Охота на Трясогузку

Глава 18

Утро красит нежным светом…

31 декабря

Моё утро можно считать добрым, если я проснулась сама, без будильников — электронного или в виде моих неугомонных сестёр и племяшек. И в идеале — не раньше десяти. Но здесь, на Занзибаре, просто невозможно спать. Нет, меня не сожрали малярийные комары и мухи цеце, и я вовсе не сварилась от духоты — кондиционер в моей спальне отлично справляется. Меня даже никто не разбудил, потому что некому — на экране мобильника половина шестого (кстати, Занзибар в одном часовом поясе с Москвой), и все ещё спят. А я не могу спать.

Да как в таком месте можно тратить время на сон⁈

В спальне ещё темно, а кровать у меня большая, очень удобная, и даже с балдахином, и я бы понежилась ещё немного в приятной прохладе, но у меня аж пятки зудят от нетерпения — это же моё первое утро на Занзибаре. Откинув тонкую невесомую сетку, я шлёпаю по плиточному полу босыми ногами и, подбежав к окну, раздвигаю тяжёлые шторы… чтобы убедиться, что подаренное Горским новогоднее чудо никуда не исчезло.

Топая по неряшливой рыбацкой деревне, ты и представить себе не можешь, что за очередным неприглядным забором скрывается настоящее чудо — этакий оазис в трущобах. Впрочем, так устроены почти все отели на острове. Так что зря мама паниковала, что ей придётся ночевать в дерьмовой хижине. Наш бутик-отель, работающий по системе «всё включено» — один из самых роскошных и дорогих на этом острове.

Вчера нам немногое удалось рассмотреть. Нас, уставших после долгого перелёта и нервной поездки, хватило на заселение, знакомство с океаном, рестораном и… местной водкой. Кстати, водка — это последнее из того, что я помню. Но и тех прелестей, что мы успели увидеть до возлияния, хватило для приятных впечатлений.

Особенно мне понравились небольшие, очень экзотичного вида бунгало, но для нашей многочисленной компании такие домики маловаты, поэтому мы занимаем шикарную двухэтажную виллу с просторной террасой, персональным бассейном, панорамными окнами и восхитительным видом на океан.

И сейчас, в предрассветных сумерках это кажется продолжением прекрасного сна. Я сдвигаю в сторону стеклянную перегородку, служащую и окном, и выходом на террасу, вдыхаю тёплый влажный воздух и осматриваю территорию. И вроде бы не такая уж несусветная рань, но пока проснулись только я и птицы. Для меня же, закоренелой совы, это почти подвиг. А если я ещё немного потороплюсь, то успею встретить восход солнца прямо в океане.

На утренние процедуры я трачу не больше пяти минут, а перед тем как покинуть виллу, заглядываю к маме. Её спальня, как все остальные в этом доме, обставлена в современном африканском стиле, только дизайн немного отличается. Кондей здесь пашет явно не на полную мощь, поэтому мама сбросила с себя одеяло, и под балдахином в своей ажурной ночной сорочке с разметавшимися белокурыми локонами она похожа на спящую принцессу. И даже чему-то улыбается во сне.

Глядя на неё, я тоже невольно улыбаюсь. Всё же красивая у нас мама и очень молодая. Но на неё похожа только Стешка. Айка удалась в свою неведомую азиатскую бабку, а мы с братом — в очень даже известную, а ещё рыжую и крупногабаритную бабулю. А значит, мой вечный удел — считать калории. Но это потом. А сейчас…

Играя нежными красками, небо приковывает к себе взгляд, и я, лёгкая и без пяти кило стройная, торопливо сбегаю по ступенькам и по белому пудровому песочку мчусь навстречу рассвету. На самом деле я далеко не такая романтичная, как наша Стефания, но сейчас во мне всё поёт от восторга.

Шумно разбиваясь у моих ног, волны оставляют белоснежную пену — мягкую и тёплую. Я сбрасываю на песок тунику и вхожу в тёплый, как парное молоко, океан. Хочется думать, что сейчас мы один на один с этой великой стихией… но это если не смотреть направо, где в нескольких сотнях метров от нашего пляжа берег оккупировали местные рыбаки. К счастью, они далеко и не могут нарушить моего уединения.

Да-а, эта жизнь однозначно стоит того, чтоб её жить!

