Настоящая семья моего мужа

«Семь часов, как семь лет»

Ясмина

Мимо проносятся высокие столбы, на концах у них теплые, маленькие огоньки. Они освещают лес (зачем-то), а я (зачем-то) не могу перестать вспоминать…

Думаю, высшая степень эволюции наступит тогда, когда мы сможем не вертеть в свой пустой башке мысли, которые причиняют тебе боль. Я никогда не была мазохисткой. Если честно, даже обыкновенный анализ крови для меня — трагедия. Я боюсь крови, боюсь иголок, боюсь боли. Наверно, меня легко можно назвать «папиной принцессой», и в этом будет много правда.

Да, это так.

Я боюсь боли, но зачем сейчас к ней лечу, как мотылек на огонь, не понимаю.

Встряхиваю головой — не помогает. Упрямые картинки прочно засели с той стороны черепа, а по факту прошлись грубой трещиной через всю мою память.

Момент истончающей, изувеченной, унизительной тишины…

Неизвестное время назад

Тихий, довольный смех отбивается от стен и рикошетит прямо в меня. Туда. В душу, да поглубже, разрывая ее в лоскуты подобно дикому зверю. Я не знаю, как я стою, как выгляжу и что делаю. На кого похожа — все мимо. Если честно, мне даже не верится, что я — это я, а то, что разворачивается передо мной — правда. Глупая догадка на мгновение вспыхивает, как маяк во тьме среди густого тумана: вполне возможно, я вовсе умерла. А что? Это будто бы более реально, чем, собственно, реальность.

Самолеты падают часто.

Говорят, нет. Статистика идет в противовес: в небе умирают реже, чем на земле. Но с другой стороны, самолетов тоже меньше, чем любого другого транспорта, так что… да, самолеты падают непростительно часто. Что, если мой тоже рухнул? Вот бы вспомнить саму аварию.

Я бы хотела ее вспомнить… потому что тогда это не означало бы, что…

Мурат проводит рукой по щеке своей девушки. Как там ее звали? Юля? Точно. Он проводит по ее щеке с нежностью, которая остается очередным ожогом на моей памяти. Как бережно он ее держит, как ласково смотрит, как еле касаясь, убирает светлые волосы с лица.

— Не знаю, как я жил без тебя, родная. Черт, я так по тебе скучал…

Она глупо хихикает, а потом целует его ладонь и двигается ближе.

— И я по тебе скучал, Мур.

Мур.

Мур-Мур-Мур

У меня происходит какой-то очередной взрыв и катастрофа. Мурат запрещал мне называть себя ласково. Никаких «заяц», «котик». Никаких «Муратик». Последнее, конечно, звучит заранее сомнительно, но я в целом. Где-то через полгода после свадьбы, когда мы только въехали в нашу городскую квартиру, я назвала его «киса», за что получила строгий выговор.

— …Ясь, мне это не нравится, окей? Я не ребенок и не малолетка. Давай без тупых кличек обойдемся? Называй меня по имени.

Его раздражение и даже злость довела меня до слез. Он, конечно, потом извинялся и утешал. Обнимал… но правила своего не поменял. Я могла называть его только по имени, а ей… ей позволено коверкать его имя так, как она того захочет.

Глупо, наверно, цепляться за что-то такое несущественное, когда перед тобой мир горит, но все-таки оно цепляется за сердце глубоким шрамом. Второй оставляет тот факт, что они вокруг вообще ничего не замечают. Так увлечены, что я для них — предмет интерьера…

С моих губ срывается еле слышный всхлип.

Я не хочу привлекать к себе внимание, если честно. У меня нет цели обозначить своего присутствия — или есть? Но это ли важно?

Следующие пара секунд — это целая канистра бензина, которой меня обливают, а потом где-то рядом чиркает вспышка.

Пара секунд абсолютной тишины и абсолютного унижения.

