Настоящая семья моего мужа

«Отец»

Яся

Мне снились тяжелые сны, и утро тоже приходит тяжелой поступью. Так хотелось бы сказать, что хотя бы в первое мгновение я «не поняла, где нахожусь». Или там… не знаю, вдруг заработала амнезию и забыла, что случилось со мной в последние дни, но… это не так. Даже мозг мой, который, будем честными, не до конца загрузился после «отдыха», ничего не забыл. И мне не позволил это сделать.

Натягиваю одеяло посильнее на голову, хочу скрыться и исчезнуть, но буквально в следующее мгновение застываю. Это осознание всегда бьет сильно. Оно похоже на раскаленные угли, если честно, и проходится по душе с наслаждением маньяка, поймавшего свою жертву — миг, когда ты осознаешь, что в комнате не одна. Хотя должна быть одна.

Я резко вскакиваю и прижимаюсь спиной к спинке дивана, вцепившись в одеяло. Воображение подкидывает разные картинки: от безумного Сабурова, который пришел снова выдать мне порцию «ласки» за вчерашний этюд… до его обожаемой Юлии.

Почему-то я ее представляю с острым ножом…

Глупо, конечно. Мы с ней ни разу не говорили лично. Я ждала какой-то подляны, типичной для женщины ее положения и морального состояния, но получила пустоту. Абсолютная тишина. Это с одной стороны, конечно, благо, ведь я серьезно сомневаюсь в своих способностях выдержать ее удар, но с другой стороны… дико обидно. Будто она в целом не считает меня соперницей, на которую нужно тратить хотя бы часть своих сил.

— И тебе с добрым утром, Яся.

Хорошо знакомый голос заставляет меня вздрогнуть внутри, а снаружи чаще моргать, чтобы избавиться от почти бредовых картинок в голове. Потому что, судя по всему, это действительно маразм — счастливые не только часов не наблюдают, но и других людей в принципе.

Это не они. Ни Мурат, ни его подстилка за два рубля.

— Папа? — тихо, удивленно шепчу.

Я про себя его больше «папой» не называю, а тут на те. Слово жжет губы посильнее, чем любая ложь, даже самая страшная. Душа моя в протесте. Я теперь его называю исключительно «отец», потому что папа — это был мужчина, которого я считала своей каменной стеной. Тот, кто спрятал и защитил меня от беды и боли… а этот человек — отец. Жестокий, холодный. Типичный для моего мира человек, чьи амбиции всегда будут стоить дороже его собственных детей.

Папа не смог бы продать свою дочь, а отец сможет. И папа не стал бы вынуждать любимого человека своего ребенка жить с его шалавой у него под носом. А отец стал бы. И сделает это и еще кучу-кучу всего, лишь бы сохранить свою власть и положение. Для отца приоритеты расставляются просто, без лишней, эмоциональной подоплеки. У него, как у папы нет моральной дилеммы, зато есть деньги. Деньги. И еще раз… деньги.

— Нам нужно поговорить, Ясмина, — холодно произносит он, давя меня взглядом.

Подтверждая все те мысли, которые в моей голове еще недостаточно оформились, чтобы звучать четко, но сигналят где-то на задворках подсознания. Я изнутри от этого взгляда и собственных догадок холодею…

Взгляд сам собой ложится на телефон, экран которого вспыхивает, показывая мне время.

Твою мать. Одиннадцать часов.

Знаю. Знаю-знаю-знаю, что Мурат не станет меня спасать, но осознание того, что он уже сто процентов уехал на работу, давит. Наверно, я действительно не до конца все осознала, потому что ищу в нем опору и защиту. Глупо вдвойне…

Защититься придется самой.

Облизываю пересохшие губы и нервно убираю волосы за ухо.

— У меня… учеба. Я итак уже…

— Ты поедешь после, — отсекает он, поднимается на ноги с барного стула и кивает, — Я жду тебя в доме.

Выделенное интонацией слово заставляет сжаться. Не нужно быть гением, чтобы понять: папа недоволен тем, что я там больше не живу. И это будет одним из пунктов нашего «разговора»…

— У тебя пятнадцать минут, Яся. Не задерживайся. А то опоздаешь еще больше… на учебу.

