Настоящая семья моего мужа

«Безупречность»

Яся

Заметался пожар голубой,

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

Был я весь — как запущенный сад,

Был на женщин и зелие падкий.

Разонравилось пить и плясать

И терять свою жизнь без оглядки.

Мне бы только смотреть на тебя,

Видеть глаз злато-карий омут,

И чтоб, прошлое не любя,

Ты уйти не смогла к другому.

Поступь нежная, легкий стан,

Если б знала ты сердцем упорным,

Как умеет любить хулиган,

Как умеет он быть покорным.

Я б навеки забыл кабаки

И стихи бы писать забросил,

Только б тонко касаться руки

И волос твоих цветом в осень.

Я б навеки пошел за тобой

Хоть в свои, хоть в чужие дали…

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить.

Сергей Есенин 1923 г.

(Заметался пожар голубой — СДП)

Безупречность.

Я поправляю черный лиф своего платья, а потом широко улыбаюсь, глядя на себя в отражение зеркала. Укладка, макияж, маникюр — все по высшему разряду.

Что такое безупречность? Это отсутствие изъянов. Во мне нет ни одного изъяна, и дело тут не в высокой самооценке, а в обыкновенном, холодном расчете. Это действительно так. Я безупречна по всем параметрам: мои волосы уложены в ровные волны, которые падают на обнаженные плечи так, что хоть сейчас срывай меня, вези в студию, и пусть рисуют. Очень красиво, тонко и нежно. Наверно, даже сексуально. Художники любят эстетику, поэтому мои темные кудри на тонких ключицах точно не оставили бы их равнодушными, как и потрясающее бриллиантовое колье, лежащее на шее, как тонкое плетение из предрассветной росы. Его мне подарил отец на восемнадцатилетие. Прямо перед тем, как подарить мне мужа. Или меня ему. Вопрос угла обзора, так?

Мое платье — лучший выбор платья за всю историю гребаных выборов выходного наряда. Стоит — намеренно, сидит на мне — не придерешься. Черный шелк подчеркивает каждый изгиб моего тела. Небольшую, но полную грудь, которую сегодня я не стала прятать за тканью, и теперь тонкая цепочка кокетливо спускается прямо в ложбинку, давая возможность остальным сказать: я просто засмотрелся на этот прекрасный, красный рубин на его конце в форме сердечка! А не на ваши сиськи, мадам.

Корсет сильно стягивает талию, так что порой мне кажется, что я могу и задохнуться. Сделать полноценный вздох — нереально. И да, я, наверно, мазохист, потому что не дала себе даже намека на крошечную поблажечку: тянула, как не в себя. Словно в последний раз. Чтобы притвориться, что я дышать нормально не могу действительно из-за этой незатейливой конструкции, а не по каким-то другим причинам.

Мои туфли — элегантные босоножки на тонкой шпильке. С ними мои ноги кажутся длиннее, а задница выше и больше. Я надела игривые стринги, чтобы уж точно не оставить воображению ни одного шанса не представлять, каково это — снимать с меня белье, шлепать и гладить эту самую задницу. Пускай я и знаю, что никто этого со мной делать не будет…

Прикрываю глаза, в носу начинает колоть. Мне не стыдно признаться в том, что я испугалась. Не стыдно сказать, что произошедшее в том ужасном доме для меня — удар по силе равный удару, полученному в Минске. Здесь не сработают уговоры, что я знала: это возможно. С Муратом не знала, признаю. Я запрещала себе думать, будто бы разлука на полгода с мужем — это нормально. Точнее, приемлемо. В жизни ведь всякое бывает, да? И это совершенно не значит, что у него сразу же должна появиться постельная грелка. Бред! Мурат ведь не такой…

Господи, сейчас, конечно, это просто смешно. Я самой себе поражаюсь… насколько влюбленная женщина может быть слепой, да? И тупой, как пробка. Просто непробиваемой идиоткой. Как можно было верить в верность его? Как можно было…

Так, стоп. Ты забыла?

Я снова улыбаюсь и опять смотрю на себя в зеркало.

Ты — безупречность, малышка. Самая лучшая, самая красивая кукла, которая не может чувствовать сожалений, разочарований или там… боли. Пф! Какой боли! У тебя внутри — вата, а кожа — фарфор.

