Настоящая семья моего мужа

«Маниакальное желание услышать правду»

Shut Up and Listen — Nicholas Bonnin, Angelicca

Яся

Весь мой день проходит в оглушающей тишине.

Она ощущается особенно остро и странно, особенно если учесть, сколько вокруг движения на самом деле. Прислуга снует туда-сюда, так как ей велено приготовить спальню «для-дорогих-гостей».

Хотя… чего это я, да? Какие же это гости?

Усмехаюсь, глядя в одну точку. У меня нет слез, но я знаю, что это временно. Они обязательно появятся, просто потом. Сейчас организм как будто впал в своего рода анабиоз. Шок, можно сказать. Колючий, острый. Удушающий, гребаный шок…

Я сижу в своей спальне. Здесь темно и воздух тяжелый. Сбитый. Дело не в похмелье, а в том, что мое воображение буквально насилует мою же душу.

Оно не может остановиться. Словно палач, искусный мастер пыточных дел, подбрасывает отвратительные картинки, как в моем собственном доме открываются врата в ад. Туда, где даже Дьявол бы не остался. Наверно, и он подумал бы: чего, бля?! Не-е-е… это уже ту мач. Я пошел.

Потому что дико! Дико и так жестоко…

За что? Не понимаю. И есть ли смысл разбираться? Мне тоже непонятно. А может быть, просто сил нет, так как перед глазами я вижу эту гребаную суку.

Нет, она не усмехалась колко, пока собственный муж в лицо бросал мне «новое положение дел» и уничтожал меня как женщину. Она просто смотрела. Разглядывала меня с интересом, как зверушку, а потом и вовсе отвернулась. Юленька даже не фыркала! Это было сделано просто естественно, отчего стало почему-то больнее.

Будто смысла нет фыркать или язвить. Зачем? Когда ты уже победила, даже не успев выкатить все свои лучшие, самые смертоносные орудия…

Я сильнее обнимаю себя руками и слышу, как мимо спальни проходят горничные. Они смеются. Надо мной? Наверное, хотя и не факт.

Да нет, факт. Я бы смеялась. Это ведь убожество какое-то… жена одна, но шлюха важнее. Он приказал им подготовить самую большую, гостевую свадьбу. Это я слышала, хотя в столовой не осталась. Сбежала. Позорно и быстро.

Но слышала…

Он приказал им приготовить спальню, которая находится на другой стороне коридора. А потом мило ворковал со своей паскудой о том, что если ей не понравится кровать, она может выбрать другую.

Любую.

Какую только душа ее пожелает…

Господи, какой-то сюр.

Утыкаю лицо в колени и глубоко, но рвано выдыхаю. Это ведь бред! Дуристика! Так не бывает! Может быть, я в коме? Или умерла? И это какая-то проверка?

Потому что так не бывает…

Так не может быть…

Но день идет вперед, и чем дольше я сижу и пялюсь в одну точку, тем сильнее понимаю, что… ни хрена это не шутки и не приколы. Все взаправду. Потому что в лимбе время не течет, как и не меняется в коме. Почему-то я уверена. Все источники говорят, что ты будто замираешь, но я не замерла. Я продолжаю… не жить, существовать. С разбитым нутром сложно жить. Когда каждый вдох — борьба, а каждое биение сердца отдается тяжелой расплатой, разрывая что-то внутри на части.

Я не знаю, что они делают, но себя по-прежнему не жалею. Представляю. Спасибо, наглядного пособия достаточно, чтобы картинки получились слишком живыми и яркими. Чтобы от них невозможно было скрыться…

С улицы доносится крик и стуки. Домик для гостей все еще не достроили, так что пусть я глохну, но при этом испытываю жуткое ощущение, словно весь мир вдруг взорвался красками и продолжает меняться.

Жизнь, собственно, не остановилась. Это самое страшное. Ты вдруг осознаешь, что боль твоя на самом-то деле… она не имеет значения. Пока одна жизнь ломается и стирается в труху, Вселенная все еще существует. Она не замечает. И никто не замечает, потому что ты — не имеешь значения…

Вечер опускается на плечи тяжелым покрывалом. Постепенно звуки стихают, а я так и не пошевелилась. Когда в следующее мгновение дверь открывается, являя на пороге Мурата, я только вскидываю взгляд.

