Попаданка для инквизитора, Или Ты связался не с той ведьмой!

Клятва на пепелище

Карета безбожно тряслась по ухабам, то и дело подпрыгивая на дорожных выбоинах и колдобинах.

— Ай! — взвизгнула я, в очередной раз приложившись об обитую шелком стенку.

Пуховые подушки смягчали удары, но не очень-то помогали от качки и тряски. Приоткрытые окна и вентиляционные отверстия не давали задохнуться, но совсем не спасали от жары.

Вот жеж! Ну вот как так-то?! С каждой минутой в этой тарантайке, с каждой кочкой и выбоиной, моя детская мечта разбивалась в дребезги.

Ну почему при всем обилии сказок и романтических историй про принцесс и прекрасных дам в пышных платьях, никто так ни разу и не удосужился упомянуть, каково это — несколько часов кряду трястись в душной коробчонке по средневековому бездорожью?!

Красная как вареный рак Рианна сидела напротив и, тяжело дыша, прижимала к себе горшок с Филей. В отличии от мня эта глупышка напялила в дорогу своё лучшее платье с корсетом. Видимо хотела почувствовать себя знатной дамой. Только вот теперь на неё без слёз смотреть не получалось.

— Так, жертва высокой моды, как только остановимся на ночлег, переоденешься в дорожное, такое же, как у меня! — буркнула я, страдальчески закатывая глаза, — Мне от одного твоего вида плохо становится.

Карету качнуло на повороте и через некоторое время она сбавила ход и остановилась. Двери распахнулись, впуская шквал лиственно-травяных ароматов, конское фырканье и ржание и стрекочущие трели цикад.

— На ночь останемся здесь, — сказал Дрейкор, помогая мне выбраться наружу, — Лошади устали, а до ближайшего постоялого двора ещё ехать и ехать. Не хочу рисковать. Да и это — не самое плохое место для ночевки.

Лошади?! Ох, да мы с Рианной сами были в пене и мыле, похлеще любой заезженной клячи! Но, судя по всему, у копытных тут было куда больше прав, чем у двух уставших измотанных женщин…

Карета припарковалась на поляне, посреди величественной тенистой дубравы. Над нами поблескивал первыми звездами стремительно темнеющий колодец бездонного неба. Исполинские деревья по бокам раскинулись ввысь и вширь, сплетаясь кронами в сплошной, шелестящий купол.

Мужчины (кучер, конюх и Дрейкор) распрягли и почистили лошадей, стреножили и пустили их на вольный выпас у маленького, хрустально чистого ручейка.

Позже мы все вместе поужинали у большого, ярко пылающего костра. Копчёный окорок, сыр, виноград, орехи и картофель, запеченный в мундире — ничего сверхъестественного, но мне казалось, что ничего вкуснее я в жизни не пробовала.

После ужина Рианна, сославшись на усталость, удалилась в карету (нам с ней предстояло спать именно там, на широких и мягких пуховых сиденьях), а мне захотелось размяться.

— Пройдемся немного, на сон грядущий? — обратилась я к своему новоявленному муженьку.

Несмотря на довольно утомлений вид (Было бы странно, будь он другим после целого дня в седле…), Дрейкор не стал возражать и галантно подставил мне локоть.

Мы отошли от костра на пару десятков шагов — ровно настолько, чтобы треск поленьев и приглушённый говор мужчин превратился в уютный шорох фона. Ночь расправила прохладные плечи. Пахло нагретой корой, мятой и горьковатой перчинкой дыма. По траве проскальзывали крошечные огоньки — то ли светлячки, то ли мне уже мерещилось от переутомления.

Поначалу мы говорили о сущих пустяках. О том, как пахнет дождь в разных краях (у него «морской солью и железом», у меня «теплой землёй и мокрыми чернилами»), о том, почему конюхи всегда узнавали новости раньше дворцовых слухачей, и почему у ночных птиц глаза такие круглые (у меня были версии про диету из тайн и сплетен).

Я без остановки несла разные глупости, хихикала негромко. Он отвечал короткими фразами, иногда — взглядом, в котором отражался костёр и терпение человека, привыкшего слушать тишину.

Мы шли медленно: его шаг — широкий и уверенный, мой — чуть юркий, суетливый (приходилось изворачиваться, чтобы не зацепиться юбкой за ежевику).

— Можно… — споткнувшись о древесный корень и о собственную безбашенную смелость выговорила я, — Можно серьезный вопрос? Он меня давно мучает.

Дрейкор кивнул.

— Конечно. Спрашивай, не стесняйся. — Лёд в его голосе резко контрастировал с теплым и внимательным взглядом.

Это меня ободрило.

— Почему ты так ненавидишь магов? — произнесла я, старательно подбирая каждое слово, — Ведь не все же плохие. Ну… правда ведь?

Он остановился. В тени дерева его лицо стало резче, как будто кто-то провёл по скулам угольным карандашом. Он выдержал паузу, но когда заговорил, голос был не просто жёстким — в нём скрежетал металл.

— Все, — сказал он глухо, — Все маги — чудовища! Даже те, что родились невинными, всё равно становятся чудовищами. Магия ломает человека. Извращает его сущность.

Меня как холодным душем окатило. Я сглотнула и прошептала чуть слышно:

— Но как ты можешь так утверждать о каждом? Ты ведь не видел их всех. Люди разные. Дары разные. И среди обычных людей полно… — я запнулась, подбирая приличное слово, — Среди обычных тоже полно не ангелов. Так откуда тебе знать, что все маги — зло? И что среди них нет хороших и добрых людей?