Отсчитываю до десяти, чтобы позорно не разрыдаться, потом выдыхаю, киваю самой себе, наношу пару капель парфюма с нотками кокоса, манго и бобов тонка. Мне кажется, этот аромат сюда отлично вписывается: легкий, женственный, кокетливый. Ничего лишнего. Ничего тяжелого. Ничего даже и близко не идущего рядом с совестью. Кукла должна пахнуть так, чтобы ей приятно дышалось, а не так, чтобы хотелось сожрать себя изнутри ложками за то, что ты, сука, творишь.

Это никому не нужно.

Откидываю волосы за спину, беру сумочку и выхожу на улицу. Тонкий стук шпилек — обратный отсчет до выхода на бис. А до него ровно семьдесят шагов по освещенной дорожки из светлого камня.

Страшный дом потирает руки. Он меня уже ждет, и он собирается насладиться шоу — я знаю. Воображение способно достроить образы, и я буквально вижу в дверях — оскал или насмешку, а в глазах — нетерпение. Так смотрели, спорю на что угодно, все эти чопорные пуритане перед тем, как сжечь очередную невинную девушку на костре. Никакой жалости. Никаких сожалений. Только хлеба и зрелищ!

Перед тем как переступить его порог, я пару мгновений мнусь. Мне позволяют. Все эти тени-монстры не тянут ко мне руки, не приказывают и не зовут.

Его голос — тоже.

Мой благоверный сегодня ни разу меня не дернул, хотя обычно он часто подгонял, когда мы должны были поехать на какое-то мероприятие.

«Ясь, ты очень красивая… мы можем уже поехать?! Пожалуйста!»

Вечерний шорох доносит до меня его нетерпеливый голос, и от этого больно. Я получаю внезапный удар прямо в грудную клетку и прижимаю руку посередине. Не понимаю, почему так сильно полоснуло именно сейчас, а разбираться — нет времени. Да и сил. Я же знаю, что если начну, то потону и не смогу держать свою маску так крепко, как того требуют обстоятельство.

Тише…

Тормози. Никаких мыслей. У тебя внутри вата, в голове — пустота. Такова прерогатива красивых кукол.

Делаю шаг вперед, задержав дыхание. В нашем доме новый персонал, которому уже было велено изменить отдушку. Я выбирала для себя что-то мягкое. Мне нравилась карамель или ваниль. Теперь в доме удушливо пасет розами, от которых меня, наверно, будет тошнить до конца моих дней. Я ведь помню, как радовалась когда-то своим первым цветам от мужчины — белым розам на нашу помолвку… и теперь для меня эти цветы, ровно как и ароматизатор, больше похожи на насмешку. Наверно, если есть желание, найти связи можно даже там, где их нет: Юля вряд ли сделала это специально. Выбор пал на этот аромат из личных предубеждений, но мне плевать. Я ее ненавижу, даже учитывая тот факт, что она упрямо продолжает вести себя так, словно мы с ней просто случайно оказались запертыми в застрявшем лифте. Не больше, чем прохожие и незнакомцы. И уж точно не делим одного мужчину! Что вы! Ни в коем случае.

Боже, какой бред… мы ведь и правда никого не делим. Я вырядилась, как идиотка, но знаю, что даже самое крутое платье не заставит Мурата внезапно «прозреть», потому что ему и не нужно открывать глаза. Он всегда точно знает, чего он хочет…

— …точно все ок? — слышу его тихий голос и застываю на полушаге.

Юля тихо смеется.

— Думаешь, я вру?

Они разговаривают приглушенно. Слишком интимно. Наверно, и слишком близко тоже. Я не вижу. Меня скрывает стена, за которой я притаилась, словно вор.

Одна часть сознания хочет вынырнуть и зачем-то посмотреть. Любопытство похоже на укус комара, который уже был нещадно почесан, так что теперь не оставляет тебя в покое ни на мгновение. Но я держусь. Знаю: мне это ни к чему. Смотреть на них сверхнеобходимого? Ни к чему…

Я задерживаю дыхание и беру себе еще одно мгновение на то, чтобы собраться…

— Нет, не думаю, — усмехается Мурат, — Но я бы понял, если бы ты обиделась.

— Но я не обиделась. Пока что так нужно, мне уже не пять лет. Я понимаю.

— Не перестаю поражаться тому, как ты повзрослела.

Юля издает еще один смешок, а потом раздается шуршание ткани, от которого по телу снова пробегает ток. Она его трогает? Касается? Обнимает? Гладит? Черт возьми…

— Может быть, это просто мое маленькое, меркантильное сердечко? — кокетливо протягивает тварь.

Тварь, которой я бы с удовольствием сломала все конечности, если бы могла…

— М?