Он своим проходится по мне холодно. Цепко, но… безразлично. Ему нет дела? Но… как же так?

Я растеряна и сбита с толку. Мой мир и моя действительность так и не могут ужиться. Воспоминания о счастливой, совместной жизни врезается в то, что происходит здесь и сейчас. Стабильное разрушение накрывает с головой, а я не знаю, до кого момента оно действительно будет «стабильным». Когда я все осознаю? Когда меня накроет мерзкое ощущение отвращения от самой себя и всего того вранья — а оно же вранье… вранье!.. — которое по глупости и весьма амбициозно я принимала за чистую монету?

Когда все это закончится?..

Ответа на этот вопрос у меня нет, но есть предчувствие, что очень нескоро, так как, по сути, еще ничего не началось, чтобы закончиться…

— Я за вещами. Завтра распоряжусь, чтобы их перенесли в другую спальню, — говорит холодно, пересекаю комнату.

Ничего не отвечаю. У меня слова все трескаются на арктическом холоде его тона. Будто меня саму — мой мозг и речевой аппарат запихнули в колбу с жидким азотом.

Все такое хрупкое… теперь.

Мурат ничего больше не говорит. Он заходит в гардеробную, копается там несколько минут, а выходит уже в пижамных штанах и футболке. Уверенной походкой возвращается к двери и снова выходит, довольно громко ей хлопнув.

Или нет?

Я больше ни в чем не уверена, но второй хлопок слышу очень отчетливо. Мне кажется, настолько, что он отдается в моем сознании бурей столетия.

В этот момент я осознаю, что если останусь здесь сидеть, а не сдвинусь с места, то просто… нет, ну это будет точно тотал.

И дальше уже нет разума, нет мыслей и нет картинок, только тупое желание выжить. Я вскакиваю с кровати слишком быстро, так что ноги, внезапно ослабевшие и глупые, дурные! Не держат совсем. Зачем вы нужны?! Если не держите…

Коленки подгибаются. Я падаю на пол, но на чистом упрямстве, словно обезумев окончательно! Снова заставляю себя встать. Или не я? Нет, точно не я. Мозг в этом процессе не участвует — остаются одни голые инстинкты.

Схватив плед, подушку, я пулей вылетаю из комнаты. Не помню, как оказываюсь на улице. Не помню, куда бреду. Да и не бреду — несусь, как умалишенная. Дальше от дома.

Как можно дальше от гребаного дома, который больше не мой. И был ли когда-то моим в принципе?..

Гостевой домик еще не закончен, я знаю, но осталось всего-ничего. Повесить люстру, провести отопление, доделать по мелочи ванную комнату, но в целом… черт, о чем я думаю? Даже помойка, если честно, будет лучше, чем оставаться в доме.

Ночь сгущается вокруг панорамных окон, в которые я стараюсь насмотреть. Из них слишком отчетливо виден дом, горящее окно той-самой-спальни. Я сижу по-турецки, рядом горит странного вида лампа. Строительная.

Плевать.

Свет от нее падает под странным углом, да и яркий он слишком, поэтому рождает странные тени. Страшные тени. От обычных вещей сейчас они падают причудливым образом: будто бы диван — это гора, а столик — паук. И все эти тени в мою сторону смотрят, скалятся. Обещают, что я не доживу до следующего утра…

— Ты серьезно считаешь, что заставлять бегать за тобой посреди ночи — это нормально?

От его голоса я вздрагиваю. Не слышала, как он зашел, тихо прикрыв за собой дверь. Резко открываю глаза и смотрю точно в его. Мурат молча ждет ответа, вскинув брови.

Ничего не происходит.

Я по-прежнему нема, словно внезапно лишилась способности разговаривать. Хотя не особо страдаю по этому поводу, если честно. Кому это интересно? Меня все равно никто не слышит. Да и всерьез не воспринимает тоже…

Он склоняет голову вбок и делает короткий шаг навстречу.

— Давай мы не будем усложнять, ок? Яся, иди обратно в дом.

— Ты так и не ответил на мой вопрос, — звучу тихо и хрипло.

