Охота на Трясогузку

Глава 13

Спустя полчаса, освежив пёрышки и бессовестным образом забив на работу, я срываюсь на свидание, игнорируя застывшую на пороге моего кабинета Анечку.

— Александрина Валентиновна, надо срочно подписать протокол разногласий, юрист уже всё проверил, — лепечет она, прижимая к груди папку с документами.

— Мне некогда его перечитывать, Рябинину подсунь, — я выдергиваю из шкафа шубку и беглым взглядом осматриваю себя в зеркале. Глаза блестят, щёки пылают, грудь вздымается. А внутри вообще жуткий кипиш.

— Ка-какому Рябинину? — почти шёпотом спрашивает моя помощница.

— Хороший вопрос, — я бросаю на слегка побледневшую Анечку насмешливый взгляд. — А сама-то ты как думаешь?

— Да я… Александриночка Валентиновна, неужели это… правда? Я не поверила, но торговые говорят, что новый Рябинин теперь будет вместо Вас.

Хм, отличный лозунг для бунта на корабле: «В Новый год с новым Рябининым!»

— Не горюй, Анют, зато для тебя есть несомненный плюс — Вадим Палыч звучит и произносится гораздо проще, чем Александри-ноч-ка Валентиновна.

— Ну зачем Вы так?..

— Так, всё, выходим, — я торопливо покидаю свой кабинет, попутно выталкивая расстроенную Анечку, и устремляюсь к лифтам.

— А Вы надолго? — несмело звучит мне вслед.

— Как пойдёт, — бросаю ей, не оглядываясь.

А из лифта, держа в руках пакет с пончиками, вываливается Алина. И с места в карьер:

— Саш, ну и как он тебе?

Даже не собираюсь спрашивать, кто этот ОН, и так понятно. Зато у меня очень зудят руки от желания вырвать пончики из холёных пухлых ручек и забить этой Алине-блядине в глотку вместе с пакетом. Но некогда. Оттеснив бедром коллегу, я захожу в лифт и, уже нажав кнопку, слышу вдогонку:

— А ты куда? — это Алина.

— Саш, постой! — а это мой бывший где-то в конце коридора.

Но дверцы лифта уже отрезают от меня изумлённую физиономию Алины и очередной окрик Вадима: «Аленький!»

Вот же придурок! Всю конспирацию обосрал.

На улице снова метёт, и я, прикрывая ладонями глаза, бегу к ожидающему меня броневику Горского. Запрыгнув в салон, я обнимаю Гора за шею, целую и ловлю себя на мысли, что, наверное, впервые встречаю его так пылко.

— А ты чего такая… — начинает он, но до конца так и не озвучивает свой вопрос, потому что мы оба слышим:

— Сашка!

— Понятно, — цедит Горский, а я оглядываюсь.

Вадим в пиджаке нараспашку и перекошенном галстуке сбегает по ступенькам крыльца и останавливается в тот момент, когда наша машина трогается с места. А я продолжаю смотреть, не в силах оторвать от него взгляд. Мой восхитительно небрежный бывший муж… как же идёт ему этот пиджак… и галстук на плече… и взъерошенные чёрные волосы… и даже эта метель. И моё латанное-перелатанное сердце рвётся туда, Ему навстречу. Такое непослушное, отчаянное и глупое сердце. Мне ни за что не собрать его вновь.

«Ненавижу!» — шепчу и зажмуриваюсь, чтобы не видеть боли в глазах Рябинина и не верить в то, что он способен это чувствовать. Так и сижу с закрытыми глазами, не осмеливаясь повернуться лицом к Гору. Всё это нечестно по отношению к нему. Да и к себе самой. Не жизнь, а сплошной театр абсурда. Похоже, мой диагноз ещё печальнее, чем мамин. Та хоть знает, чего хочет.