Твердой походкой отец выходит из домика, оставляя за собой лишь шлейф своего парфюма. Что-то невероятно тяжелое, пахнет бинтами и больницей, а еще немного жженой лакрицы или типа того. Мне раньше нравился этот запах. Мой отец — человек привычки, поэтому не менял его много лет, и я помню, как когда-то забиралась к нему на колени, обнимала за шею и вдыхала этот аромат, а потом спокойно засыпала, зная, что ни одно чудовище до меня не доберется.

Как иронично складывается жизнь, да? Когда вдруг осознаешь, что ни одно чудовище тебя не тронет, потому что главный монстр уже рядом с тобой. И ты ему сдаешься. Добровольно. Ты ему доверяешь всей душой!

А надо было бежать… так быстро, как только возможно…

Со мной никогда раньше такого не было, правда. Я действительно выросла в мире, где проблем просто не существует, о чем сейчас бесконечно жалею. Помню, как когда-то смотрела на Марину и думала, что ее жизнь — просто ад. Родители — наркоманы, дома у нее вечно жесть. Однажды они устроили такой приход, что Марина несколько дней ночевала в раздевалке нашей школы! Пока я не заставила ее пойти ко мне. И дальше лучше не становилось, как, в целом, не было и никогда. Мне было страшно представлять, через что на самом деле прошла моя подруга, и я… ну да, осуждала. Хотя это, наверно, неправильное слово — мне было противно смотреть на эту грязь. Это было мерзко. И я вела себя высокомерно.

Вот она некрасивая, уродливая правда. Я была высокомерной по отношению к своей подруге, потому что ее жизнь представлялась мне… простой грязью. Уродством этого мира. А как оказалось, да?..

Просто осуждать и оценивать кого-то, сидя за высокими стенами шикарного замка. С лучшими вещами, техникой… господи! Едой! Когда ты не понимаешь, что значит, добывать себе кусок хлеба или не знать, куда приткнуться, чтобы банально… поспать!

Да, это было просто… из идеального дома с белым забором и штатом прислуги — просто… а как все обернулось? В моем идеальном мире тоже есть уродство, и оно, если честно, на порядок выше.

Марина для меня тогда была героем, а сейчас я ей банально завидую, пока наспех натягиваю свои вещи и заталкиваю учебники и конспекты в сумку. На учебу я уже безбожно опоздала, однако важно ли это? Едва ли. У меня в башке дикий сумбур, а еще почти колотит от страха и ужаса. Я растеряна. Я не знаю, что мне делать и как себя вести. Я в тупике как будто! А вокруг мир шумит, вибрирует и жалится…

Боже мой… Марина в такой ситуации точно не растерялась бы. Клянусь всем, что у меня есть! Она бы точно знала, что делать и как правильно, потому что ее школа жизни очень круто отличается от моей. И да, это, разумеется, печально и прискорбно, но, вообще-то, может, и к лучшему? Ничто и никогда не подкосит мою Марину, а меня? Так просто сломать…

Я почти бегом залетаю в дом и сразу слышу тихий, ласковый смех. Ее смех. Это Юля…

— …Да, Мурат уволил всю прислугу, но сегодня ко мне приедет менеджер по подбору персонала, и мы восполним эту потерю…

— Ясно-ясно.

Что происходит?!

Будто не на своих ногах захожу в гостиную. Они сидят напротив. Как друзья. Отец улыбается, глядя на нее. Он подоткнул рукой голову и кивает. Агрессии — ноль. Она? Расцвела еще больше. Сегодня собрала свои волосища наверх в высокий хвост, открыв тонкую шею. Я с расстояния вижу ярко-красный засос на ней, и это дико больно. Наверно. Не сейчас точно, но будет — очевидно. На ней, как обычно, гребаные шелка. Сегодня это платье приятного, шоколадного цвета. Оно подчеркивает цвет ее кожи, глаз, а еще выделяет каждый изгиб фигуры, и вот у меня вопрос: у этой бабы вообще нет другой одежды?! Зачем постоянно выглядеть так, будто бы вот-вот собираешься ноги раздвинуть?!

Потому что она и собирается их раздвинуть?

Противный голос шепчет мне прямо в ухо, а потом тут же подсовывает под нос потрясающие картинки их соития с моим мужем. Что ж. Наверно, она готовится встретить его с работы, чтобы угостить вкусным ужином… из своей вагины. Все очевидно.