— Ты обещал мне выходные в Италии. Полагаю, если начну устраивать сцены, то буду ждать обещанного, как и принято, три года.

— Ха! Забавно…

— Да и я не люблю оперу, Мур. Ты же знаешь. Эти их… песнопения, от которых так и хочется сигануть с балкона башкой прямо вниз… нет уж, это без меня.

— Я компенсирую все в Италии.

— Будто у тебя будет другая возможность.

Еще один звук, разрывающий повисшую в доме тишину. Воображение сразу подбрасывает уродливую картинку, словно мне самой себя нравится пытать: Мурат дергает свою шлюху на себя, прижимает ее. Она томно вздыхает.

— Мне нравится, когда ты такая…

— А мне нравится, когда ты показываешь, как сильно тебе нравится…

О боже.

Нет-нет-нет. Нет! Я просто не выдержу этого ужаса ни единой секундочки больше. Слушать, как они флиртуют друг с другом — это одно. А слушать все остальное? Что там будет по плану дальше? Поцелуи? Может быть, еще один секс, к которым эти поцелуи запросто могут привести? Судя по всему.

Нет.

Одного раза мне хватило за глаза и уши, я больше не хочу резаться.

Отталкиваюсь от стены резко и продолжаю движение, посильнее стуча каблуками. Не из-за злости. Больше из-за надежды, что они вспомнят о совести хотя бы на одно гребаное мгновение и не станут обжиматься у меня на глазах. Не о многом же прошу, да?

Ну не о многом…

Жаль, времени мало.

Пара шагов — я выхожу из-за стены и сразу же впиваюсь в парочку влюбленных взглядами. Как и предполагала, они стоят в обнимку, а его ладони лежат на ее заднице. Очень мило.

Встречаюсь глазами с Муратом, но не выдерживаю почти сразу. Отвожу их и говорю тихо.

— Я готова.

Делаю вид, что мне безумно интересно рассматривать картину на стене, а сама краем глаза наблюдаю за ними. Хотя даже если бы не наблюдала, чувствовала их взгляды. Невозможно их не чувствовать.

Юля медленно отстраняется от Мурата, который оценивает меня хмуро. Она — с улыбкой. Скользит от макушки до кончиков моих туфель, и вроде бы, ничего такого, да? Но ее гребаная улыбка проходится по коже наждачкой, а финальным штришком, из-за которого мои щеки вспыхивают румянцем, является тихий, почти аккуратный смешок.

В нем нет ничего доброго. Нет и веселья. До последней своей октавы этот проклятый смешок — насмешка. В нем буквально звучит следующее: ну-ну. Ну-ну, родная.

Она знает.

Знает, что я пытаюсь сделать…

Как и хотел мой отец, взять Мурата красотой. Показать ему себя с другой стороны, заставить увидеть, что я — то, что ему нужно.

Наверно, женщины всегда такое чувствуют. Особенно если другая женщина — в данном уравнении я сама, твою мать, — только прикрывается отцом. Я ведь им прикрываюсь, потому что где-то в глубине души, мне абсолютно плевать, что Мурат мне сказал. Эта половина отказывается верить в услышанное, и если этого мало, чтобы адекватные люди покрутили у виска, вот вам вишенка на торте. Эта часть меня… простила бы его. Без оглядки. Если бы он пришел ко мне и сказал, что все осознал и понял… я бы его простила.

И это большая часть меня…

Боже, я просто жалкая. А теперь, после такой реакции на себя, мне еще и, кажется, будто я стою тут не в шикарном платье, а в клоунском прикиде. Даже слышу звон колокольчиков на своей шапке шута.

Дура…

Но для безупречной куклы быть дурой — это бонус вроде как. Да?..

Мурат не сказал мне ни слова. Мы ехали до оперы в тишине, прижавшись к соседним сторонам его огромного внедорожника. Сегодня с водителем. В опере принято выпивать, хотя бы немного, потому что опера в моем мире — это не повод приобщиться к искусству. Это шанс заключить сделки или наладить мосты, а при такой практике принято пригубить хотя бы для отвода глаз.

Пока мимо проносились светофоры и витиеватые улочки, я думала о том, что подслушала. И некого винить в этом, правда? Все мое малодушие. Вот зачем мне нужна была эта информация? Я хотела знать, что он повезет ее на выходные в Италию? Нет. Я хотела представлять, как они будут проводить там время? Нет вдвойне! Мне это не нужно! Я не хочу… а теперь…

Первый акт позади. Вокруг высшее общество в идеальных нарядах, с напомаженными улыбочками ровных фасадов, а у меня перед глазами стоят другие. Те, что проносились и сменялись, пока мы сюда ехали. Вместе с мыслями, которые я не хотела бы думать или слышать.

