Настоящая семья моего мужа

«Горько»

Яся

Я безумна.

Наверно, так сказал бы каждый девятый из десяти в общем срезе статистики. Если бы, конечно, кому-то пришло в голову собирать эту самую статистику.

Но я никого не виню, правда. Я все понимаю. Только безумная будет сидеть на свадьбе любимого мужчины — добровольно! — и улыбаться в лучших традициях своей совершенной, своей безупречной маски.

Да, это был мой выбор. Конечно, можно сказать, это был и выбор без выбора, но предложение точно исходило от меня. Другого выхода все равно не существовало, а так будет лучше… не сейчас, но после. Главное — перетерпеть…

Я задумчиво потираю указательным пальцем край бокала, стараюсь не смотреть на стол молодоженов. Их сейчас поздравляют друзья. Желают счастья и долгих лет жизни, как бы абсурдно это ни звучало…

Мои губы разрезает горькая ухмылка. Больно — очень. Хочется отвлечься от всего того, что меня окружает, и я вспоминаю, зачем вообще терплю весь этот абсурд…

Несколько дней назад

Он не писал и не звонил мне, да я и не ждала. На место какой-то странной агонии пришла холодная флегматичность и пустое безразличие. Я не думала о том, где он, что делает, а главное — как он это делает. Я не представляла себе их любовную любовь и не рисовала в воображении, как они гуляют по Парижу и сосутся на каждом углу, как истинные влюбленные. То ли устала, то ли дошла до своего предела — без понятия. Но в день, когда Сабуровы вернулись домой, я спустилась вниз.

Это был глубокий вечер.

Они вошли в тишине. Наверно, устали после перелета. У Юли было несколько чемоданов, которые ей помогал заносить водитель. Мурат (по своему обыкновению) весь был внутри собственного смартфона. Я понимаю. Его французские каникулы затянулись. Они должны были продлиться всего пять дней, а вылились в почти две недели. Свадьба бахнет через три дня. Не знаю, с чем связана такая задержка, да и, даже если бы хотела знать (а я действительно не горю деланием) меня вряд ли кто-то поставил бы в курс дела.

Плевать.

Не это важно.

Первой меня замечает Юля. Она вскидывает брови — все как обычно. Словно я ей не конкурентка, словно я ничего не значу, а все, что она ко мне испытывает — это обыкновенная, сухая жалость. Как к глупому ребенку, который раззявил рот на слишком большой кусок каравая, очевидно, ему не по зубам. Но! На долю секунды кое-что все-таки меняется. Конечно, возможно, мне так только хочется думать, однако я замечаю ее поджатые губы и взгляд… полный неприязни и ненависти. По-простому — до краев забитые обыкновенной, человеческой ревностью.

Она знает?

Это первое, о чем я думаю. И первое, что я чувствую — короткий испуг, смешанный со стыдом. Ведь если она знает, что я спала с ее мужчиной — это значит, что я…

Стоп.

Даже не позволю себе до конца развить эту тупую мысль. Они ни хрена не стоит, и уж точно не заставит меня снова испытывать стыд. Хватит.

Я откашливаюсь, чтобы привлечь внимание Сабурова. Дальше происходит кое-что странное: как только он слышит меня, то тут же замирает. Буквально цепенеет, уставившись в экран телефона так, будто на самом деле он не видит ничего.

Это неприятно. Но в сухом остатке тоже, наверное, неважно.

— Мурат, нам нужно поговорить.

Он вскидывает глаза. Когда мы сталкиваемся, я чувствую себя неуютно и дико некомфортно, как будто я — преступница. Словно он ждет, что я с ходу начну голосить о том, что между нами было, и подставлю его перед любимой.

Гадко…

Добавляю.

— Наедине. Жду в твоем кабинете.

Не ожидаю ни реакции, ни ответа. Поворачиваюсь и поднимаюсь наверх, а потом по знакомому маршруту добираюсь до его кабинета.