Господи, о чем ты думаешь…

Я откашливаюсь, чем привлекаю к себе вниманием. Отец тут же переводит на меня взгляд, как и эта — и снова. Ни капли агрессии. Юля смотрит на меня просто. Даже умудряется улыбаться. И вот вопрос: это проблемы с моралью настолько объемные? Или она… действительно нисколько меня не боится?

— Я… готова.

— Чудно. Пошли.

Отец встает с кресла, поправляет свои брюки и кивает Юле.

— Было приятно с вами познакомиться лично.

— И мне. Спасибо, что заехали.

Он кивает. Я молчу. Ощущение такое, словно я пребываю где-то на орбите абсурда… если не дальше. Или не глубже.

Мы в тишине покидаем особняк. Отец открывает мне дверь, как велят правила хорошего тона. Я забираюсь в салон его машины, а потом наблюдаю, как он обходит ее спереди и садится за руль.

В тишине трогаемся с места. В тишине проезжаем КПП. В тишине. В тишине. В тишине!!! От которой, честно, я почти схожу с ума и готова ложками себя сожрать! Но как только мы добираемся до трассы, я тут же мечтаю вновь погрузить в тишину, потому что отец сворачивает не в сторону города, а в другую. И рычит.

— Какого хуя эта потаскуха ведет себя так, словно она хозяйка в твоем доме, блядь?!

От внезапной смены его настроения я вздрагиваю. Сжимаюсь. Опускаю глаза на свои руки, а их трясет. Меня окатывает таким ужасом, что горло пережимает! Куда он меня везет?.. и будет ли кому-то дело, если я внезапно… на самом деле исчезну?..

— Молчишь?! Замечательно. Нахуй нужны твои тупые оправдания?! Я их слышать не желаю, ровно как и беспонтовое нытье! Ничего… ничего, дорогая моя. Ты не поняла по-хорошему, что от тебя требуется?! Значит, поймешь по плохому.

Отец выжимает педаль газа, его машина страшно рычит и резко срывается вперед. Я не могу пошевелиться и думаю только о том, что Марина бы точно смогла. И точно знала бы, как действовать, столкнувшись… с такой агрессией, какую я себе даже представить не могла…

Боже, какая же я слабачка…

Всю дорогу я стараюсь не зарыдать, а еще заставить свои пальцы разомкнуться на пассажирской двери, в ручку которой вцепилась насмерть. Мозг в режиме дикого ужаса и страха начинает отрабатывать много выходов из ситуации, но ни один не кажется ему достаточно адекватным, но это хорошо. Правда. Хорошо. У меня есть возможность отвлечься, не думать, не гадать. Спросить прямо? Я не могу физически.

Меня воспитывали не так. Дикость, вседозволенность, дерзость — не моя сильная сторона. Я была принцессой, и я до сих пор остаюсь ей. Как бы то ни было… очень сложно в такое сжатое время взять и перелопатить все свои привычки и характер. Я была и есть принцесса, привыкшая следовать за мужчиной. Другого мира мне не понять, хотя я осознаю, что его понимать придется… но не так же скоро?

Оказалось, время — это очень дорого.

Я не успеваю собраться в кучу, как машина резко тормозит. Поднимаю глаза, впиваюсь ими в какой-то незнакомый, очень большой дом. Загородный. На панике подмечаю все детали: и белый фасад с красными вставками, и угловатую крышу темно-коричневого цвета, и… тяжелые, темные прутья на окнах, как в тюрьме. Три машины под навесом слева добавляют ноток какого-то животного ужаса, природу которого я тоже не могу понять.

А потом моя дверь резко распахивается…

— Папа, пожалуйста… — рыдаю.

Я буквально захлебываюсь слезами, пока он, грубо сдавив мою руку выше локтя, тащит меня на улицу. И будто не слышит — тащит дальше на аркане к страшному дому, в котором, если честно, нет ничего ужасного, но почему-то до безумия жутко.

Ноги заплетаются. Я теряю силу, спотыкаюсь, почти падаю на каменную тропинку, а ему по-прежнему плевать. Отец продолжает тянуть меня, рвет на себя по ступенькам так, что я чуть ли не падаю вперед лицом. Он перехватывает. За шкирку, как ненавистного котенка. Встряхивает. Что-то рычит и заталкивает меня в темноту.

