Настоящая семья моего мужа

«Утро новой реальности»

Over The Love — Florence + The Machine

Ясмина

Я смогла заснуть только глубокой ночью. Мне кажется, небо вот-вот должно было проясниться. Мой взгляд цеплялся за края дома на холме, который выглядит теперь, как пасть чудовища.

Свет не горел нигде, но для меня он был в огне…

Ощущение премерзкое. Это как ехать по трассе и случайно увидеть задавленное животное, на которое ты не можешь перестать смотреть. Или жуткую аварию. Или стоять на краю обрыва под колотящееся сердце и ощущать необъяснимую тягу к пустоте под своими ногами. Будто вот-вот сделаешь шаг туда, даже без желания оборвать свою жизнь. Это просто происходит — ты не можешь контролировать, сколько себя ни упрашивай. Доводы разума не работают. Все стирается и остается только… смотреть…

Так и я. Стараясь отвести глаза, все больше приклеивалась к образу дома, который когда-то видела лишь в лучах солнца, а сейчас не могу вспомнить… а каково это? Видеть его светлым?

Глаза сложно открыть, но противная трель моего будильника не дает и дальше дрифтовать где-то в пустоте. Там нет ни звуков, ни запахов. И памяти не было. Говорят, страшнее всего пустота, но так говорят только те, кто заживо не горел. Порой пустота, судя по всему, все-таки больше спасение.

А реальность по-прежнему жестока. Когда мне удается поймать фокус глазами, они сразу же упираются в гребаный фасад дома. Моего никогда «да» дома. Солнце светит, ласково обнимает светлый камень, но для меня он все еще в тенях. И вместо красивых, ровных линий, я вижу покосившиеся своды, и дверь темную, как зловещий рот, готовый сожрать тебя с потрохами.

— Боже… — издаю тихий, хриплый шепот и переворачиваюсь на спину.

Тру глаза. Они болят, как, собственно, и голова. Сейчас она у меня весит почти как планета.

Дико…

Я чувствую себя еще более разбитой, чем до того, как заснула. Никакого отдыха. Мозг будто бы не перезагружался вовсе, а работал на максимум своих возможностей.

Здесь мне нечем дышать. Я слышу стук молотков, доносящихся со двора, веселый смех. Он раздражает. Мне хочется верить, будто бы моя боль что-то значит, но, судя по всему, она настолько же ничтожно, насколько ничтожна я сама. Тот факт, что жизнь продолжается там, за окном — как насмешка. Я не эгоист, вообще. Точнее, очень стараюсь быть сердечней и думать о других тоже, но сегодня во мне нет благородства. Оно, скорее всего, первым и сгорело. Потому что я хочу, чтобы всем тоже было так же плохо, как мне, а самое, наверно, гадкое — мне не стыдно. Притом ни за желание свое, ни за то, что мне не стыдно.

Злюсь.

Ярость берется из ниоткуда. Еще секунду назад мне казалось, что у меня нет ресурса даже для того, чтобы встать с дивана, но сейчас я думаю по-другому. А может быть, это обыкновенный инстинкт самосохранения? Я не могу дышать здесь, и несмотря на то, что сегодня у нас выходной, я собираюсь уехать от этого дома как можно дальше.

Рывком поднимаюсь, сразу же стягиваю волосы в хвост. С собой я почти не взяла никаких вещей, но пойти за ними в дом… черт, все равно что приставить к виску дуло и нажать на курок.

Этого не будет. Никогда.

Я натягиваю по-быстрому спортивные штаны и на мгновение замираю, чтобы прикинуть, как можно позвать Катю и попросить ее притащить мою сумку, но необходимость пропадает. Дверь открывается, и она сама заходит, неся в руках поднос с завтраком.

На нем — все мои любимые блюда. Ее фирменный омлет с сыром, бутерброд с красной икрой и авокадо, апельсиновый сок и сладкий, морковный кекс с вкуснейшим кремом. Тоже ее фирменный.

Катя прикусывает губу, сосредоточенно глядя на блюдо. Несет его аккуратно, лишь бы ничего не свалилось. И слава богу. Она не видит, как у меня на глазах снова выступают слезы. Душа растрогана… хоть кому-то есть до меня дело. И это ведь действительно так: как минимум кекс готовится пару часов, а значит, она специально встала пораньше, чтобы испечь его. Для меня. Поддержать?..

— Ой, — раздается тихо.