Любовнички резко поворачивают голову на звук. Мы сталкиваемся взглядами. Я так сильно цепляюсь за ручку, что в какой-то момент, наверно, даже смогла бы сжать ее, как картонный шарик. Взгляд скользит по его телу и рукам, которыми он обнимает свою лю-би-мую. Потом я перехожу, собственно, на нее. Идеальное тело со светлой кожей кажется мне чем-то вроде потрясающего лакомства.

Нет, серьезно.

Она похожа на аристократку цветом своей гребаной кожи! А я на ее фоне — грязная деревенщина. Моя мама тоже имеет такой оттенок кожи. Даже чуть темнее. Наверно, до чего я дойду потом, отчасти поэтому семья Сабуровых так легко согласилась на брак. Моя мама той же национальности, что и мой будущий муж, и я очень похожа на нее. Я очень похожа на них.

И никаких проблем…

А она…

Она — деликатес. Светлая, как ангел. Волосы платиновые, длинные. Красивые и блестящие. Довольно большая, объемная грудь с розовыми сосками. Я не страдаю от отсутствия размера собственной, но даже здесь проигрываю. Я — меньше во всех планах. Ростом, выпуклостями… значением.

Эта тишина похожа на истязание.

Правда.

Она продолжает звенеть, я продолжаю разглядывать, словно выжигаю клеймо этой измены на той стороне себя. Той, где глубоко и нежно. Той, где раньше была только моя любовь, а сейчас…

— Твою мать!.. — рычит Мурат, а потом резко садится.

Я вздрагиваю всем телом. Перед глазами начинают плясать мушки и хаос. Он хватает тонкую простыню из бежевого шелка и закрывает свою любимую. Она краснеет. Он резко поднимает на меня взгляд, от которого… хочется умереть.

Нет там какой-то тупой вины. Одно ее отсутствие... и яркая, густая, шипящая ярость.

— КАКОГО ХЕРА ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?!

Бах!

Бах!

Бах!

Его жестокие слова разрушают окончательно меня. Расщепляют на атомы…

Сейчас

Колеса стучат. Поезд дергает, и я ударяюсь плечом о столик, но мне, если честно, абсолютно неважно. Подтянув ноги к груди, я опустила голову на свои колени и горько плачу.

Остановиться — нереально.

Не было никакого разговора. Говорят, у людей в стрессовых ситуациях существует несколько данных реакций: бей или беги. Есть еще замри, но там все спорно и…

Господи, неважно!

Я никогда не знала свою реакцию, но теперь… что ж, мне о себе чуть больше теперь известно. Словив какую-то агоническую реакцию, я тупо развернулась и побежала.

Прочь.

Как можно дальше прочь от того, где больно… так больно, что дышать не можешь…

Свой путь до первого этажа не помню. Он стерся. Единственное воспоминание о том, как я выбиралась из дома — я снесла на ходу кого-то с закусками. Она разлетелась фонтаном в разные стороны; раздался оглушающий звук удара железного подноса о пол. У меня до сих пор одежда пахнет грибным соусом, но кого это волнует? Точно не меня.

Мурат не кинулся за мной следом. Возможно, мне бы этого хотелось. Нет, точно хотелось… я ждала, как любая, наверно, девушка ждет. Неважно, какую реакцию я бы выдала дальше. Прощать не собираюсь! Ни за что! Но сам факт…

Он должен был побежать за мной, а он остался в доме.

Всю дорогу, которую я не помню, так как с головой накрыла истерика, меня утешал незнакомый водитель. Нам пришлось, кажется, даже останавливаться, потому что меня так трясло и колотило, что начало тошнить. В самолет меня тоже, кстати, не пустили. Развернули прямо на кассе. Наверное, они сочли меня нежелательным пассажиром, способным отколоть концерт похлеще знаменитых, пьяных драк на борту.