Когда солнечный диск полностью вынырнул из океана и выстелил по воде золотую дорожку, я неохотно вышла из воды. И только сейчас заметила, что уже не одна.

— Buon giorno bellezza! Magnifica alba, vero? (Итальянский: Доброе утро, красавица! Великолепный восход, не правда ли?) — выкрикивает лысый мужик с кучерявым пузом и машет мне кучерявой рукой.

Поняла я немного, но передо мной явно итальянец, и, судя по знакомым мне словам и его глупой улыбке, настроен мужик доброжелательно. Вот только мне совсем не нравится мобильник в его руке и наведённая на меня камера. Снимает, гад! Нет, наверняка он тоже выполз полюбоваться рассветом над океаном, но меня-то по-любому прихватил. Гадство! А на голове у меня, небось, чёрт-те что. Стараясь скрыть досаду, я натянуто улыбаюсь, киваю ему в знак приветствия и, подхватив с песка тунику, спешу обратно — к нашей вилле.

Вдогонку что-то ещё летит по-итальянски, но я не оглядываюсь. А впереди, в паре десятков метров, на лестнице расположилась Стешка с камерой. Вот у кого настоящий взрыв на голове, но она, похоже, не парится из-за такой фигни — знай себе снимает.

— Салют, малышка! — машу ей рукой. — А я думала, ты ещё дрыхнешь.

— Да я чуть не п-проспала, но всё равно успела. Обалденно, правда? А кое-кто даже п-поклонника успел поймать, — Стешка кивает в сторону итальяшки, и я морщу нос.

— Этот бочонок не в моём вкусе.

— Зато ты в его, — хихикает сестрёнка. — Говорит, что п-прекраснее русалки в жизни не видывал.

— А ты уже и итальянский успела выучить? — удивляюсь я.

— Нет, конечно, но «bellissima sirena» сложно п-перевести иначе.

Мы обе смеёмся и, обнявшись, возвращаемся на виллу.

А в шезлонге на террасе уже возлежит в томной неге Инесса Германовна. В черном слитном купальнике, соломенной шляпке и с неизменным мундштуком во рту, она лениво обмахивается чёрным веером и приветствует нас с улыбкой:

— Джамбо, мои ранние пташки! Как водичка, Сашенька?

— Отлично! Вам, кстати, обеим стоит искупаться, пока пекло не началось.

— Я тоже так думаю, — выпустив вверх струйку дыма, Инесса жмурится, как кошка. — А то сейчас набегут отовсюду… Кстати, Алекса, а что от тебя хотел этот Бегемотто Дрочелли?

— А как Вы узнали, что он итальянец? — прыскает в ладошку Стешка. — Что, даже отсюда его с-слышали?

— Зачем? Этих макаронников по жестикуляции за версту видно. И по ворсу. Так, ну что… пора сделать заплыв?

Худая, но удивительно подтянутая для своих лет Германовна с изяществом танцовщицы встаёт с шезлонга (даже я так не умею), а мы со Стешкой разглядываем её с неприкрытым восторгом. Не красавица, но даже без макияжа она притягивает к себе взгляд.

— С такой стройной фигурой Вам вполне можно носить откровенное бикини, — говорю совершенно искренне, а Инесса смеётся.

— А нужно ли, деточка? Загар мне ни к чему, а свой сексуальный животик я перестала демонстрировать ещё лет пятнадцать назад.

— И зря, — вставила Стешка, — п-потому что Вы выглядите очень молодо.

— Ай, спасибо, мои куколки! Рядом с вами я и чувствую себя молодой. И вообще, пока я ещё способна надевать трусы стоя, календарный возраст не имеет значения, — быстро зыркнув по сторонам, Инесса дурашливо исполнила балетный прыжок и, подхватив полотенце и зонтик, скомандовала: — Стефания, ты со мной?

Я же, оставшись на террасе одна, раскрыла над шезлонгом большой зонт и не заметила, как задремала. А очнулась от громогласной брани.

Пытаясь сориентироваться, откуда звуки, я приподнимаю голову…

Твою ж мать! Это что… наших бьют⁈

Или… не-эт — похоже, это наши бьют!