— Я рад, что вы приехали, — раздается голос моего отца.

Вздрагиваю.

Пару раз моргаю и поднимаю глаза. И снова чувствую себя либо, как белка в колесе, либо словно меня закрыли в комнате. Как в моей любимой игре, где нужно изображать жизнь — закрыли в комнате без окон и дверей, чтобы поскорее умерла и уже не отсвечивала.

Грудь сдавливает от его легкого кивка и удовлетворения в глазах, считавшихся самыми родными и добрыми, но отныне больше похожими на языки пламени, в котором меня заживо сжигают.

Я поджимаю губы и снова отвожу взгляд. На маму даже не смотрю. Не хочу. Без понятия, насколько она сведуща в поступках своего мужа, но знаю точно, что, даже если она не знает, а я нажалуюсь, мама найдет ему тысячу оправданий. Еще и пожурит за то, что я чем-то недовольна.

Мурат дежурно обнимает меня за талию, но когда отвечает, его пальцы чуть сильнее вонзаются в мою кожу.

— Спасибо. Мы тоже.

— Да. Конечно же, вы тоже. Я…

— Простите, — Мурат перебивает его не без удовольствия, и хоть я продолжаю упорно не смотреть на них, чувствую — улыбается, — Мне еще нужно поговорить с Полянским…

На языке высшего общества это означает: иди на хуй.

— …надеюсь, вам понравится опера.

А это — «и не заблудись по пути».

Наверно, впервые за весь вечер я не притворяюсь, когда давлю эту гребаную улыбку. Отец ничего не отвечает, пусть и читает между строк так же ловко, как тащит свою дочь в бордель ради того, чтобы угрожать ей групповым изнасилованием. Мне хорошо в моменте тоже впервые за весь этот долгий, изнурительный вечер, потому что я понимаю: он просто не может. Нечего противопоставить. Мой отец проебался по-крупному, и все, что ему теперь остается… молча терпеть любую наглость Сабурова. Какая только придет в его голову.

Это приятно.

Быть не одной внутри этой проклятущей клетки и знать, что не одна я сижу в колесе и бесконечно кручу педали. Ты тоже бежишь, папа. Да? Ведь нет выхода. Ты одумал, что пришпорил себе раба, и теперь будешь лишь издавать королевские указы, а раб тебя переиграл и поимел. Как тот мужик проститутку за моей спиной. Наверно, это больновато... хах, но кому какое дело?

Мурат увлекает меня в другую часть зала, а потом затягивает беседу с одним из своих знакомых. Я не участвую. Во-первых, они обсуждают биржу, в которой я ничего не понимаю, а лишь улавливаю краем уха отрывки каких-то там «правильных» стратегий. Во-вторых, его знакомый — Глеб Истов, — пришел в оперу в гордом одиночестве, а значит, мне нет необходимости что-то из себя изображать перед очередной его спутницей из «высшего» эскорта. Да, он тот еще «любитель» подобных игрищ, да и главный противник отношений в целом. Не знаю почему, и мне неинтересно.

Я скольжу взглядом по людям вокруг себя. Их фальшь бросается в глаза, режет и жжет. Хочется проблеваться от такой тонны карикатурных смешков и улыбок, но потом… происходит это.

Спотыкаюсь.

Буквально. По крайней мере, это чувствуется буквально, потому что мой взгляд резко останавливается так, словно наткнулся на невидимое препятствие, хотя на самом деле… оно в этом месте — самая яркая звезда.

Высокий мужчина, который даже без этой своей разницы в росте все равно выделялся бы из толпы одной своей энергетикой. Он здесь самая большая и опасная акула, которую другие акулы аккуратно обходят стороной, а в случае чего готовы и челом бить о дорогой паркет. Лишь бы остаться целыми.

Руслан Вольт.

Все знают это имя. Он — самый богатый человек в этом здании. Наверно, как и в столице в целом. Может быть, даже в стране. Славится очень жестким подходом к ведению своих дел. А еще говорят, что у него нет сердца, но… это ведь неправда.

Я слабо улыбаюсь и перевожу взгляд на маленькую девушку в его руках, которую не отпускает ни на секунду с тех пор, как она появилась в его жизни. Алиса Вольт. Его жена. Яркая, невероятно красивая блондинка с огромными, то ли голубыми, то ли серо-зелеными глазами. Безумно смешливая, зажигательная, теплая.