Время снова останавливается, а воздух начинает звенеть. Я буквально слышу вибрацию, исходящую… от него. И знаю ответ на этот вопрос, не понимаю, зачем мне так нужно услышать это?

Мама была права? Бред же. Я ощущаю раздражение, а не любовь. Я его раздражаю…

— На какой вопрос тебе понадобился ответ на этот раз, м? — еще один шаг.

Тихий смешок.

— О ревности?

Нет, это насмешка. Она проходится раскаленной сталью по сердцу, потому что… да я сама знаю, что это глупо. Какая ревность? Нет, ее не было. Не было никогда, и не из-за того, что я старалась не давать поводов. Даже если бы давала, ее не было бы, ведь…

Он не любит. И никогда «да».

Облизываю пересохшие губы.

— Нет, я уже поняла, что это было очень амбициозно с моей стороны — думать, будто бы ты меня ревнуешь.

Мурат вскидывает бровь и кивает.

— Рад, что ты такая понятливая.

— Все было неправдой? Да, ведь? С самого начала?

Тяжелый вдох. В глазах укор. Он смотрит на меня холодно. Подчеркнуто дистанционно. С одним выражением лица — оно называется просто: не задавай вопросы, на которые ты не хочешь слышать ответа.

Но проблема в том, что я хочу. Мне надо. Моя реальность не может снова и снова железом разрушать воспоминания. Так просто не может быть! Иначе я вечно буду в руинах жить, без вариантов куда-то в сторону двинуться.

На меня снова и снова будут сыпаться камни, а я, словно букашка в паутине, застряну и не смогу… нормально дышать. Рано или поздно особо острый камень просто убьет меня.

Вот так просто…

— Просто скажи мне правду, я имею право знать. Тебе так не кажется? — хриплый шепот, который… черт, никогда не думала, что будет принадлежать мне.

Это не мой голос. Это голос… кого-то мертвого изнутри.

Слезы встают в глазах, мешают ловить фокус. Горло давит. Сердце опять об острые скалы, и дышать… так сложно…

Я опускаю взгляд на свои пальцы, которые медленно выводят круги по обивке дивана, идущего кругом. Хмурюсь.

— Просто скажи мне уже правду. Пожалуйста.

— Так нравится это слышать, Яся? Не замечал за тобой мазохизма.

— Не насрать? Это мои резоны. Тебя причины не должны волновать, Мурат.

Он издает смешок, но я никак не реагирую. Жду. Разозлиться и вывалит особо жестоким способом? Плевать и на это. Мне нужна правда! Я хочу правду!

Мама была права? Или…

Вздохнув снова, Мурат обходит диван и тяжело опускается на него. Я бы предпочла, чтобы он не делал этого, но пока не решаюсь возразить. Кажется, время откровений? Пускай. Потерплю. И запах потом его выветрю, лишь бы услышать правду…

Я маниакально ей одержима. Может, и правда мазохистка?..

— Мы встречались с Юлей до всей этой истории, — начинает он тихо, я еле заметно вздрагиваю.

Не нужно быть гением, чтобы понять: вся-эта-история — это я. Вот так. Тоже просто. Для меня он — весь мир, а наша история любви — почти целая жизнь. Для него? Небрежно и ничего не стояще. Так. На отъебись.

— Пока мой отец не увлекся азартными играми. Он влез в серьезные долги. Настолько серьезные, что моя семья почти потеряла все, что заработал еще мой дед. Тогда я пришел к твоему отцу с расчетом на «д-ру-ж-бу», — с его губ срывается холодный, но полный ярости смешок.

Мурат облизывает губы, упрямо глядя перед собой. Хмурится. Мышцы на его щеках сжимаются так сильно, что у меня по спине бегут холодные мурашки.

Кажется, он готов убивать. Буквально! Я его таким никогда еще не видела, и дело ту не только в том, что с недавних пор мне многое явилось без драпировки и прикрас. Сейчас мой супруг выглядит по-настоящему пугающе. Как человек, который дойдет до конца ради своей цели.

Он пойдет ради нее на все…

— Я попросил его о помощи. Деньгами и связями. Готов был дать расписку… ну и в целом пойти на любые условия. Не ожидал только, что единственным условием его вмешательства… станешь ты.