Сабуров приходит минут через десять. Не знаю, чего он так тянул, но возможно, собирался с силами, чтобы в целом остаться со мной наедине. Это вдруг стало слишком близко с «невозможным», чего не было даже после того, как все вылезло наружу. Мурат вполне спокойно реагировал на меня, а теперь я буквально кожей ощущаю острые уколы вины? Стыда? Что это? Возможно, все вместе.

Это тоже ранит. Однако я и с этим готова справиться. Такое ощущение, что я заработала внутренний иммунитет или просто заморозку, как наркоз, так как чувствовать все то, что я чувствовала — невозможно.

Стою к нему спиной и оборачиваться не собираюсь. Тугие темные тучи изрыгают мелкий, противный дождь. Он оставляет на стеклах почти сиротские капли, окрашивая и без того печальные события еще в более темный цвет.

Холодно.

На самом деле, наверное, нет, но мне холодно, и я посильнее сжимаю свои плечи, считая количество капель, а Мурат обходит свой стол и садится в высокое, кожаное кресло. В последний раз, когда мы были здесь наедине, он разбил мое сердце безжалостно и жестоко. Была бы я умнее, поняла бы, что и бескомпромиссней. Он сразу не оставил ни одной лазейки, а я… слишком сильно их хотела, чтобы придумать самой. Собственно, как и все остальное.

Только предмет нашего разговора к моим выдумкам не имеет никакого отношения. Потому что это не иллюзия. Таков уродливый оскал моей реальности.

— О чем ты хотела поговорить? — спрашивает тихо, осторожно.

Неприятно вновь.

Мне хочется заорать, чтобы он прекратил. Мурат думает, я снова начну дурить, да? Попытаюсь выкрутить наш секс, буду умолять его, позволить это сделать. Да я бы и рада, честно. Бороться за свою любовь — это не что-то постыдное. Как по мне, наоборот. Просто у меня не осталось больше сил, да и вся надежда тоже убита.

Все кончено.

Я смирилась. Меня сломали, я сама сломалась, потыкавшись, как слепой котенок, в поисках просвета, но его нет. И вот теперь пришло просто смирение.

Все кончено.

Откашливаюсь, потом поворачиваюсь и подхожу к столу, на который кладу белый лист А4. Мурат выгибает брови. Я бы хотела спрятать свой взгляд в ответ, ведь это бы означало, что во мне еще осталось хоть что-то, но я не прячу. Уже все равно.

— Что это?

— Прочитай.

Устало вздыхаю, присаживаюсь в кресло напротив и начинаю выводить маленькие кружочки ногтем по тепло-коричневой обивке. Сабуров читает. Я испытываю какое-то научное, извращенное любопытство, жадно впитывая каждый миг его реакции на то, что он видит, и она… фееричная.

Сначала Мурат спокоен. Ровно до того момента, пока не дойдет до главного — я понимаю, что дошел, когда он вскидывает брови и замирает. Потом резко встряхивает головой, цепляется за листок и возвращается к началу. Читает еще раз, уже более педантично. Потом в третий раз, что уже вызывает у меня насмешку.

— Сколько ни изучай, ничего не изменится.

Сабуров снова смотрит на меня.

— Что это? — хрипло переспрашивает.

Он знает. Просто не верит. Тоже обидно, но тоже терпимо.

Жму плечами.

— Забавно получилось, правда? Я так мечтала о ребенке все эти пять лет, а ничего не получалось. И тут… один раз и…

— Ты беременна?

— Мурат, давай не будем, ок? Ты достаточно умный мужик, чтобы понимать, что написано на бумаге.

Он застывает, уронив брови на глаза. Кажется, даже не дышит. Я, ведомая инстинктом самосохранения, знаю, что сейчас может произойти что угодно. Вплоть до грязных оскорблений, которые опять отобьют мне все внутренности, поэтому действую на опережение.