Барахтаюсь в шезлонге в попытке выбраться и злюсь, что не вышло с первого раза — зад перевесил. Ещё рывок — ура! — получилось! И в этот момент из дома с воплем вылетает мама, бросает на меня дикий взгляд и, не останавливаясь, гаркает:

— Шурка, какого хера ты тут растопырилась, когда твою сестру убивают! — и несётся в своей развратной сорочке вниз по лестнице, сверкая прелестями и голося на весь пляж: — Доченька, я здесь!

Я мчусь следом, не отстаю. Правда, насчёт «убивают» мама явно преувеличивает, потому как то, что я вижу, выглядит иначе. В этот самый момент Стешка пытается оттащить Инессу, которая метелит зонтиком здоровенную и очень горластую бабищу, а между ними нервно скачет мой недавний знакомец Дрочелли. Вот ему-то больше всего и достаётся от обеих воительниц.

Краем глаза замечаю, что параллельно с нами ещё кто-то бежит, но не отвлекаюсь и не сбавляю темпа.

— Кольоне! Фача ди куло! Идиота! Кретино! — горланит тётка, уворачиваясь от Инескиного зонтика и лупит по затылку своего защитника. — Бафангу чуч! Имбечилло!

И ещё много других, не менее эмоциональных ругательств изрыгает её грязный рот в то время, как Германовна бьётся молча, сосредоточенно и очень метко. Хрясь — по кудрявой тёткиной шевелюре! Хрясь — Дрочелли по лысине!

— Да п-перестаньте, Инесса Германовна! — звонко взывает Стешка, стараясь выдрать из её рук зонтик.

— Фика! Порко пуццолана! — визжит тучная итальянка, когда двое крепких парней, обогнавших нас буквально на пару метров, оттаскивают её с поля боя и уговаривают: «Maмма, мамма…»

А, так это её сынки⁈ Но мы уже тоже на месте. Мама бросается обнимать Стешку, при этом ещё успевает пнуть под зад Дрочелли. Мне же остаётся Германовна. К счастью, никаких видимых повреждений на наших боевых девчонках нет, но Инесса явно не в себе.

— Инесса Германовна, — я осторожно касаюсь её руки, — что здесь случилось?

— Туристов пиздить надрочилась! — рявкает она.

Без шляпки, с растрёпанными волосами и раскрасневшимся лицом, она тяжело дышит и, щурясь, ищет глазами свою противницу. Но ту уже уволокли на безопасное расстояние, и оттуда она продолжает сыпать проклятиями.

— Что там орёт эта жирная корова? — визгливо и истерично спрашивает мама.

— Кричит, что н-недовольна нами, — скромно поясняет Стешка.

— Порка путтана! Проститута! — разлетаются по берегу недовольства.

И мама не остаётся в долгу:

— Сама проститутка страшная! Только покажись мне ещё!

А рядом на своём непонятном наречии о чём-то распинается Дрочелли — он-то почему ещё здесь? Но Инесса вдруг запускает тонкие пальцы в кудри на его груди, жмётся к нему теснее и, хищно улыбаясь, шипит по-английски:

— Если в нашем присутствии ты ещё раз выползешь со своей курицей на этот пляж, я обеспечу тебе полные портки морских ежей. Ты меня понял, Дрочелли? — и тычет остриём зонтика ему в пах.

Пузан дёргается, бормоча что-то неразборчивое (наверняка матерится), но суть, похоже, улавливает и, отпрыгнув от Инессы, торопливо трусит вслед за своими. Так значит, это была супруга нашего итальяшки? И, похоже, она приревновала своего бегемотика к Инессе. А сейчас, после такого тесного контакта, её точно удар хватит. Впрочем, на судьбу этой тётки плевать.

А уж когда выяснилась вся правда, мне и самой захотелось её удавить. Оказывается, эта бабища приревновала мужа не к Инессе, а к нашей Стефании. Именно к ней приклеился этот проклятый педофил Дрочелли, пока она снимала на камеру океан и плавающую в нём Инессу. Трогать не трогал, но крутился очень близко, исполняя ритуальные пляски и источая масляные взгляды, улыбки и приворотные комплименты.