Снова вздрагиваю. Меня будто со всех сил ударили плетью, а она рассекла нежную кожу души.

Только не рыдай…

— Все попытки его остановить — провалились. Он отрезал, решил. Ему нужен был приемник, который будет управлять его делом, так сыновей у него нет. Плюс ко всему, ему нужны были наши ресурсы. Многие с удовольствием работали с нами из-за фамилии, ну и старых мостов, а с остальными — нет.

— То есть ты продался? — с губ срывается ядовитый смешок.

Я не буду скрывать, что от боли мне хочется выть. А еще не буду врать, будто бы мне не хочется укусить его в ответ. Хоть как-то зацепить! И я не знаю, насколько у меня получается, но что-то точно из этого выходит «хорошего».

Мурат медленно переводит на меня взгляд. Горящий, алчный до уравнения счета.

— Во-первых, это мое наследие, — чеканит насмешливо. Тоже ядовито, — Во-вторых, покажи мне человека, который откажется от своего уровня жизни. Только серьезно, без детского бреда о правде, ок?

— "В-третьих" будет?

— Почему я должен был думать о тебе, если твой собственный мудак-папаша не думал?

Еще один удар хлыстом.

Я теряюсь, если честно. Невольно смотрю ему в глаза, а лучше бы и дальше продолжала подмечать детали боковым зрением. Потому что это ловушка. Холодная, ледяная ловушка — капкан.

Я понимаю в этот момент кое-что важное: я не важна. Не имею значения. Он меня не видит. Не хочет? Или ему просто настолько насрать? Это тоже дело десятое, правда.

Не знаю, как у меня получается… но я наконец-то вижу все. Может быть, столько лет абсолютной слепоты дает о себе знать? Мама ошибалась. Он говорит правду, а мама — только ошибалась ли?..

Наотмашь и на части. Меня начинает тошнить от подозрений, и я вновь забываю, как дышать. Мурат пытает меня взглядом еще долгую минуту, потом уводит его и цедит.

— Ты не моя дочь. По сути, ты мне никто. Согласись, это тоже амбициозно считать, будто бы твое благополучие будет для меня иметь значение, когда на кону стоит моя семья и мои мать с сестрами. Вернись в дом.

— Я не пойду.

— Яся, меня это начинает уже заебывать. Правда.

— Зачем ты притворялся?

Очередной, ядовитый смешок.

— А неясно? Посмотри, чем мы занимаемся. Мне завтра нужно на работу, а я сижу здесь и страдаю откровенной хуйней.

— То есть… ты меня дурил, чтобы жить было проще?

— Да, моя дорогая. Именно поэтому. Я хотел спокойствия, и это был единственный шанс его получить. Чтобы ты не дергалась, а я за тобой не бегал, блядь, как бегаю последние пару дней.

— Ты говорил, что любишь…

— И кто теперь из нас двоих лжет? — усмехается он, лениво смотрит на меня и вскидывает брови, — Когда я об этом говорил?

Застываю. Пару раз хлопаю слипшимися от слез ресницами, а Мурат усмехается снова и переводит взгляд в окно.

— Правда заключается в том, Ясмина, что мне не было необходимости опускаться до каких-то там сопливых признаний. Ты сама себе все придумала. Я не несу ответственность за твои личные ожидания.

— Ты говорил…

— Все, что я сказал: у нас есть шанс. Я честно пытался. Не получилось. Ты не хотела этого видеть, а я не подсвечивал. Так и жили.

— Но...

— Без "но". Это правда. Единственная женщина, которую я любил — это Юля. Ничего не изменилось. Твой гребаный папаша очень старался, но он… хах, не всесильный. Увы и ах, какая жалость. А теперь… вернись в дом.

— Я не пойду.

Он снова резко смотрит на меня, но я прячусь. Не могу больше.

Просто не могу…

Мотаю головой.

— Не пойду, ты не заставишь.

— Надо напоминать, что я сильнее тебя?

— Я скорее сдохну, чем буду спать рядом… с ней. И тобой.

— Это…

— Ты жестокий, — роняю еле слышно, — Все же понимаешь. Зачем?..

— Я жестокий? Папаше своему скажи об этом. Думаешь, я собирался вести сюда Юлю? Нет. Он настоял на таком положении дел, он его получил. Он же всегда получает то, что хочет, а?