Я пару раз моргаю, бросаю на нее взгляд, но сразу же отворачиваюсь. Прячусь. Не хочу, чтобы она видела меня такой разбитой… хотя она уже и без того видела. И знает. Глупо отрицать или противиться: конечно же, знает. Любимая Юлия бродит по моему дому королевой, а я живу в недостроенном домике для гостей. Наверно, расклад для всех, кто работает в доме, просто блеск.

Я не питаю иллюзий. Не думаю, что все они такие же душевные, как Катя. Вообще, мне кажется, она единственная, кому меня на самом деле жалко… мягко. По-дружески. В хорошем смысле, грубо говоря, а не в липком и отравляющим душу.

Ставлю на то, что остальным… смешно. Да-да, именно смешно. И можно ли винить их за это? Принцесса оказалась с душком. Точнее, ее наконец-то окунули в дерьмо, и теперь она на своем месте. Люди едва ли отличаются чистотой души, особенно когда происходит чье-то падение. Я много раз видела такое. Они почему-то предпочитают собраться в кучу, подобно шакалам, и наслаждаться, словно чужая боль как-то сделает их жизнь лучше. Не знаю, почему так… да и в целом, не могу утверждать, что говорю сейчас от чистого сердца, и вообще говорю я. Возможно, это все боль, заставляющая ненавидеть все вокруг…

— Ты проснулась, — говорит Катя.

Я издаю смешок и киваю пару раз.

— Проснулась.

Чуть не звучит «к сожалению», мне удается чисто на везении вовремя прикусить язык. Я притворно тру глаза, а потом выталкиваю еще один смешок и указываю подбородком перед собой. Неопределенно, но показательно.

— Поспишь в таком шуме.

— Если хочешь, я их разгоню.

— Нет необходимости, Кать. Я уже проснулась и больше не смогу заснуть.

Повисает неприятная пауза. Ее взгляд ощущается буквально физическими прикосновениями к телу, отчего я ежусь. Чувствую, что готова сорваться и начать едко огрызаться, а мне совсем этого не хочется. Мы с Катей действительно близки, зачем обижать человека просто так? Тем более, если он единственный, кто сейчас рядом и искренне за тебя переживает.

— Ты можешь кое-что сделать для меня? — говорю тихо, чтобы нарушить гнетущую тишину.

Ну и отрубить возможность и дальше провоцировать мое больное сознание на хамство.

Катя сразу же с готовностью кивает, подходит к столику напротив и опускает на него поднос.

— Конечно. Вот твой завтрак. Я приготовила…

Перебиваю. Ее забота исходит от души, в курсе, но мне она сейчас противна. Не из-за Кати. Из-за себя и своего положения...более жалкой я себя не чувствовала. Когда она пытается быть со мной мягкой и относится, как к хрустальной вазе, я чувствую себя ничтожнее.

Ниже днища, где уже очутилась...

— Сходи, пожалуйста, в нашу… кхм, мою спальню, и забери оттуда мой ноутбук и мою сумку. А еще… принеси мне каких-нибудь вещей.

Хочется попросить «на пару дней», но я не идиотка. Ей нужно быть, рассчитывая, что меня кто-то отпустит на пару дней от этого гребаного дома.

О нет.

Мурат вчера ясно дал понять, что я не имею права уйти. То ли это изощренная пытка, то ли его желание меня наказать — без понятия, и разбираться в этом желания у меня нет.

Мне хватило, правда. Я снова не идиотка, ведь быть ей для меня теперь самое страшное. Одного раза хватило, чтобы все понять: мама ошибалась. Я услышала все и теперь точно знаю, что она несла полную хуету, когда говорила, что он меня любит.

Ага, триста раз.

Само собой, это неправда. Зачем она это сказала? Догадаться тоже несложно. Родителей все устраивает. Им неважно, что меня морально изнасиловали и убили. Им важно сохранить дивиденды, а я — гарант. Не более того. Человеком я являюсь лишь на бумаге, а по факту — скрепляющее звено, как печать. Ее будут держать в ящике, пока она не понадобится, а как понадобится — шлепать и снова убирать в ящик. Всем плевать, что печать хочет. Никому не важно, что она чувствует, ведь она — всего лишь вещь и способ документально скрепить устные договоренности. Вот и все.

Поэтому я благоразумно молчу. Никаких «пары дней», но уехать отсюда мне физически необходимо. Никто не посчитает это неправильным, если днем меня в доме не будет. Я все еще не знаю, как мне жить дальше и что делать со всем этим дерьмом, так что пока самым лучшим выходом станет… как бы ни звучало, но не отсвечивать. Сидеть молча и как можно активнее избегать встречи с Сабуровым. Они по нему не бьет совсем, только меня снова и снова разрушают. На душе от его холода уже не осталось чистого места, а я не самоубийца.