И вдруг откуда ни возьмись налетела его ревнивая баба и сбила с ног нашу Стешку. Меня аж колбасит — вот же тварь! Малышка даже понять ничего не успела. Но реакция у моей сестрёнки отменная, поэтому камеру она спасла (эта дурёха готова спасать своё сокровище даже ценой собственной жизни), но сама приземлилась не очень удачно — попу отбила. Хорошо хоть песок смягчил падение. А взбесившаяся ревнивая дура хотела ещё и пнуть лежащую Стешку, но на её беду океан вынес на берег Инессу. Ну и началось побоище! А неудачливый Дрочелли пытался разнять женщин, но получил от обеих. Ох, мало!

Охренеть! Первый день отдыха, а мы уже прославились на весь отель. Нет, народу на пляже ещё немного, но те, кто на первой линии, вполне могли насладиться зрелищем из своих вилл — ор же стоял несусветный.

Зато у наших защитников, похоже, бананы в ушах и акуна матата в полный рост. Мудаки, а не мужики!

Время — восемь утра, а мы вздрюченные и злые, как овчарки, возвращаемся на виллу.

— И откуда только берутся такие тупые и злые люди? — бурчит Стешка себе под нос.

— Из злой пизды, естественно! — выдаёт Инесса.

— Факт! — поддерживаю я и кошусь на маму.

Она по-прежнему в неглиже, под которым — ничего. И ничего! Добрые места можно и не прятать.

— Зайка ты моя сладенькая, — причитает мама, обнимая Стефанию. — Сейчас мы тебе йодовую сеточку сделаем…

— Мам, да х-хватит, что ты, как с маленькой?

— А ты у меня и есть маленькая. Кто ж тебя ещё пожалеет, кроме мамочки? На твоего кабана, что ль, надеяться? Он же, убивать будут — не услышит!

— Не в бровь, а в глаз, Анастаси! — неожиданно поддерживает Инесса.

И я с ними солидарна, но не хочу расстраивать младшенькую.

— Так ведь рано ещё, п-почти все спят, — протестует Стешка. — Да и кто мог знать…

— Мать! — тут же нашлась наша мать. — Я ведь даже проснулась, потому что материнское сердце почуяло.

— Спасибо, мамуль, — Стешка с сомнением косится на трепетное материнское сердце. — Но ты бы лучше его п-прикрыла.

А на террасе… тада-ам! — нас встречает Георгиос… ну в о-о-очень выдающихся плавках. Такие я только у Горского видела, а для неподготовленных зрителей — это шок.

— Акуна матата! — радостно выдаёт Жоржик, таращась на мамину ночнушку. А мама — на его трусы.

И мне даже осуждать её сложно. Глаза сами выкатываются, дабы убедиться, что это не мираж.

Чтобы не сглазить Жоржика, я поглядываю на Стешку, порозовевшая сестрёнка сосредоточенно изучает пальмовые листья, а с ответным приветствием за всех отдувается Инесса:

— Спрячь хобот, опездух, и иди досыпай! Потом с Генычем к моим похоронам подтянетесь.

Мне очень жаль Жорика. Ну нельзя так обращаться с любимым мужчиной!

А сама-то!..

Мысленно я возвращаюсь в пятницу… к растерянному, злому и неудовлетворённому Вадику. Нет — к предателю! А с такими только так и надо! Тогда почему мне так плохо? Едва отпускает и снова — будто волнами накатывает. Хотела ведь сбежать, забыться, растворить эту боль в океане… И вот я здесь, за тысячи вёрст от ненавистного бывшего… но от себя не спрячешься.

Расстроенный Жора, так и не поняв суть обвинений, всё же предпочёл ретироваться.

— Обидели человека ни за что, — жалостливо тянет Стешка, когда мы провожаем взглядами крепкий греческий зад.

Я согласна с ней, а зло берёт почему-то на Геныча — вот какого хрена он дрыхнет, когда его Ангел в беде? А если бы рядом не оказалось Инессы? Это громадная бабень задавила бы нашу хрупкую малышку. А Геныч продолжал бы спать. Муж!.. Околачиватель груш.

Меня до сих пор настолько злит выбор Стешки, что я невольно жду, когда же Геныч сорвётся. И в то же время страшно боюсь этого. Пережив предательство и едва не свихнувшись от раздирающей боли, я всеми силами хочу защитить младшенькую от подобных страданий. И, кажется, меня скоро разорвёт от диссонанса.