— Я тут при чем? — роняю резонное, как по мне.

Он молчит.

Наверно, и впрямь мой аргумент звучит убедительно.

Набираю в грудь побольше воздуха и выталкиваю:

— Я не стану ночевать в этом доме. Ни за что.

— Не страдай херней, — отвечает тихо, но твердо, — Серьезно. Завязывай, Ясь. Понимаю. Все это неприятно, но, твою мать, не конец света. У нас не было настоящих отношений, и все это не стоит и гроша ломаного. Тем более твоего здоровья. Здесь нет ни отопления, ни нормальных удобств. Вернись в теплый дом, чтобы не заболеть. Скоро ты переживешь эту ситуацию и еще спасибо мне скажешь за то…

Из груди рвется смешок.

Он затыкается, а я пару раз киваю и наконец-то смотрю ему в глаза. С ресниц падают огромные слезы… улыбка на моем лице — сломанная. Как и я сама. Не вижу ее, но знаю.

Я знаю это…

— Я точно никогда не скажу тебе спасибо, Сабуров. Не пойду. Силой потянешь? Вены вскрою.

— Ты несерьезно.

— Проверь. Рискни. Невозможно следить за кем-то двадцать четыре на семь, а, насколько я понимаю, без меня ваша сделка накроется медным тазом. Что делать с этим будешь? М?

Он прищуривается. Я не отступаю — давлю и стою на своем, а потом чеканю, когда взглядом добиваюсь того, чего хочу — кажется, он начинает воспринимать меня всерьез?

— Я скорее сдохну, чем буду спать в одном доме с вами. Парочкой настоящих влюбленных, разделенных одной… стоящей… сделкой.

Повисает тишина. Она накаляется и искрит. Я ее не понимаю, да и не хочу понимать. Просто продолжаю давить. Не отступаю и не хаваю.

На его губах внезапно появляется широкая ухмылка. Мурат медленно садится и склоняет голову вбок.

— Язык у тебя острый, оказывается.

— Надеюсь, тебе больно.

— С чего вдруг? — он хмыкает, — Чтобы сделать больно, нужно что-то чувствовать.

Снова бьет меня.

За что?..

Это второстепенно, если честно.

Внутри меня ведется беседа двух половин моей личности, а он встает. Медленно и плавно. Я поднимаю взгляд, слежу за ним так же. Не отпускаю. Цежу.

— Так вали к той, кто заставляет тебя чувствовать. Чего время тратишь?

— А действительно. Чего это я?

Мурат мажет меня взглядом, а потом разворачивается и уходит. Я не смотрю ему вслед — слава богу, удается сохранить остатки гордости и самоуважения. Хотя это в моем случае… ну, курам на смех. Куда там? Какая гордость? Какое самоуважение? Если бы не сила воли, я бы упала ему в ноги. Я бы умоляла. Я была бы на все готова, на любые условия, лишь бы он сказал, что это вранье…

Темная фигура спокойно следует к дому. Я наблюдаю за этим, и я молюсь про себя, как мантру повторяю: обернись. Пожалуйста, хотя бы раз. Обернись, Мурат… умоляю…

Будто бы я все еще жду какого-то там знака. Будто я все еще не могу поверить? А я и не могу.

Если он обернется, это будет что-то значить…

Но он, конечно же, не оборачивается. Мурат спокойно заходит в дом. Спорю на что угодно, тихо прикрывает за собой дверь, а через какое-то время гаснет и свет в его окне.

Я срываюсь на дно…

Закрываю лицо руками и тихо вою. Кусаю губы до крови, руки свои деру… над домом стоит оглушающая тишина, но в ней мне слышится все: и стоны, и поцелуи, и громкие признания, которых мне… никогда не доводилось слышать.

Он не соврал: Мурат никогда не признавался мне в любви. Вот в чем правда: он ни разу этого так и не сделал. Я сама за него все решила и все себе придумала, хотя по факту… все, что было… было лишь моим личным делом.

Ты хотела правду? Вот тебе и правда. Живи с ней теперь.

Маниакальное желание услышать правду всегда заканчивается так. Живи с этим теперь. Ну...попытайся.