— Что-нибудь простое, — продолжаю тише, изучая свои пальцы, — Окей? Можно мой черный спортивный костюм.

— Ясь…

— Пожалуйста, Катя. Сейчас.

Пару мгновений еще стоит тишина, но потом Катя кивает (это я вижу лишь боковым зрением) и уходит. На пороге лишь задерживается и просит тихо:

— Поешь, Ясь. Хорошо? Тебе нужны силы.

Дверь открывается, впуская внутрь свежего воздуха. Потом закрывается с еле слышным щелчком, снова оставляя меня в тишине и духоте тлена и разочарования.

Я все это буквально каждой порой источаю. Даже аромат стопроцентно вкусного завтрака не перебивает этот флер моей собственной тупости…

Пока я еще не успела обдумать все услышанное. Боль слишком сильная, и все, что мне удавалось — не скатиться в очередную удушающую истерику. Так сказать, держаться на плаву в океане из своих слез, но не задыхаться. Это уже победа, сказать по правде, но сил на мысли не осталось. Она далась мне слишком тяжело.

Но я знаю, что еще не вечер, так сказать. Совсем скоро первая волна шока спадет, и настанет настоящий ад. Подсознательно мне уже все ясно, конечно: никто не виноват в том, что произошло, кроме меня самой. Он ведь правду сказал: не было вранья, лишь то, в которое я сама хотела поверить. Сабуров никогда не клялся мне в любви, она существовала исключительно в моем воображении. Я ее себе придумала, оценивая наши отношения со своей колокольни, а она располагается на острове Я-безумно-и-всегда-тебя-«да».

Скоро придет полное осознание… и я не знаю, что буду тогда делать. Как выжить, когда это произойдет? Не понимаю…

Боже…

Прикрываю глаза и так сижу, пока Катя не возвращается со всем, что я попросила ее принести. Одеваюсь быстро. Если честно, даже спичка не успела бы догореть, так что мне бы позавидовал каждый мужик, которому важно одеваться быстро.

Хватаю сумку, бросаю взгляд на завтрак. Мне жаль так его оставлять, правда. Катя старалась и готовила, поэтому я вздыхаю. Трачу еще пару минут на то, чтобы собрать еду в пакет и затолкать на дно сумки, а потом выхожу.

Не надо ей знать, что мне кусок в горло не лезет. Не хочу, чтобы люди вокруг жалели меня еще больше…

Солнце сразу долбит в глаза, буквально царапая их. Такое ощущение, что мне прямо на яблоки посыпали перцем. Черт…

Хмурюсь, достаю очки и напяливаю их, а потом иду к дому. Чувствую, как строители провожают меня неоднозначными взглядами. Стараюсь не думать о том, как выгляжу со стороны: скорее всего, они уже видели Юлю. Ее невозможно не заметить, это тоже объективно. Она слишком красива, слишком яркая звездочка, да и Сабуров ее не прячет. И их отношения тоже скрывать больше не собирается. Все напоказ, не думая обо мне. Да и с чего бы? Запамятовала, да? Ему плевать.

Не дойдя несколько шагов до рта-дома, я сворачиваю в сторону и семеню по дуге мимо левого фасада. Не собираюсь заходить внутрь. Мне хватило вчера той сцены, которая до сих пор жжет, как свежий ожог или тату прямо на сердце. Нет, спасибо.

Но судьба ко мне совсем не расположена. Видимо, ей тоже доставляет удовольствие из раза в раз причинять боль.

Через пару шагов я слышу тихий смех, от которого тело резко обращается в лед. Это он. Я сердцем его не узнаю, но мозг-то работает прекрасно. Его не смущает ничего. Мозг — это голые факты, когда как у сердца слишком много переменных и слишком больше желание найти всему этому оправдание, которое обернется для меня непременным хеппи-эндом.

А его нет. Потому что смех Сабурова звучит иначе теперь. Не так, как со мной звучал… в нем есть нежность и ласка. Глубина чувств и эмоций. Отдача. Желание. Большая буря, проще говоря, когда как со мной… он был картонным и ненастоящим.

Нельзя этого делать. Тут снова мозг вступает — орет сиреной в башке, но контроль над телом перехвачен сердцем. Оно отдается режущими ударами, отчего по рукам и ногам, по позвоночнику расходится волны ужасающей пульсации.