Гор молча ведёт машину, и я тоже молчу, скосив глаза на его руки. Такие ухоженные, изящные, с длинными пальцами и аккуратными ногтями, эти кисти совсем не выглядят мужскими — это бесит. Но я знаю, сколько силы в этих руках — и это заводит. С Гором у меня так всегда — сплошные противоречия.

— А куда мы едем? — спрашиваю, когда тишина в салоне начинает меня тяготить.

Вообще-то «едем» — это громко сказано, поскольку от «Воронцовскснаба» мы отдалились метров на сто, и торчим в пробке, зажатые со всех сторон транспортом.

— Ты ведь хотела увидеть мой подарок? В ту сторону мы и стоим.

— Я хотела увидеть тебя, — теперь я смотрю ему прямо в глаза, чтобы он не сомневался в моей искренности.

Остаётся самой в это поверить. Хотя на подарок мне сейчас мне и правда плевать, я просто нашла предлог сбежать от Рябинина.

Встретив мой взгляд, Гор криво усмехается, но не комментирует. Рядом с ним тоже невыносимо.

— А нам далеко ехать?

— Как повезёт, — Гор кивает на дорожный затык. — Но пешком идти минут пять.

— Так, может, лучше пешком? — предлагаю я, несмотря на злую погоду. Уж лучше плохо идти по холоду, чем сидеть в тепле и в таком напряжении.

И, согласно кивнув, Гор направляет машину к тротуару.

По моим соображениям в пятиминутной близости от нас как раз находится автосалон «Mercedes-Benz». И я уже настолько уверилась в том, что мы направляемся за машиной, что когда Гор двинулся в противоположную сторону, едва не ляпнула, что автосалон не там, но вовремя прикусила язык.

Новая догадка настигла меня внезапно и ошеломила.

Но реальность — сразила наповал!..

Огромная квартира-студия на двадцать пятом этаже элитной новостройки! Панорамное остекление, просторная терраса, обалденный вид на водохранилище! Мебели здесь нет, только строгая отделка в серо-белых тонах, а ещё хромированный шест, подпирающий высоченный потолок. И вот это всё мне в подарок⁈.

Я настолько ошарашена, что даже не в состоянии почувствовать радость. Неверие и ожидание подвоха — вот, что я чувствую.

— Неужели не нравится? — усмехается Гор. — Бонусом ещё прилагается место в подземном паркинге.

Ох, это уже чересчур.

— Это… мне?.. — спрашиваю шёпотом, водя ладонью по прохладному шесту.

— Да, Саша, теперь это всё твоё. Я подумал, что иногда тебе необходимо тихое убежище, а здесь отличная шумоизоляция и крепкая дверь.

— А если… — в горле пересыхает, и мой голос кажется совсем больным. — Если мне захочется спрятаться от тебя?

— Это место вполне подойдёт, — невозмутимо отвечает Гор и делает несколько шагов ко мне. — Здесь я больше не появлюсь, не бойся.

А приблизившись, он резко разворачивает меня к себе спиной, толкается пахом в ягодицы и давит рукой на поясницу, заставляя прогнуться.

«Вот и настал час расплаты», — думаю я, вцепляясь ладонями в шест.

Гор вздёргивает моё узкое платье вверх с таким остервенением, что слышен треск ткани. В следующий миг колготки вместе с трусиками слетают вниз, застряв на сапогах, а Гор больно сжимает пальцами мои бёдра и коленом расталкивает мои подрагивающие ноги. С шубой на голове, возбуждённая и испуганная, я послушно раздвигаю ноги шире и замираю в ожидании, когда Горский забьёт в меня свой гигантский кол.

Секунда… вторая…

Я уже физически ощущаю, как под пальцами Гора на моих бёдрах наливаются синяки. И когда его правая рука меня отпускает, чтобы помочь члену взять разбег, я стискиваю зубы и невольно сжимаю промежность. А в следующий миг моя задница вспыхивает огнём от болезненного шлепка. Я взвизгиваю и подпрыгиваю, но Гор снова ловит меня за бёдра и крепко фиксирует.