Поэтому выхода у меня не было. Оставаться в Минске… нет. Я даже не рассматривала такую перспективу. Наверно, немного успокоившись, мне в голову пришла мысль, что вполне разумно было бы уехать в гостиницу, где я смогла бы… как-то… взять себя в руки? Не знаю, какое определение подобрать, да и в любом случае, это неважно тоже.

Истерика отступила только тогда, когда колеса отбивали ровный ритм, унося меня обратно в столицу. Я не знаю даже, сколько времени прошло, если честно.

Я ничего не знаю…

Все мои мысли заняты горькой изменой…

Понять такое сложно. Правда. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Я думала, что у нас все хорошо. Я думала, что пять лет достаточно, чтобы полюбить, но это, очевидно, не так. Когда любят… так сложно представить себе всю ту грязь, которую Мурату явно нравилось разводить.

Как можно? Предавать? А главное — за что?

Разве я была плохой женой? Разве я сделала что-то не так? Господи, что же я сделала не так, раз со мной поступают настолько жестоко…

Дышать сложно. Вопросы — кинжалы. Подсознание — яд. Сердце снова колется, жжется, пока все это выскакивает чертом из табакерки внутри моей бедной головы, которая стала весить словно целую тонну.

Ее разрывает.

Лоб горит.

Руки трясутся…

Для меня как будто бы действительно произошел конец света. А разве это не так? Когда твой любимый человек тебя… просто убил?..

Тишина разливается по пустому, темному купе. Я не брала постельное белье и идти за ним не хочу. Меня накрывает безразличие. Сворачиваюсь калачиком на липкой от моих слез коже цвета крови. Всхлипываю. По стене напротив периодически ползет длинные тени теплого света. Иногда в мое пространство врывается раздирающий вой, но это всего лишь поезд, который едет в другую сторону.

Телефон молчит.

Я врубила авиарежим, но не из-за того, что не хочу разговаривать. Проблема в том, что он молчал, и это тоже было больно. Мурат позвонил мне всего один раз, когда я заходила в аэропорт — все.

Больно думать, что когда я включу гаджет снова, на нем не будет никаких пропущенных вызовов или больших сообщений, которые подсказали бы, что ему не все равно…

Наверно, я намеренно прячусь от его холодного безразличия, потому что чувствую его! Стараюсь закрыться. Стараюсь… защититься.

А тем временем семь часов следования превращается в семь лет. Ужасно тягучее время. Оно то ускоряется, то тянется, как резина. А я словно в парилке — голову ведет, словно у меня огромная температура.

Может быть, так и есть.

Самое страшное — это безразличие. На самом деле, так оно и есть. Измена — это тоже больно. Бесспорно. Как если бы тебя проткнуло насквозь, но осознавать, что за тебя никто не догоняет — это самый настоящий ад для метящегося сердца.

Очередной калейдоскоп проносится перед глазами туманом. Я иду, а словно во сне. Вокзал — такси — дом.

Наш особняк тоже тонет в тумане. Он построен на небольшом пригорке и сейчас напоминает мне одинокий остров. Серое небо, мелкий дождь и дикое-дикое одиночество.

Внезапно становится так холодно…

Я сжимаю себя руками, автоматически подтягиваю сумку ближе к груди. Смотрю на темные окна, на тишину вокруг — где-то только маленькая птичка трепещет, но это все. Пять утра и неприветливая реальность.

Делаю аккуратный шаг навстречу калитке. За ним еще и еще. Каждый из этих шагов — очередной укол раскаленного лезвия. Здесь боль мешается со страхом, и я снова не могу дышать.

Чтобы оттянуть время глухого, раздирающего разочарования, бросаю взгляд на гостевой домик. Мы его только недавно начали строить. Почти все готово, но еще многое осталось доделать. А будет ли смысл? Я не знаю…

Прикусываю и без того разорванные губы. Они у меня кровоточат, как и щеки. Глаза болят. В них словно песка насыпало, и я тру — но снова тяну время.

Ключи звенят.

