значит, заставь их услышать.

Пара мгновений длится пауза, после которой мама откашливается и поправляет себя.

— Мина…

Замечательно. Еще один урок усвоен. Я плавно перевожу на нее взгляд и чуть приподнимаю бровь.

— Что тебя не устраивает, матушка? Я одета так, как мне комфортно. Или ты видишь глубокое декольте? А может быть, кусок моей задницы?

От спокойствия и сарказма в моем голосе, мама хмурится. Она надувает губы, но не знает, что ответить, а я и не стремлюсь. Мне все равно. Правда.

Снова смотрю на Мурата. Он злится. Три года прошло, но я все еще легко считываю его эмоции. Это пугает? Да нет. Я люблю его, о чем знать никому не нужно. Это лишь мое личное. Я давно смирилась, делу это не помешает.

Вздыхаю и указываю глазами на лист А4 на столе.

— Думаю, тебе стоит с этим ознакомиться.

Мурат выгибает брови.

— И что это?

С губ срывается смешок. Это тоже забавно: он не понимает, чего от меня ждать, поэтому к принесенному мной документу относится, как к ядовитой змее. Наверно, правильно делает. Я поклялась, что выйду из-под его опеки, и так случилось. Много усилий было приложено, а сейчас настал момент моего триумфа.

— Читай.

Мурат тихо цыкает, но стягивает лист со стола и начинает читать. Наблюдать за тем, как меняется его выражение лица — бесценно. Как в замедленной съемке все начинается с высокомерного спокойствия, но быстро заканчивается на отметке «какого хуя?!». Такого.

Сабуров резко поднимает глаза.

— Надеюсь, это шутка такая?

— Никаких шуток. Подписывай.

— А хуй тебе не дать пососать?!

Рычит. Мое время высокомерно выгибать брови настает.

— Кто здесь и будет сосать, так это ты, родной.

— Я не подпишу эту хероту.

— Подпишешь. У тебя не будет выбора.

— Да ты что?

— Да, Сабуров. Надеюсь, ты не думал, что я приду в этот гребаный дом без подстраховки?

— Я…

— У меня она есть. Жирная и сочная. Такая подстраховка с легкостью разбивает все схемы. Это как джокер в колоде — нет шансов.

— И что же это за подстраховка?

— Руслан. Вольт.

Атмосфера в комнате буквально вздрагивает. Я улыбаюсь шире, не могу сдержаться. Двигаюсь ближе к столу и, глядя на Сабурова исподлобья, шепотом продолжаю.

— Я работаю на него, и я работаю очень качественно. Он приедет через десять минут для подтверждения, но чтобы ты знал: моим условием сотрудничества были не деньги, а его протекция.

Выражение лица Сабурова нужно только видеть… от гнева он побелел, сжал губы, кулаки, а взгляд… чееерт. Если бы можно было им убивать, я бы уже лежала бездыханная.

Но мне смешно… я улыбаюсь и киваю, маниакально расширив глаза. Дошла. Я дошла до этого триумфального момента, и, твою мать, нет ничего лучше, чем этот триумфальный момент!

— Я хочу развода, — говорю тихо, наклонив голову вбок, — И ты подпишешь эту бумагу. Ты мне его дашь. Иначе Вольт с легкостью разнесет твой бизнес, ради которого когда-то ты продал свою жалкую задницу, сволочь.

— Аккуратней…

— Не будет больше «аккуратней», как не будет и другого уважительного тона. Баста. Игры кончились. Ты подпишешь…

— Она моя дочь! — Мурат резко подается вперед и повышает голос, — Ты хочешь, чтобы я отказался от нее?! Пошла ты на хуй!

Это самое неприятное, но что поделать? Да. Я чувствую себя тварью и сволочью, потому что требую не только развода, но и отказа от моей малышки. Хотя опять же: что поделать? Он никогда не будет отцом, который ее заслуживает. И так будет лучше для моей девочки.

— Она — моя дочь, — с угрозой, тихо отвечаю, — Это я ее вынашивала, пока ты трахал свою вонючую шлюху. Я ее рожала, растила и воспитывала. А ты? Ты приезжал два раза в месяц. Хорош отец…

— Ты сука… это было твоим условием! Я шел…

— Не надо врать. Если бы ты хотел и если бы тебе нужно было…

— Рот закрой!

— Нет, — с легкостью парирую, дернув плечами, — Я не стану молчать. Софи заслуживает лучшего отца, да и потом… знаешь? Я скорее убью тебя, вонзив в горло эту самую ручку, чем позволю сделать из своей дочери очередной способ скрепить сделку.

— Я не…

— Подписывай.

— Пошла ты!

— Пф, у тебя все равно нет другого выбора…

На улице раздается звук, который ни с чем нельзя перепутать. С таким звуком обычно останавливаются очень дорогие, спортивные машины, а это значит одно — Руслан Вольт приехал, как мы и договаривались.

Я достаю черную папку, аккуратно перетянутую атласной лентой, а потом встаю. Его шаги уже доносятся до моего слуха, через мгновение он сам появляется в арке малой гостиной дома моих родителей.

Вовремя.

На самом деле, я не сомневалась, что он приедет и не опоздает. У меня есть то, что ему нужно. Можно сказать, я буквально держу в своих руках сердце одного из самых влиятельных людей этого мира… потому что я нарыла. Чутье меня не обмануло.

Улыбаюсь, подхожу к нему и передаю папку.

— Все внутри.

Руслан не замечает никого. Ему плевать. Такую прерогативу дают большие деньги — плевать на всех с высокой колокольни. Он спрашивает у меня с волнением:

— Насколько все плохо?

— Хм… скажем так, ситуация нетривиальная.

— Это значит…

— Вам лучше ознакомиться с тем, что я нашла, потому что на слово вы мне едва ли поверите. Я бы не поверила.

Вольт хмурится, потом смотрит на папку, а потом делает то, что от него можно ожидать. Спокойно проходит в гостиную, садится в кресло так, словно он здесь хозяин, потом открывает папку и читает.

Я же перевожу взгляд на свою очумелую «семейку». Да, я вас всех поимела. Так как то, что внутри этой гребаной папки — мой билет на волю и стопроцентная гарантия того, что Софи всегда будет свободна и счастлива. Она никогда не станет разменной монетой в играх «сильных мира сего». Я выполнила свою клятву. Я это сделала. Моя дочь станет самой счастливой на свете, и ее никто не сломает, как сломали меня.

Ни. Ког. Да. «Да».