Они совсем недавно поженились, об этом тоже, кстати, знает вся Москва. Конечно, когда женится король — это неизбежно, но, как мне кажется, дело тут не совсем в этом. Руслан устроил для своей королевы настоящую сказку, и о том, сколько он потратил на свадьбу, даже самые заядлые сплетницы стесняются шептаться.

Это было очень красиво…

Конечно, мы с Муратом не были на этой свадьбы. Руслан Вольтов — абсолютно другой уровень, да и мой супруг с ним знаком исключительно бегло. Они никак не связаны даже по бизнесу. Даже через три руки. Руслан Вольт — магнат из сферы энергетики. Наш бизнес связан с транспортировкой грузов. Не мелкий, но, согласитесь, две разные планеты.

Хотя сейчас эта мишура — такая пустота… кто станет говорить про деньги, когда прямо перед тобой происходит...такое?..

Алиса громко смеется, откинув голову назад. Руслан улыбается ей в ответ. Он быстро что-то говорит, и она снова начинает смеяться. В данный момент… черт, они вообще не похожи на людей, которых обременяет такая колоссальная ответственность. Они сейчас — просто люди. Просто молодожены. Которые… так безумно, без оглядки друг в друга влюблены…

Мне становится так пусто и холодно вдруг…

Я бегло осматриваю зал. Не нужно быть супер наблюдательной, чтобы не заметить: многие смотрят на Руслана. Многие хотят быть на месте Алисы. Очень красивые женщины, модели или дочери серьезных людей, но он… как будто бы не замечает никого вокруг. Руслан, как завороженный, не сводит взгляда со своей маленькой жены, и, мне кажется, от ее смеха его сердце так громко бьется…

Мурашки…

Наверно, они у него по всему телу сейчас гуляют. Потому что даже по-моему гуляют. Это ведь… так красиво. Их любовь такая… яркая, такая объемная, такая… обжигающая. Она волнами расходится по залу, сметая напрочь всю эту фальшь, весь этот бред. Идеальные фасады уже не кажутся такими идеальными, а вся ложь подсвечивается и внезапно становится в центр солнечной системы.

Я все понимаю.

Вот так по щелчку пальцев до меня наконец-то доходит, и это осознание становится самым ошеломительным из всего того дерьма, которое так внезапно обрушилось на мою голову. Самым! Потому что когда ты видишь истинную любовь, уже невозможно ее развидеть. И прятаться за оправданиями не получается, и сбежать от правды — нет, не вариант.

Мурат никогда меня не любил, потому что никогда не смотрел на меня вот так. Словно весь мир и та же солнечная система сосредоточена во мне одной. Ни разу этого не было. Каждый шаг, который мы сделали друг другу… был лишь в моем воображении. Я его себе придумала. Каждое мгновение близости — пустота. Каждое касание — театр. Способ сохранить спокойствие своего мозга, чтобы не бегать, не убеждать, не уговаривать.

Это все был спектакль, Мурат прав. Я сама себе придумала историю любви, сама в нее поверила, а он просто не мешал. Он молча позволял мне обманываться ради сохранения тишины.

Это самое больное.

Вот именно этот миг, когда мимо меня проносятся все наши моменты, которые я так бережно хранила. Когда приходит осознание на примере. Говорят, все познается в сравнении, и это правда: настоящая, искренняя и сильная, безумная любовь разбивает все то, что мне казалось вечным с легкостью. Играючи. Как картонку разрывает. Потому что все мое огромное и есть картонка. Ни больше. Ни меньше.

Алиса резко переводит на меня взгляд, и я осознаю, что слишком пристально и долго смотрю на них с Русланом. Это неприлично. Но я ничего не могу с собой сделать. Здесь, в руках своего мужа, как в тисках из раскаленного железа, я медленно умираю. Прости меня, Алиса… наверно, тебе неприятно, что на твоего мужа так смотрят? Ты же не дура. Ты видишь. Прости… я ничего такого, правда. Я просто… умерла только что, осознав все окончательно. Включая то, что назад пути уже нет.

Мурат никогда не смотрел на меня так, а значит, все, что между нами было — просто… пепел. И сожженная земля после.

— Прекрати глазеть так, — шепчет мне на ухо Сабуров, обдавая кожу на шее горячим дыханием.

Он приблизился. Незаметно, но неизбежно. Я слышу ноты его парфюма, а еще задыхаюсь от запаха гребаных роз, который словно въелся в привычную пирамиду мирры, амбры и ванили.

Тошнит.