Этот звук — одинокий крик отчаяния… он разлетается по округе, словно звучит откуда-то из недров земли. Там тоже холодно и сыро. Там тоже темно…

Пальцы подрагивают. Внутри начинается дикая дрожь, от которой у меня стучат зубы.

Давай.

Я жмурюсь, но не шевелюсь. Мне требуется, наверно, очередная вечность, чтобы решиться.

Поворот. Еще один. Еще один.

Сегодня в доме не будет никаких посторонних людей. Обычно они там есть — горничные, и Катя. Она старше меня примерно на пятнадцать лет. У нее есть сын. Милый мальчик пяти лет, зовут Саша. Мы с Катей в очень хороших отношениях. Думаю, она ко мне ласкова, как к своей дочери…

Но нет. Ее сегодня не будет, потому что я дала ей отгул. Она запланировала поездку с Сашей в аквапарк.

Мне страшно, что внутри никого не будет…

Это малодушно и глупо, но я надеюсь, что когда я открою дверь, все будет иначе. Мурат будет сидеть на диване сложа руки в замок. Он будет волноваться. Переживать. А когда я зайду — он кинется с объяснениями, признаниями, извинениями. Мне неважно, что это будет! Я просто хочу, чтобы он был там, но…

Когда я открываю дверь, мне не нужно ходить по комнатам, чтобы знать: Мурата тут нет. Он не мчал вслед за мной на скорости. Он не боялся меня потерять или отпускать. Ему просто… наплевать…

А я все равно иду.

Жалкое зрелище. Правда. Я это осознаю, отчего слезы мои еще горче. Хожу по комнатам, ищу его следы, но молчу — страшно. Мне страшно произнести его имя и не услышать ничего в ответ.

Я боюсь этой тишины…

Но она накрывает с головой. В нашей спальне она накрывает меня с головой…

Я прижимаю руку к груди и медленно опускаюсь на кровать.

Может быть, он хотел поехать за тобой?..просто с рейсами вышла заминка. Да! С ними вышла заминка!

Телефон тут же оказывается в моих руках, и, наверно, в своем отчаянном желании не видеть истины, я дохожу до абсолютного сумасшествия. Оправдания выглядят настолько жалкими, что… пожалуй, тут даже метафоры и не придумать. Конечная станция дебильной идиотки. Ее в дерьмо носом, а она улыбается и говорит, что это повидло сладкое, как мед.

Внутри меня дрожь собирается в вибрирующее полотно, которое покрывает всю мою душу без остатка. Этот момент до предела натянутой тетивы. Дикое напряжение. Секунда до взрыва…

Пальцы трясутся сильнее, так что я не с первого раза попадаю по кнопкам. Когда попадаю и выключаю авиарежим, даже не дышу. От напряжения глаза почти готовы лопнуть — я смотрю на верхнюю часть своего айфона и даже вздохнуть не смею! В ожидании уведомления…

Телефон коротко вибрирует. От неожиданности я вздрагиваю и почти роняю его на пол, но, наверно, я бы скорее уронила собственное сердце, чем этот гребаный гаджет.

Нет, ни за что…

Это же моя… последняя надежда…

Любимый мой ❤️❤️❤️❤️❤️❤️

Насколько я понял, ты уехала? Замечательно. Я вернусь в Москву через несколько дней. Надеюсь, ты успокоишься к тому моменту, и мы нормально поговорим.

Любимый мой ❤️❤️❤️❤️❤️❤️

Мне жаль

Два сообщения, где второе — жалкая насмешка.

Но это уже не имеет значения…

В этот момент я будто испытываю сразу все виды смерти. В меня стреляют, давят, разрывают на части, взрывают, жгут, режут, делят по частям…

От вспышки боли перед глазами темнеет на мгновение. Я не шевелюсь. Я не могу этого сделать — мне тело не подчиняется.

Конечно, сложно подчиняться, когда ты пребываешь в самой настоящей агонии…