— Надеюсь, ты не оскорбишь меня вопросами типа «кто отец?» и…

— Что за бред! — рычит он, резко поднимается на ноги, — Я не собирался это спрашивать!

Я предпочитаю промолчать, а не вдаваться в подробности того, что теперь от Сабурова ожидать можно вообще все что угодно. Откидываюсь на спинку его кресла и вздыхаю. Повисает тишина. Мурат снова перечитывает бумагу, а потом смотрит на меня. Точнее, на живот.

— Знаю. Самой сложно в это поверить.

Мы сталкиваемся глазами. Короткая заминка. Сильный разряд тока. Я уже ничего не жду на семьдесят пять процентов, а оставшиеся пятнадцать кажутся слишком жалкими. Осознание того, что если я сейчас поддамся и промолчу в поисках очередного шанса сохранить наши отношения, меня опять ошпарит… дает мощный толчок, и я киваю.

— Я хочу заключить договор.

— Договор? — он вскидывает брови.

Вижу это исключительно боковым зрением, так как смотреть на него больше сил нет. По факту Мурат все разорвал, испепелил нашу связь, а у меня ощущение, что точку все-таки ставлю я. Прямо сейчас.

Черт, это дико сложно…

Насмехаюсь над самой собой, ведь после всего поставить точку должно было стать самым простым, что со мной случалось. Но… вот так. Дура я, дура…

— Я хочу уехать, — озвучиваю тихо.

Тишина такая, что слышно, как о стекло бьется дождь… я жду реакции. Думаю, когда-нибудь перестану это делать, а начну жить без оглядки на кого-то, но пока так. Привычки невозможно убить по щелчку пальцев.

Наконец-то Мурат отвисает. Он кивает, потом откашливается и говорит:

— Нет необходимости куда-то уезжать. Мы с Юлей завтра переедем в квартиру в городе. Этот дом…

С губ срывается смешок, которым я его перебиваю. Сабуров вскидывает брови:

— Что смешного?

— Ты действительно считаешь, что я хочу остаться в этом доме?

После того как ты притащил и испачкал его своей светлой любовью?

Не произношу последнее, лишь про себя, но Мурат это чувствует. Он напрягается, а мне кажется, что встает в позицию обороны, которая вот-вот рикошетом ударит по мне. Нужно отступать. Не хочу больше — нужно отступать…

Заправляю волосы за ухо и вздыхаю, флегматично разглядывая капли на стекле.

— В любом случае я имела в виду несколько иное.

— Что ты имела в виду?

— Я хочу уехать из Москвы.

БАМ!

Мне кажется, слова мои имели эффект разорвавшейся бомбы. Сабуров настолько обалдел от услышанного, что застыл. Я вижу это боковым зрением и понимаю, что моя идея здесь отклика не найдет.

Так и выходит.

Он откашливается и аккуратно, тихо переспрашивает:

— Правильно ли я тебя понимаю, Яся? Ты беременна моим ребенком, а сейчас заявляешь, что хочешь уехать вместе с ним из Москвы?

— Да.

— Этого не будет.

Ну, собственно, ЧТД.

Устало тру глаза, а когда опускаю руки, смотрю на него примерно так же. Как на дебила в плюс.

— Я хочу выносить ребенка спокойно.

— И ты это сделаешь здесь.

— Нет, не сделаю. Мы оба это знаем. Через три дня у тебя свадьба, о которой будут говорить все, кому не лень. Все! Кто меня знает и не знает. Я стану посмешищем…

— Не утрируй.

— Мы оба знаем, что я не утрирую, — максимально спокойно поясняю, а потом прищуриваюсь, — Суть договора все равно в другом.

— И в чем же? Если предмет разговора все еще твой отъезд, то…

— Я приду на твою свадьбу, Мурат, — перебиваю его, а он опять застывает.

Киваю.

— Ты не ослышался. Я приду на твою свадьбу и буду одной из тех идиоток, которые готовы поддержать своего мужа во всем. Даже в женитьбе на еще одной женщине.