Дверь за спиной закрывается.

В панике я врезаюсь в угол, сжимаю себя руками и озираюсь. Неприятный, розовый свет долбит по глазам, а запах… боже, какой отвратительный запах…

Здесь воняет чем-то сладким и дешевым. Грязным. Чем-то… что любят мужчины, когда не хотят думать. Когда им просто нужна… легкость.

Как в подтверждение моих мыслей, со второго этажа доносится приглушенный, громкий стон. Отец бросает взгляд на лестничный пролет, потом поворачивается на меня. Его лицо искажает кривая ухмылка, а в свете уродливой, золотой лампы в не менее уродливом бра с прорезями, эта ухмылка выглядит почти чудовищной маской.

Кто ты?..

— Ну что? Готова?

К чему?..

Я молчу. Застыла всем телом, смотрю на него и не понимаю. Глазами только хлопаю, пока сердце в груди отбивает не просто «бешеный ритм». Думаю, даже на гоночном треке позавидовали бы этой скорости…

Господи, оно буквально вот-вот разорвется в лоскуты…

Отец не дожидается моего ответа. Он снова хватает меня за руку и дергает на себя. По ступенькам. Наверх. Туда, где происходит то, что никто не хочет видеть.

Это грязь.

Грязь, к которой не хочется прикасаться. От нее хочется бежать…

Длинный, темный коридор с обоями глубокого, изумрудного цвета. На стенах картины — голые, развратные женщины. Но самое страшное — по ту сторону двери. Оттуда доносятся ритмичные шлепки, стоны. Откуда-то крики и удары. Вся эта какофония смешивается в ужасающий коктейль, оседает в воздухе густой, липкой патокой, и будто тянет тебя на дно.

Не продохнуть…

Я начинаю задыхаться. Цепляюсь за его руку, пытаюсь вонзиться ногтями и остановить его безумный план — в чем бы он ни заключался! Но отец у меня, несмотря на возраст, мужчина крепкий и сильный. Он не замечает моих метаний, как не заметил бы коготки того самого глупого котенка.

Мы доходим до конца коридора, он резко распахивает дверь и вталкивает меня внутрь.

На части…

Словно разбили на части…

Очередная волна паники подступает к горлу, и мне хочется вырвать себе глаза, но я смотрю. Как на раздавленную тушку на дороге — смотрю перед собой. Не могу пошевелиться, сбежать! И как бы этого ни хотела, не смогу ни за что на свете… Передо мной на огромной, дубовой постели двое. Они занимаются сексом, хотя, как по мне, это не секс, а больше похоже на еблю. Мускулистый мужчина вбивается в податливую женщину, широко раскинувшую ноги. Ее грудь дергается в такт его движениям, он рычит и сдавливает ее до кровоподтеков. А потом дает пощечину. С отмашкой.

Шлеп!

Я вздрагиваю и наконец-то отмираю. Резко поворачиваюсь, чтобы сбежать, но тут же врезаюсь в широкую грудь своего отца, который сразу же кладет руки мне на плечи. Фиксирует. Заставляет замереть вновь…

— Тебе не нравится? — тихо усмехается он, дыханием касаясь моих волос.

Жмурюсь изо всех сил. Хочется закрыть уши руками, но он вряд ли позволит. Пожалуй, нужно быть благодарной хотя бы за то, что отец не заставляет меня повернуться снова и смотреть…

— А твоему ублюдку нравится, Яся, — отец продолжает тихо и вкрадчиво, — Мурат любит шалав. Может быть, в этом проблема, а? Ты бревно, которое не может удовлетворить аппетиты этого зарвавшегося щенка, и почему тогда я должен за это расплачиваться?

Сжимаюсь сильнее. До крови кусаю губу, вкус железа вызывает тошноту. Отец усмехается.

— Этот мальчишка выебал мне весь мозг, доченька. И твоя вина здесь колоссальная. Может быть, будь ты в постели той, кого он хочет, никакой шкуры не появилось бы?..

Слова, которые он говорит, ударяют в душу филигранно и точно. Прямо в самые больные места, о которых я, признаться, и сама думала.