— Не дёргайся, Саша, и запомни — в следующий раз, когда тебе вздумается мне позвонить, убедись, что действительно хочешь видеть именно меня. Ты поняла?

Урод! Я едва держусь, чтобы не разреветься от обиды и боли, и молча пытаюсь вырваться.

— Ты меня поняла, я спрашиваю? — Гор сжимает меня ещё крепче.

— Да-а-а! — ору во всю глотку. — Да! Да! Да, сукин ты сын!

И то же самое место обжигает новый шлепок. Слёзы брызжут из моих глаз, и я, ощутив, что хватка ослабла, падаю на колени.

— Никогда не называй мою мать сукой, — тихо говорит Гор и отступает в сторону.

— Ненавижу тебя, урод! Ненавижу! — ору, глотая слёзы, и никак не могу подняться, барахтаясь в путах собственных шмоток. — Подавись ты своими подарками, мудак, они мне на хер не нужны.

— Ещё как нужны, — спокойным тоном возражает Гор и снова делает шаг ко мне.

— Не подходи ко мне, сволочь, не трогай меня! — я отползаю, полируя голой задницей пол, и безуспешно пытаюсь натянуть трусы.

— Дура ты, Сашка, — Гор подхватывает меня под мышки и, рывком поставив на ноги, прижимает к себе. — Такая дура.

— Пусти! — я вырываюсь и пытаюсь молотить кулаками по ненавистному Змею, но безуспешно — этот вертлявый гад блокирует все мои попытки достать его рожу. И от этого я реву ещё громче.

В конце концов, устав с ним бороться, я опускаю руки и обмякаю в его объятиях. Мы стоим так очень долго — наверное, и на улице уже стемнело. Но когда Гор начинает гладить меня по волосам, я снова взбрыкиваю.

— Не трогай, — рявкаю я и, наконец, вырываюсь из его рук. — Никогда не смей больше ко мне прикасаться. Понял?

Гор молчит, а я отступаю на безопасное расстояние и только сейчас натягиваю трусы, порванные колготки и одёргиваю платье.

— Ты возомнил себе, что подарив мне квартиру, сможешь обращаться со мной, как со шлюхой? Ты ошибся, Горский, подобное унижение я не стану терпеть даже за все твои чёртовы деньги. Ясно? Тебе показалось недостаточным при всех отказаться от меня в загсе? А ведь я, идиотка, почти тебя простила и даже сочинила тебе оправдание. А только нет никаких оправданий, есть причина и следствие.

Утопив руки в карманах, Гор продолжает хранить молчание, и только брови удивлённо взлетают вверх — типа каки-таки причины?

— Тебе же начхать на чувства других людей по той причине, что ты — охуевший от безнаказанности самоуверенный ублюдок, и заранее всегда уверен, что с тебя не спросят. И ведь я тоже с тебя не спрошу, и даже Айке ничего не скажу. А знаешь, почему? Да потому что мне стыдно, что я допустила к себе такое обращение, что доверилась тебе. Ты решил проучить меня, Гор? А за что, скажи?

Обида и стыд захлёстывают снова, и я, не в силах сдерживать всхлипы, зажимаю ладонью рот. Выравниваю дыхание и с остервенением смахиваю бегущие слёзы.

— Разве я предавала тебя? Или, может, я клялась тебе в любви и напрашивалась замуж? А ведь это не я, а ты преследовал меня все эти годы. А теперь решил наказать за то, что я не оправдала твоих ожиданий? А чего ты ждал от меня, Гор? Или ты оскорбился за то, что я использовала тебя? Так я этого никогда и не скрывала.