— И какая мне с этого польза, Яся? — скептически выгибает брови, но я знаю, что это игра.

Мы оба понимаем, как работает наш мир.

Усмехаюсь, глядя точно ему в глаза.

— Ты, конечно, можешь начать эту игру, но тебе не кажется, что это глупо? Я не дура, Мурат, и мне известно, что твое решение понесет ряд последствий. Твои партнеры сделают определенные выводы, а потом эти выводы ударят по тебе и твоему положению. Может быть, не сразу, но так будет. В нашей стране брать вторую жену не принято. Это не принимается и не считается нормой, так что тебя сочтут ненадёжным и сомнительным человеком.

— Это…

— Правда, Сабуров. Это правда. Особенно если я буду вечно мелькать со страдальческим лицом. Еще и беременная…

Мурат поджимает губы. Ха! Аргументов ноль. Продолжаем…

Воодушевившись, я двигаюсь ближе к столу и киваю.

— Но если я исполню роль идиотки, которая сама на все это согласилась, мужчины просто подумают, что я сама во всем виновата. Ровно как и женщины. После этого не будет резона мне сочувствовать. Кому? Той, кто готов себя в землю втоптать ради прихоти своего мужика? На таких женщин смотрят с осуждением, и осуждать будут именно меня.

— Ты готова пойти на это?

— Если взамен ты позволишь мне покинуть столицу.

Мурат откидывается на спинку своего огромного кресла и прокручивает в пальцах длинную ручку. Мои аргументы сработали, я это чувствую. Действительно, спектакль под названием «дебилка года» упростит его жизнь, однако… их все равно недостаточно. Может быть, и вовсе не стоило говорить о ребенке?..Нет, бред. Он узнал бы, и все усложнилось бы еще больше. Я поступила правильно, нужно лишь посильнее надавить.

— К тому же ты отнимешь у моего отца пару козырей. Мы оба понимаем, что они у него есть. Он на этой свадьбе обязательно сыграет, используя меня.

— Остановись.

Твою мать…

Я по выражению лица понимаю, что, несмотря на все плюшки, Мурат не готов пойти на мои условия. К сожалению, это очевидно для меня. Я слишком давно и слишком хорошо его знаю…

Внутри все падает и разбивается о камни. Так не может быть… не должно! Но…

Коротко выдыхаю и закрываю глаза.

— Я была тебе верной женой, Мурат. Я тебя любила больше, чем себя. Больше, чем возможно кого-то любить… Понимаю, что ты никогда не испытывал ответных чувств, однако… — снова смотрю на него и пытаюсь вложить всю свою искренность, потому что, как будто бы, только она сможет меня сейчас спасти… — Ты же знаешь, что для меня все было более, чем по-настоящему. И теперь я прошу тебя… пожалуйста. Не будь уродом. Отпусти меня, чтобы я тоже смогла жить. Чтобы наш ребенок родился здоровым. Может быть, для тебя это неважно…

Бах!

Хлопок его большой ладони о столешницу заставляет меня вздрогнуть. Мурат смотрит на меня тяжело, я покрываюсь мурашками. Что?..

— Считаешь, что мне плевать на моего ребенка?

— Я этого не сказала, — шепчу в ответ.

— А что ты сказала, Яся?

Что мужчины к детям относятся не так, как женщины. Три дня назад случился мой самый лучший день. Тогда я узнала, что беременна. Мне плевать, что отец этого ребенка меня не любит, потому что это уже не так важно. Личная драма отошла на задний план: у меня есть ребенок. Малыш. Мой. И он будет только моим, ведь я не дура. Все понимаю. Мужчины любят детей от женщин, которых они любят, но никак не от навязанной сделки. Окей.

Ты этого не чувствуешь, и не почувствуем. Мы оба понимаем, что так и будет. Так отпусти меня!

Вслух, само собой, я этого не произнесу. Зачем? Очередная провокация и вызов, который Мурат начнет оспаривать? Нет уж, дудки. Нужно действовать деликатно.