Будь я лучше? Той, кого он хочет? Готовой на все? Имеющей опыт? Ему была бы нужна другая?..за пять-то лет…

— За пять лет можно было изменить любую ситуацию, — подхватывает мои собственные мысли отец, хмыкает вновь, — Но ты, очевидно, просто неспособна на это. Так может быть, нужно просто… организовать тебе экспресс-курс? Прямо здесь и сейчас. Этот жеребец научит тебя трахаться, как в последний раз, чтобы ты наконец-то, твою мать, взяла себя в руки!

Ритмичные толчки за моей спиной замирают. Я ощущаю взгляд себе в спину, от которого меня уже не только изнутри, но и снаружи начинает дико трясти. Я цепляюсь за отца и буквально вою:

— Пожалуйста! Пожалуйста, нет! Не надо, папа! Пожалуйста! Я…

Он пресекает мои мольбы жестко. Встряхивает, как куклу, заставляет посмотреть себе в глаза. Через мгновение комнату разряжает звук яркой, смачной пощечины, и до меня не сразу доходит, что на этот раз она — моя…

Я реально не осознаю до конца происходящее, потому что касаюсь своей щеки медленно. Распахиваю глаза широко. Смотрю на него и не понимаю: кто ты?..

— Запомни этот момент, Ясмина. И тот последний шанс, который я тебе даю, потому что это действительно последний шанс.

Я не должна быть благодарна, но я благодарна. Отец слегка кивает, шлепки снова возобновляются, а он выталкивает меня из комнаты и выходит сам.

Вниз идем в тишине. Я уже на своих ногах, а не волоком. Сжимаю себя руками, стараюсь не рыдать в голос. Он просто следит.

До машины.

Ровно сто шагов до хотя бы какой-то безопасности, потому что даже вид этого дома приводит меня в ужас. В его салоне не лучше — это тоже правда, но здесь хотя бы… тишина.

Отец не заводит двигатель. Он долго смотрит на фасад, пока я тихо плачу, а потом говорит. Его голос режет холодом.

— Ты прекратишь разводить ебучую драму, Ясмина. Никакого шалаша во дворе, предельно ясно? Ты — хозяйка этого дома, а не какая-то блядь, и ты не будешь сдавать свои позиции какой-то бляди! Только не моя дочь! — он прикрикивает, а я вздрагиваю.

Жмурюсь, все еще держась за щеку, которая горит огнем. Удар был несильный, и я думаю, что уже через полчаса от него не останется физических доказательств, но забыть это его я никогда не смогу. Этот показательный шлепок навеки отпечатался в моем сознании очередным, глубоким шрамом. Еще большим, чем все, что было до него…

— Ты вернешься в дом и прекратишь носить уродливые шмотки. Посмотри на эту суку! Она выглядит, как богиня, так может тебе пример с нее брать, а? Закуталась… что это?!

Он небрежно хватает край моей толстовки, но я рвусь в сторону и жмусь в дверь.

Не трогай меня…

Отец хмыкает.

— Как мужчина я понимаю Мурата. Посмотри на себя. Ты похожа на пугало, а эта? Да ее ебать и ебать, и того мало будет!

Душа жмется в капкане острых лезвий его слов. Возможно, он прав…

— Хватит рыдать, сука! — гаркает отец, — Ты все поняла?!

— Я поняла, — выпаливаю.

Он удовлетворенно кивает.

— Наконец-то мы разобрались. Завтра я жду твоего мужа в опере в твоем сопровождении и при параде. Надеюсь, мне не придется повторять этот урок? Или углублять его? Просто имей в виду, Яся, — он медленно переводит на меня взгляд, и я против воли на него отвечаю, как зверушка, которая чувствует неминуемую смерть, — Здесь практикуют многое. Включая жесткий, групповой секс. Если ты не можешь быть женщиной для Сабурова, я пущу тебя по кругу. После этого, возможно, у тебя получится лучше? Раскрепостим тебя, малышка. Судя по всему, щенок это оценит больше, нежели твою пресную чистоту.

Вязкая тошнота застревает в горле. Я смотрю ему в глаза и понимаю: это не просто показательное выступление. Он действительно это сделает, если почувствует необходимость.

Мой папа бы не сделал, а отец — еще как… и не на такое пойдешь, когда речь заходит о больших деньгах, правда?..