Пытаюсь отстраниться, уперев руку в его грудь. Его сердце стучит под кончиками пальцев уверено и твердо, Мурат тянет меня обратно. Его губы касаются виска, а потом ушка, посылая дикий взрыв мурашек по телу, от которых хочется это тело разорвать на части.

Его усталый вдох.

Мой шумный выдох.

И тихий, хриплый голос:

— Я сказал. Прекрати на него пялиться, Ясмина. Не разводи хуйню, которую не сможешь вывести. Понятно излагаю свою мысль?

Если честно, то нет. Но мне плевать, я не собираюсь выяснять, вместо того выпутываюсь из его рук и говорю коротко:

— Мне нужно в дамскую комнату, простите.

Это меньшее, что мне доступно, чтобы сбежать. Хотя бы на один настоящий вдох — от него… как можно дальше.

Но что делать, если как далеко не убежишь, он все равно остается в тебе?..

В просторной кабинке я прижимаюсь спиной к стенке и смотрю на идеальный, безупречно белый потолок с лепниной, а по щекам бегут отвратительные, густые и острые слезы. Я перестала быть безупречной здесь и сейчас, потому что ошеломительное открытие номер два состоит в следующем: во мне не было ни капли лжи.

Я не врала, когда говорила, что люблю. Я не притворялась, когда звонила ему, чтобы просто услышать его голос. Мне было важно знать, как его дела. Для меня имело колоссальное значение его мнение и его настроение. Я хотела, чтобы он был счастлив, поэтому очень сильно старалась. Для меня его благополучие, как и он сам в целом, были на первом месте. Ради него я бы и горы свернула, и на край земли бы пошла. Ему — все, что у меня есть, отдала бы… да и отдала, чего скрывать?

Я не притворялась ни секунды, а это никому не было нужно. И дело даже не в том, что меня не оценили и подумали, что душа моя — ничтожно мала и несерьезна. Вся проблема в том, что наши «настоящие» константы — это две параллельные, которые никогда не пересекутся, и что с этим делать… я не знаю.

Нет смысла в борьбе. Нет смысла в попытках привлечь его внимание или заинтересовать. У меня не получиться ничего. И теперь надо с этим как-то жить. Как-то осознать и принять. В безответной любви, судя по всему, тут и кроется главная боль… понять, что никакого шанса нет, а любые шансы — приколы твоего собственного «я хочу», не более того.

Дверь в уборную открывается. Тонкие шпильки стучат по полу, а через мгновение я слышу, как включается вода. Потом раздается короткий смешок, и я сразу понимаю, кому он принадлежит: это Алиса. Маленькая счастливая девочка Алиса, которая понятия не имеет, что с тобой может быть, когда ты доходишь до определенной точки.

Странно, но я не хочу, чтобы она узнала. Мне вдруг так… важно, чтобы она была до конца жизни счастлива с Русланом, словно сохранить их любовь равно сохранить мир во всем мире.

Так глупо…

Но я вытираю слезы и отрываюсь от стенки, а потом открываю защелку и выхожу. Алиса бросает на меня короткий взгляд через зеркало. Задерживается чуть дольше нужного: не знаю почему. То ли узнала, то ли из-за того, как я выгляжу.

Спойлер — выгляжу я очень… кхм, не очень. Когда подхожу и встаю рядом, то сразу замечаю, что глаза и нос предательски покраснели, а под глазами размазалась тушь. Несильно, но если ты знаешь, куда смотреть, то все поймешь.

Женщина знает.

Хотя это тоже неважно. Мне плевать, что она обо мне подумает. И даже если будет испытывать жалость — тоже плевать. Я включаю воду и пихаю дрожащие пальцы под холодный поток, а сама бросаю на нее свой взгляд. Один. Короткий. Потом еще один. Алиса делает вид, что не замечает, но она напрягается. Может быть, ждет чего-то плохого? Господи, а что если она подумала, что я с ее мужем…

— Я не знакома с вашим мужем, — выпаливаю я.

Алиса застывает. Потом медленно поднимает глаза и чуть приподнимает одну бровь.

— Простите?

— Я… — твою мать… идиотка!

Прикусываю щеку изнутри, впиваюсь всем своим существом в черный слив раковины.

Ну ты и идиотка…

— Я хотела… — чуть мотаю головой, — Я хотела сказать, что… наверно, вы заметили, как я пялилась на вас с мужем в зале.

— Эм… да нет, я…

— Это не из-за того, что знаю его или… ну, между нами что-то было, — продолжаю упрямо пороть чепуху, — Это не так. Мы с Русланом Михайловичем никогда не были знакомы лично. Только шапочно.