Бах; бах; бах…

Нельзя этого делать. Моя голова снова права, но сердце командует быстрее и жестче. Я выглядываю из-за стены и сразу вижу их. Точнее, его спину, но несложно догадаться, что Сабуров там не в одиночестве обнимается сам с собой. Его руки чуть согнуты в локтях, шея тоже. Я вижу лишь его светлую макушку. Он обнимает ее сзади и тихо смеется, возможно, целуя в шею.

Пару раз моргаю.

Воздуха не чувствую. Ревность разливается по нутру кислотой, и первый мой порыв — ворваться даже через это гребаное окно, как бешеная кошка, и разодрать эту тварь! Эту вонючую, паскудную суку, которая…

Что?

Я резко отстраняюсь и прижимаю спиной к стене. Слезы горячими потоками стекают с щек. Смотрю на небо. Солнце закрыла большая туча, похожая на разломанную на две части гору. Или на динозаврика, откуда мне знать? Я везде сейчас буду видеть символизм, это тоже очевидно…

— …ты хочешь переделать гостиную? — тихо спрашивает Мурат.

Юля улыбается.

— Ну… мне она не нравится, если честно. Какая-то она… рафинированная, что ли? Тебе разве заходит?

Рафинированная. Это я рафинированная, а не гостиная. Не нужно быть гением, чтобы услышать подтекст.

Ладно, чего я от нее ожидала, да? Благочестия? Неужто?

Нет.

Резко отрываюсь от стены и срываюсь из своего укрытия, но при этом действую, как истинная кошка. Мне не нужно привлекать к себе внимание. «Случайно» уронить что-то, «случайно» топнуть. Зачем? Чтобы он сорвался и побежал за мной? А нахера? Снова почувствовать себя ненужной и нелюбимой? Спасибо, до меня дошло с первого раза.

Нет. Я никого не осуждаю. Некоторые неосознанно действительно «сбегают» так, чтобы их непременно догнали, потому что, даже если не готовы признать, они этого хотят. А я не хочу. Когда ты чего-то на самом деле не хочешь, тебя никто и никогда не засечет.

Как только я дохожу до угла дома, то тут же перехожу уже на настоящий бег. Дальше машина, ключ, который я с отчаянием утопающего сжимаю в руке. Дверь. Руль. Кнопка старт-стоп, коробка передач, педаль сцепления и нахер. Отсюда нахер. Подальше. Как можно дальше…

Когда я добираюсь до КПП, начинаю нервничать, что он мог поставить мне запрет на выезд, но, судя по всему, Мурату либо насрать, либо было не до этого. Я выезжаю спокойно, а на первом светофоре в конце нашего коттеджного поселка, достаю телефон и пишу Кате:

Вы

Если он будет спрашивать, передай, что я уехала заниматься у Марины. Вернусь вечером. Спасибо

Наверно, стоило сказать ей это лично, но я не смогла. Язык не повернулся. Это было слишком унизительно…

Делаю глубокий вдох-выдох, прикрываю глаза и стараюсь унять бешеное сердцебиение, разрывающее грудную клетку.

«Эта гостиная слишком рафинированная. Тебе разве заходит?»

Ты прекрасно знаешь, что ему не заходит. И так глупо… где были мои мозги, где?! Он дал мне свободу выбора, и я выбрала… думала, что создаю уют, а он лишь терпел. Господи, как долго я с этой гостиной провозилась! Как и с домом в целом! И как важно мне было, чтобы каждая деталь подходила друг к другу…

Идиотка…

Он всего лишь терпел, а ты видела в этом довольство. Громоздила и громоздила одну слепую ложь на другую. Ну как тебе итог, малыш? Нравится? Когда наконец-то снежный ком размером в пять лет накрыл… тебе хорошо?

Надо было быть умнее… надо было… кто ж знал, что оценивать по себе — это билет в один конец? Прямо в ад…

Громко всхлипываю, вытираю нос рукавом своей кофты и трогаюсь с места. Еду медленно. Стараюсь успокоиться, чтобы не угодить в аварию. Хотя кому есть до этого дело, да? Только Кате, которая встала сегодня ни свет, ни заря и приготовила для меня мой любимый кекс, чтобы хоть как-то поддержать.

А я?

Бросаю взгляд на сумку, в которой покоится мой завтрак, а потом… не думаю. Резко сворачиваю на обочину, выхватываю его и начинаю есть.

Это отвратительно. Я рыдаю, давлюсь, но зачерпываю руками эту кашу и ем. Сожру до последней крошки, потому что не хочу быть как они. Как он. Обманывать кого-то так жестоко… разбивая при этом сердца?

Может быть, в действительности… это отвратительно? А не странная смесь в моем пакете…