— Я просто хочу, чтобы с ним все было нормально, — кладу руку на живот и слегка киваю, — В Питере мне будет хорошо.

— В Питере?

— Да, я хочу уехать туда.

— Почему туда?

— У моего научного руководителя там живет дочь. У нее свой юридический центр. Мне предлагают работу.

— То есть ты уже обо всем договорилась…

— Так будет лучше для всех, Мурат. Строй свою жизнь. Захочешь? Приезжай и общайся с малышом. Я не стану препятствовать, но… мне нужно уехать отсюда.

Молчит. Смотрит на меня пристально и молчит, а я, кажется, сделала все, что смогла.

Поднимаюсь, держась за спинку кресла, потом хмурюсь и снова смотрю на Сабурова.

— Есть еще кое-что.

— М?

— Если ты решишь положительно, я хочу, чтобы ты оградил меня от моих родителей.

— Эм… прости?

— Не желаю их видеть. Ты сделаешь так, что я их не увижу.

— Это…

— Я не стану обсуждать эту тему. Мой отец у тебя фактически в руках, ты можешь делать с ним все что угодно, так что такая мелочь для тебя — раз плюнуть. Спасибо, что выслушал.

Все.

Сейчас

Так я здесь и оказалась. В толпе уродов, скоморохов, подхалимов и просто морально уничтоженных людей, так как, несмотря на мое обещание, понять, как можно… вот так! Я не понимаю.

Банкетный зал этого ресторана кажется бесконечно прекрасным в своем изощренном уродстве.

Внешне все невероятно красиво. Белые стены, потолок, под которым висят огромные, хрустальные люстры. Рядом — тоненькие ниточки маленьких огоньков, которые больше похожи на яркие-яркие звездочки, затерявшиеся среди крупных бутонов свежих цветов.

Разумеется, они свежие. Искусственные он ни за что не купил бы. Только не для нее.

Белые, пудровые розы похожи на облако…

Я смотрю только туда, но знаю, что все равно посмотрю и перед собой, и в сторону, и на шикарную арку посреди зала за столом, на котором уродливо-великолепно пристроены две буквы: М+Ю. Она тоже украшена розами, только они похожи на кровь — красные-красные…

Звучит красивая, невероятно романтичная песня. Она о любви. Я стараюсь не слушать, но это едва ли возможно — каждое слово, которое я, к сожалению, понимаю, отражается внутри меня какой-то дикой дрожью. Сегодня я впервые сожалению, что слишком хорошо знаю английский.

Сжимаю руки под столом.

Мне хочется верить, что внешне я ничего не показываю. Мне хочется верить, что мама смогла научить меня «держать лицо» достаточно сильно, чтобы на нем сейчас не отражалась вся палитра безумной, глухой боли, которую я испытываю на самом деле.

Мне хочется верить, что хотя бы внешне я — скала, потому что внутри меня переполняет буря…

Чувствую взгляд.

Он похож на короткий мазок, а за ним следует еще один. Потом еще. На самом деле, ничего в них удивительного нет. И я чувствую эти точечные выстрелы на поражение не в первый раз, да и не в последний тоже. Сегодня они меня убивают из раза в раз. Из раза в раз. Снова и опять. Опять и снова.

Не думаю, что в них есть какое-то злорадство или даже ехидство. Может быть, если бы было, то это было бы лучше. Злорадство и ехидство помогает как-то держаться из тупого принципа, мол, ха! У меня все хорошо, и я спокойно переношу весь этот проклятый вечер. Весь этот проклятый день… всю свою проклятую жизнь…

Меня ничего не трогает! И ничто не способно пробить мою душу, потому что с ней все хорошо!

А это не так…

И взгляды эти не такие…

Я их ощущаю кожей и думаю, что лучше бы они ехидничали. Что угодно. Лишь бы не жалели…

В носу начинает свербеть. Колоть, а потом и вовсе жечь. В горле встает огромная, сухая таблетка, за ней и вовсе схватывает судорога. Словно кто-то схватил меня за шею и сильно-сильно сдавил. Так, что дышать невозможно…

Я хочу сбежать из этого зала.