Немного помолчав, Алиса слегка кивает.

— Ну… хорошо?

Она точно думает, что я идиотка. Хотя расслабилась. Или показалось?

Я точно немного расслабилась, вот даже могу улыбнуться и посмотреть на нее через отражение зеркала.

— Простите, что пристаю…

— М? — Алиса тоже поднимает глаза.

— Я просто… — щеки чуть краснеют, — Вы очень красивая пара. Я поэтому на вас так смотрела… потому что не могла оторвать глаз. Вы буквально светитесь. Простите, если это было невежливо с моей стороны.

Проходит всего секунда, но за нее Алиса меня сканирует полностью. Возможно, ждет подставы? Она молодец. Я читала в журнале, что она тоже когда-то была примерно с моего «этажа» этой жизни. Ее отец — крупный предприниматель. Не настолько крупный для Вольта, конечно, хотя где-то наравне с моим отцом точно. Возможно, они даже знакомы, хотя мы с ней никогда не общались. Алиса не училась в нашей школе. Кажется, ее родители развелись, когда ей было лет десять. Но при этом она прекрасно осознает, что находится не на празднике жизни, а в самом настоящем аквариуме с пираньями.

Да, она меня оценивает, но во мне нет фальши. Я говорю честно и открыто. И для меня действительно важно это произнести вслух, чтобы даже на мгновение не поставить их любовь под удар.

— Хорошо, — наконец-то мягко отвечает она, а потом добавляет с теплой улыбкой, — Спасибо большое. Приятного вечера.

Она поднимает свою сумочку и уходит. Я недолго смотрю ей в спину, а потом снова смотрю на свои руки, которые больше не трясутся.

— Вам тоже спасибо, — шепчу я тихо, — Что не задали мне ни одного вопроса, на которые я не хочу и не знаю, как ответить…

Раздается звонок. Вздрагиваю. В сумочке начинает жужжать телефон — грудь опять давит. Не нужно быть гением, чтобы понять, кто именно мне пишет.

Любимый мой ❤️❤️❤️❤️❤️❤️

Где ты, блядь?!

Горькая усмешка разрезает губы. И душу. Сейчас я понимаю без притворства и разного рода сноски: Сабуров не беспокоится обо мне. Он боится, что я опять что-то выкину, и ему придется бежать за мной и решать проблемы, которые я устрою. Впрочем, он боится именно того, чего так усердно пытался избежать… вот и все. Вот она правда.

Глупая, глупая девочка…

Делаю то, что нужно было сделать уже давно, а потом отвечаю:

Вы

Я не хочу возвращаться в зал. Мне плохо.

Тоже решаю не играть. Смысл? Я хочу домой, и у меня больше нет сил на безупречность.

Бросаю взгляд на себя в зеркало — оттуда на меня в ответ смотрит сломанная кукла. Неинтересная, не забавная, не смешная и даже не красивая. Точнее, дело не в этом. Может, и интересная, и забавная, и смешная и красивая, но не в этой парадигме. В этой все портит пустой взгляд, который ни одна улыбка не сможет стереть.

Телефон снова вибрирует.

Мурат

Я позвоню водителю, спускайся

Спасибо хотя бы на этом.

Когда я спускаюсь в холл, шпильки по-прежнему отбивают тихий стук. Сердце — громкий. Мурат стоит у самого входа, держит мою накидку и быстро что-то пишет в своем телефоне.

Я не хочу думать, кому и зачем. Подхожу, забираю одежду под пристальным взглядом, на который не отвечаю, потом разворачиваюсь и иду на выход. Я не жду, чтобы мне открыли дверь. И его не жду. Мурат хмурой тенью следует за мной по пятам, и мне это известно.

Свежий ночной воздух ударяет в лицо, треплет волосы, но я не пытаюсь их поправить, чтобы сохранить внешний лоск. Нет смысла. И дело не в депрессии — он все равно не заметит, даже если я налысо побреюсь. Все потому, что я — недоженщина? Едва ли. Никакая безупречность не даст тебе любовь, если ее нет. А ее нет и никогда «да». Теперь это моя константа.

Я обнимаю себя за плечи, дохожу до внедорожника и сама забираюсь на заднее сидение. Мурат зачем-то стоит рядом, словно боится, что я действительно куда-то побегу, но нет. Нет. Смысл? Его все еще тоже нет.