— Саша…

— Хуяша! Сейчас я говорю! А разве ты меня не использовал? Да мы оба пользовались друг другом, потому что нам так было нужно. Не знаю, что хотел от меня ты — ты ведь не слишком разговорчив, но я искала в тебе сильного мужика, которому нужна только я, и за которым смогу спрятаться. Я просто хотела вспомнить о том, что я женщина, а ты решил прогнуть меня.

— Это не так, — хмуро отозвался Гор.

— Да так! Я бы и не позвонила тебе сегодня, если б ты сам не предложил мне встретиться. А ведь я, как другу тебе позвонила, как скорой помощи… да, я хотела, чтобы ты вытрахал из меня весь нервяк и ненужные мысли. Мне было хреново — очень хреново, и я надеялась забыться с тобой. Какая дура, да, Гор? Да, я не потеряла от тебя голову, но я доверяла тебе… А ты наглядно указал мне моё место.

— Саш, я никогда не хотел тебя обидеть, — глухо произносит Горский. — Хочу, чтобы ты это знала. Прости…

Наверное, не смотри я ему в глаза, решила бы, что мне послышалось. Ну надо же, Змею понадобилось меня растоптать, чтобы вспомнить слово «прости». Наверняка для него непросто произнести такое, но сейчас у меня нет сил анализировать и удивляться.

— Нет, — я качаю головой и отступаю к стене. — Я никогда тебя не прощу. И эта квартира… она, конечно, очень шикарная, но это место всегда будет напоминать мне о том, как я валялась с голой жопой у тебя в ногах. Ты не угадал насчёт убежища, Горский, из этого убежища мне хочется бежать без оглядки. Не провожай меня.

«Не буду больше плакать!» — твёрдо обещаю себе, вытирая дорожки слёз. Проторчав почти два часа в итальянском ресторане и влив в себя литр кофе, я вызываю такси. Возвращаться за машиной на базу нет ни сил, ни желания, а в офис — тем более. Пусть увольняют — мне всё равно. Один хрен, я не смогу работать рядом с Рябининым. В телефоне куча пропущенных вызовов — от босса, от Стешки, от мамы… но никому из них я не смогу объяснить, отчего мне так паршиво. Как будто метелью крышу дома снесло, оставив меня голой.

— Я дальше не поеду, — заявляет таксист, тормозя на опушке леса.

— Вы боитесь, что ли? — я с недоумением разглядываю мужика, отказывающегося везти меня к дому. — Тут осталось всего метров двести.

— Да? А если я там застряну?

Я даже не пытаюсь спорить и показывать таксисту на укатанную Айкиным «Монстром» колею, а просто молча покидаю салон.

— Эй, куда? А деньги? — доносится мне вслед.

— Балалайку тебе в обе руки, — не оглядываясь, я перекидываю через плечо фак и топаю сквозь метель к родной избушке.

Опять метель и мается былое в темноте…

Не буду плакать!

Дома меня встречает Кирилл.

— А ты чего сегодня так рано? — спрашивает он и внимательно меня разглядывает. — Саш, что-то случилось? А машина твоя где?

На все вопросы я отрицательно качаю головой и, не останавливаясь, направляюсь к лестнице на второй этаж.

— Сань, — окликает Кир. — Там это… Кирюшки захотели порисовать в твоей комнате, но я их сейчас заберу.

Я настороженно прислушиваюсь к тишине, несовместимой с моими племяшками, и ускоряю шаг.

Порисовать, значит?

Застыв на пороге своей спальни, я таращусь на выпотрошенную в очередной раз косметичку и двоих мелких шмакодявок, обмотанных ёлочной мишурой и вооружённых моей дорогущей косметикой.

— Сас, класивая я? — Кирюша гордо выпячивает размалёванные от носика до подбородка губёшки, а Лиечка, к слову, с таким же торжественно-боевым мейком, нежно мне улыбается и кокетливо опускает глазки.

Устало кивнув, я сползаю на пол рядом с девчонками и напрочь забываю о данном себе обещании больше не плакать.