А еще больше я хочу исчезнуть! Но либо у меня проблемы с головой, либо я просто люблю, когда душу на части разрывают? Мой взгляд резко опускается.

Это как содрать пластырь? Чтобы не передумать? Да нет, потому что я не думаю вовсе.

Правда.

Я не знаю, зачем делаю это… хотя… нет, конечно же, я знаю.

Проблема вся в том, что я — глупая, маленькая девочка, которая очень сильно любит мужчину. Она считала его своим два года, но оказалось, что это не так. Она надеялась, а этого делать было нельзя.

Правильно говорят: когда тебе кажется, тебе не кажется. А когда мужик тебя не любит, ты хоть что делай… стань кем угодно… пробуй хоть до морковкина заговенья — плевать. Это так не работает, и любовь так не рождается.

Зависимость? Да.

Но не любовь.

Глупо сейчас говорить об этом, наверно… жалеть уже не о чем. Все сделано, и я сама себя привела на плаху, своими ногами спустилась в ад.

Я же знала!

Подсознательно я всегда все знала! Просто не хотела замечать, наверно. Ну или проблема в отсутствии опыта, когда ты еще просто не можешь осознать в силу пробела с примерами, что… он тебя не любит.

Дело не в том, что он старше. Дело не в том, что он серьезный человек, бизнесмен! Он не поэтому с тобой такой отстраненный и холодный. Он не поэтому говорит тебе «доброе утро» так, что ты ощущаешь себя его подчиненной.

Он просто тебя не любит…

Пальцы переплетаются и сжимаются между собой так сильно, что, наверно, я их сейчас сломаю. А сердце?..я думаю, что существует какой-то предел. Боли, которое оно может выдержать? Да. Боли…

Кажется, я до него дошла.

Два месяца в целом выдались… не очень, мягко говоря. Хотя… к чему эта скромность? Два месяца показались мне адом! Гребаным адом в котле рядом с Гитлером! Минимум! И, наверно, я каждый раз это думала… знаете? Что дошла в своей боли до какого-то безумного предела, но…

Нет, это было не так.

Вот он предел, когда тебе кажется, что кости разом ломает. Когда душа просто на части разлетается, не успевая собраться, разделается вновь. Я за секунду умираю несколько сотен раз, и в какой-то момент мне кажется, что я даже и не здесь уже. Так… смотрю на все со стороны, застряв в своем самом ужасном кошмаре, откуда выхода тупо нет!

И тянет-тянет-тянет… как на дыбе.

В стороны.

В. Разные. Стороны.

Как ты мог так со мной? За что?..

Снова звучит противный голос внутренней девочки, которая была слишком глупой, чтобы понять очевидные вещи.

Думаю, он даже не виноват в этом. Да и она… и никто не виноват! Кроме меня самой… никто не виноват.

Я просто дура!

Юля улыбается в этот момент… и она так счастлива! Я была на ее месте. Я ее понимаю. Это ведь действительно счастье — быть на ее месте и танцевать медленный танец с ним…

Но знаете? В чем разница?

Вот… сейчас… сейчас, секунду! Сейчас она засияет.

Разница между нами с ней.

Пара поворачивается медленно в своем красивом танце любви, и я вижу его лицо. Обычно суровое, серьезное. Холодное. Сейчас оно… светится в ответ.

Он улыбается.

Держит ее так трогательно, мягко. Так заботливо и нежно. Обнимает ее ладонь, а глазами признается в любви и преданности.

Таким взглядом смотрит мужчина любящий. Ничего значения не имеет, потому что на его сердце ее имя.

Только ее…

Даже если это ничего — реальная, официальная жена с документами. Со штампом. С его фамилией — плевать! Даже если у нас «что-то» есть, это неважно. Я — ничто по сравнению с ней…

С его любимой женой, которой она стала сегодня днем.