Ошеломительное открытие имело под собой и что-то положительное: в голове рассеялась вата и туман. Я точно знаю, что мне нужно делать дальше: диплом и деньги. Деньги и диплом. А потом ситуация, которая поможет мне начать все с чистого листа, и которой я непременно воспользуюсь. Это банальный инстинкт самосохранения. Я знаю, что моя любовь — не его проблема и не его зона ответственности, но она — моя зона ответственности. И раз уж я была настолько тупой, что позволила себе поверить, будто он меня действительно любит, значит, теперь только мне разгребать последствия и заботиться о себе тоже нужно самой.

До защиты диплома осталось около двух недель. Две! И еще около двух недель до его свадьбы, но это простая арифметика. Она ничего не значит. Будет и будет, что я могу с этим сделать? Ничего. И даже не буду пытаться. Все попытки закончились и умерли сегодня в опере. В испепеляющих лучах настоящей, искренней любви.

Вот так…

Мы доезжаем до дома в очередной, густой паузе. Мурат то и дело бросает на меня взгляды, но я упорно не отвечаю, продолжая разглядывать и ловить фасады всем своим вниманием. В голове снова рой мыслей, но больше не одной по поводу моей драмы. Только о двух своих целях.

Нужно будет открыть левый счет. На Катю. Я ей верю — да, я ей верю… попрошу открыть карту на свое имя и буду сливать туда понемногу. Нет. Нет-нет-нет, не сливать. Никаких переводов, только наличка — да! Вот так…

А потом ситуация… любой шанс, которым я воспользуюсь, чтобы спастись. Да! Вот так…

Машина плавно останавливается перед нашим темным особняком, который вдруг стал не домом ужасов, а просто домом. И окна его — не глаза с застывшей насмешкой, и дверь — не рот, который меня сожрет. Я будто разом повзрослела, всего по щелчку пальцев! За секунду! Но так вовремя…

Выхожу на улицу, аккуратно закрываю дверь и не сворачиваю к своей тупой тропинке, по которой сейчас идти — действительно бред. Каблуки завязнут в почве, и вообще. Это так… сука, тупо… так по-детски. Какой в этом смысл?

Его нет.

Будто я не знаю или чего-то еще не видела…

Захожу первая, Мурат за мной. Мне кажется, будто он хочет что-то сказать, но обрывается. Или мне кажется? Неважно. Я смотрю на Юлю, которая стоит на лестнице, закутавшись в коротенький, шелковый халатик. Она слабо улыбается. Сонная, но манкая. Наверно, такую действительно только ебать и ебать, чего все равно будет мало.

Она ведь красивая. Я впервые смотрю на нее без примеси эмоций и да… понимаю. От нее сексом несет на километр, хотя и не в этом дело. Он с ней другой. Такой, каким со мной никогда не был.

— Неужели они так быстро допели? — звучит ее ласковый голос.

Мурат молчит. Я тоже.

Она хмурится. Переводит взгляд со своего мужчины на меня, выгибает брови. Вздыхаю, а потом скидываю туфли и бреду к лестнице, по пути расстегивая колье на своей шее. Юля от удивления аж вытягивается. Когда мы равняемся, от нее волнами исходит напряжение. Наверно, она ждет, что я вцеплюсь ей в волосы или скину с лестницы. Возможно, этого ожидает от меня и Мурат, потому что я чувствую, как он делает шаг в нашу сторону, но… опять же: как в этом смысл? Он полюбит меня, если с ней что-то случиться? Вряд ли. Я отныне безупречна в этом осознании — что угодно делай, хоть башкой об стену бейся, хоть ходи перед ним, в чем мать родила… плевать. Любовь рождается не так, и ее невозможно искусственно родить. Она либо есть, либо нет. Либо решает, что пора появиться на свет, либо так никогда и не приходит.

Да. Вот так…

— Спокойной ночи, — говорю тихо, а потом продолжаю подниматься по лестнице.

Оттуда направо. В нашу бывшую спальню, отныне лишь мою комнату. Потому что ради моих целей нужен комфорт, а не вечно бегающие вокруг рабочие, которые сто процентов не дадут мне ни единого шанса нормально дописать свою работу. Ради чего? Ради того, чтобы показать, как мне плохо?

Я безупречна еще в одном осознании: всем плевать, что я чувствую, и это не просто красивые слова. Это действительно так, и я могу понять, почему это действительно так: кому будет дело до кого-то, когда на кону твоя собственная жизнь и твое счастье? Правильно, никому. Люди в первую очередь эгоисты, а потом уже любого вида добродетели…

lovely — Billie Eilish, Khalid