А Стешка, словно прочитав мои смятенные мысли, вдруг ощетинивается:

— Вот только не вздумайте п-придираться к моему Генке! Ясно? Нам только мужской драки ещё не х-хватало.

Чеканит жёстко, яростно прожигая нас глазами. Я фыркаю, мама кривит недовольную мину — этот зятёк у неё не в любимчиках. И только Германовна не реагирует на Стешкины предупреждения и молча посасывает свой мундштук — на этой где сядешь, там и слезешь. К тому же у неё свой подопытный имеется.

— Да ради бога, — я нервно передёргиваю плечами, — можешь встать над ним с опахалом и ограждать своего впечатлительного мальчика от любых волнений и раздражителей. Даже от нас, мы не против.

— Язва, — огрызается сестрёнка и переводит строгий взгляд на маму, принимающую в этот момент очередную эффектную позу. — Мам, это, п-прежде всего, тебя касается — не смей цепляться к Генке. П-поняла? И оденься ты уже, наконец, здесь не нудистский пляж.

Я про себя усмехаюсь — всё, выдохлась хорошая девочка.

— Злая ты стала, Степашка, — мама обиженно поджимает губы и, медленно встав с шезлонга, направляется в дом, но у входа оглядывается. — Вот как с этим своим бандитом связалась, так совсем чужой стала.

Стефания подскакивает с места, хватает полотенце и тоже устремляется в дом, но притормаживает возле застывшей в тихой грусти мамы.

— Мы н-не чужие, мамуль, — говорит Стешка с утрированной нежностью и гладит её по плечу. — Мы всё ещё семья, несмотря на все твои старания. — И уже нам: — Ну что, мы на завтрак идём? Я к себе — п-переодеваться.

И упорхнула, оставив несчастную родительницу со стонущим сердцем и раненым мозгом.

— Какие ещё мои старания? — плаксиво лепечет мама. — Ну я же всё ради неё… Шу-ур…

И так у неё дрожат губки, что мне даже становится жаль нашу бедную Настю, а Инесса спешит её успокоить:

— Настюш, да не принимай близко к сердцу, девочка просто перенервничала…

— Бонжур, девчонки! — прогрохотало над нашими головами.

Мы дружно подпрыгнули и уставились на балкон второго этажа, где нарисовался пробудившийся Геныч — с голым торсом и в солнечных очках.

Всё забываю спросить у Стешки, снимает ли он свои тонированные фары хотя бы на ночь. Вообще, поразительный экземпляр — что в толстовке, что в смокинге или вовсе голый — один хрен, выглядит, как бандюга.

— С добрым утром, мой мальчик! — елейным голоском пропела Инесса.

— Всё недоброе ты уже проспал, кабан! — подала голос первая Скрипка, которая до сих пор так и не унесла свои телеса под крышу.

«Эксгибиционистка хренова!» — мысленно выругалась я, закипая от стыда и ярости, а Геныч, рассмотрев тёщу, аж очки сдвинул на нос.

— О-о, Анастаси, моё Вам почтение! Дамы, вы не поверите, но у меня открылось рентгеновское зрение. Вот что значит отлично выспался!

— Это тебе компенсация за т-тугоухость, — рявкнула возникшая за его спиной Стешка и утащила Геныча с балкона.

Мама под моим зверским взглядом тоже мгновенно исчезла в доме, а я едва удержалась, чтобы не рвануть за ней следом и не высказать всё, что рвётся с языка.

— Господи, дай мне терпения! — я откинулась в шезлонге и прикрыла рукой глаза.

— Алекса, милая, — проворковала Инесса, — постарайся расслабиться и начни уже получать удовольствие от этого дивного острова. Если ты всё время будешь пасти за мамой и блюсти её моральный облик, только вымотаешь и её, и себя. Настя — ещё молодая красивая женщина, но ей очень не хватает любви и внимания. Попробуй абстрагироваться от её выходок и позволь ей быть собой. Отпусти её, милая и, вот увидишь, — сразу всё наладится.

Ой ли⁈ Если её отпустить, то где потом искать?

А с другой стороны — за мамой и Стешка с Генычем могут присмотреть. И я всё же решила прислушаться к совету мудрой и опытной женщины. В конце концов, мама не впервые путешествует и до сих пор жива. Пусть развлекается, а я подумаю о себе. Может, и правда всё наладится?