Это их свадьба. Это их день. Это их песня и их любовная поэма, а я?..

Я — ничто. Просто кто-то «правильный», кто-то, рожденный в семье, которая ему подходит по статусу. Кто-то… навязанный и необходимый.

Вот и вся разница.

Говорю же, она может быть ошеломительной… и смертоносной. Если ты любишь, она — твое дно, а осознание этой разницы — твоя смерть.

— Горько! — кричат его друзья.

Я вздрагиваю.

Перевожу на них взгляд, они улыбаются. Я снова ощущаю, как по мне мажут взглядом… кто? Кто-то из женщин точно. Возможно, его мать.

Но это неважно.

Я знаю, что просто не смогу этого пережить. У меня уже занемели руки от боли, которая проникает под кожу и походит больше на какое-то больное отравление! Словно внутри меня взорвался шарик с кислотой!

— Извините, мне нужно в дамскую комнату, — шепчу хрипло, потом встаю и ухожу.

Не оглядываюсь. Не хочу этого снова видеть!

Как он что-то шепнет ей шутливо, а потом плавно наклонится и поцелует. Как от улыбки на первой секунде этого поцелуя у нее появятся очаровательные ямочки. И как всего через пару секунд их затянет в омут страсти, которой я никогда не знала.

А я не знала!

Все, что у меня есть — это мои мечты и грезы. То, что я сама себе придумала, но, ха! Поверьте… то, что я сама себе придумала, ни в какое сравнение не идет с тем, как это на самом деле происходит…

Ничего общего…

Когда я заворачиваю за угол и пропадаю из вида, то тут же срываюсь с места. Подняв полы своей юбки, набираю скорость.

— ОДИН… ДВА… ТРИ… ЧЕТЫРЕ…

Сука…

Прижавшись к стене, прижимаю руку к груди и дышу.

Нет, не дышу.

Я не знаю, что это, но я точно не дышу, потому что мое тело не справляется. Оно сгорает. И душа моя теперь похожа на поле выжженное, где ничего и никогда уже не сможет вырасти…

Вдруг слышу эхо шагов. Кто-то идет сюда, в мое укрытие. Чтобы увидеть, как меня размазали в очередной раз по полу. Хочу ли я этого? Нет. Могу ли себе позволить такую слабость? Тоже нет.

Надо валить.

Собираю себя в кулак, отталкиваюсь от стены и юркаю в дверь женского туалета, оттуда сразу в кабинку. Пережду. Вытирая слезы с щек, снова молча пережидаю, пока незваный похититель моего привата пройдет мимо, однако… дверь снова открывается. Шаги. Остановка примерно рядом с моей кабинкой.

Мне кажется, я слышу аромат его парфюма…

Хочется себя треснуть. Какой он? Какой его аромат? Ты спятила. С чего Сабурову думать обо мне, если там его ждет она? Его настоящая жена, любимая и мать его будущих детей, которых он точно станет любить?..

— Яся, с тобой все хорошо? — этот хриплый шепот точно принадлежит Мурату.

Я замираю и хмурюсь. Не понимаю, как реагировать.

Что он здесь делает?

— Да.

— Точно?

— Да… — немного подумав, добавляю, — Немного тошнит.

— Что-нибудь… нужно?

— Когда мы поедем на вокзал?

Потому что все, что мне нужно — побыстрее свалить из этого города. Остальное? Оставь себе.

Между строчек снова читается, Мурат тяжело вздыхает.

— Ты хочешь сейчас?

— Да.

— Хорошо. Поехали сейчас. Через двадцать минут жду тебя в холле.

Он разворачивается на пятках и уходит. Я все еще остаюсь.

Победительницей. Пусть в эту самую минуту мне кажется, будто сердце вырвали и раздавили, я понимаю: впоследствии я, выдержав все это дерьмо, останусь победительницей.