Дрейкор резко вдохнул, будто я ударила его в грудь.

— Откуда я знаю? — он криво усмехнулся без тени улыбки, — Что ж, я расскажу тебе откуда. Слушай.

Мы вышли на крошечную полянку, заросшую тимьяном. Он устало сел на поваленный ствол, я — рядом, поджав ноги, чтобы не запачкать подол. В темноте было слышно, как дышат деревья.

— Моя мать была мягким и милосердным человеком, — начал Дрейкор, не глядя на меня, — Слишком мягким для нашего рода. Она верила, что сострадание и сочувствие — это сила, а не слабость. Когда в одном из подвалов обнаружили девчонку… дочь конюха… у неё дрожали ладони, и на кончиках пальцев вспыхивали искры. Трехлетняя девочка заблудилась в катакомбах и у неё внезапно открылся дар магии огня… — Дрейкор скривился, — Мой отец хотел немедленно отправить девчонку на Остров Забвения, как того и требовала буква закона. Но моя матушка упала перед ним на колени, прижимая к себе ревущую белугой малютку. Она умоляла, упрашивала, клялась. Взяла на себя ответственность. Сказала, что ничего страшного не произойдёт. Что это всего лишь ребёнок. Что она лично воспитает кроху и присмотрит за ней...

Он замолчал, пытаясь унять сбивчивое дыхание. Прямо над нашими головами, басисто ухнула сова. Дрейкор вздрогнул как от удара и продолжил:

— Девочка росла при замке, — голос его стал ровнее, будто он пересказывал давно заученный текст, — Она ела наш хлеб. Носила тёплые вещи, которые мать ей шила сама, представляешь? Спала в хозяйском крыле, рядом с покоями своей благодетельницы. Любимица. Улыбчивая и вежливая. Казалось что даже суровость отца была сломлена её обаянием. А потом…

Дрейкор оборвал фразу, поднял голову и посмотрел куда-то сквозь, как будто видел не меня, а что-то воистину ужасное.

— А потом, — повторил он, — Однажды ночью, когда отца не было дома, она… отворила ворота. Впустила «своих». Их было пятеро. Они вошли тихо, как мыши, и… В то время мне и четырёх не исполнилось. Я был совсем маленьким и иногда, когда отца не было в замке, мама позволяла мне спать с ней. Вот и в ту ночь, убаюканный добрыми сказками, я уснул в её объятиях… Проснулся я от удушающего запаха дыма. Помню, как плакал, как звал маму. Помню человека в чёрном плаще. Помню её отчаянный крик и как она заслонила меня своим телом. Помню медово-ромашковый запах её волос… — Он выдохнул, и в этом выдохе было что-то, от чего кожу повело мурашками, — Помню то, что не должен был помнить. Их гнусные рожи, пламя, вырывающееся из открытых ладоней, то, как краснеет воздух и то, что у огня есть голос. Помню как он смеялся, пожирая всё на своём пути. А ещё помню свой отчаянный крик. И то, что отец успел в последнее мгновение: он ворвался, когда балки уже падали. Вынес меня. А вот маму уже не смог...

Тишина, накрывшая нас, была не ночной — церковной. С гулом в висках и пустотой под рёбрами. Где-то вдали хрустнула ветка, зашептались травы, но казалось, что весь лес наклонился к нам, слушая историю человеческого горя, уже тысячу раз слышимую им от других людей и всё равно каждый раз новую.

— Они пришли мстить, — тихо сказал Дрейкор, — Не ей и не мне. Отцу. Великому Верховному Инквизитору. Ведьмоборцу, не знающему страха и пощады. Трусливые псы побоялись вступать с ним в открытый поединок и ударили исподтишка. По самому дорогому, что у него было: по слабой женщине, по беззащитному ребёнку... В их сердцах не было жалости. У магии нет меры, Киария. Она всегда идёт до конца. Всегда…

— Что с ними стало? — прошептала я дрожащим, срывающимся голосом.

— Он настиг их, получил признание и покарал так, как они того и заслуживали. Никто не ушёл от его праведного гнева, кроме… Та девчонка, она оказалась изворотливее остальных… он искал ее всю оставшуюся жизнь, но безрезультатно. Я поклялся ему, лежащему на смертном одре, что завершу то, в чем он потерпел неудачу. А ещё в том, что займу его место, стану лучшим из инквизиторов, продолжу его дело и не позволю себя обмануть ни юности, ни старости, ни напускной невинности. И я сдержу свою клятву! Я прекрасно усвоил урок. Мой отец лишь раз поддался и проявил милосердие и посмотри, как он поплатился за это... Вот откуда я знаю, Киария. Магия — это гниль. Она делает чудовищем любого, кто к ней прикасается. Это — непреложная истина. И в ней нет исключений.

Последнее слово он произнёс так ровно, будто поставил печать. И я, которая никогда не отступала в отстаивании своей позиции, почему-то замолчала. Возможно потому, что едва сдерживала душащие меня рыдания. Или потому, что спорить сейчас было всё равно что размахивать веером на пепелище и уверять, что «ну, не все искры одинаково вредны».

Повинуясь внезапному порыву, я потянулась и прижалась губами к его губам. Осторожно, совсем чуть-чуть, на грани касания.

Он отшатнулся, как от ожога.

— Прости! — задохнулась я, заливаясь краской, — Я не хотела… И за мой вопрос тоже. Я не из злости... Я… мне просто нужно было разобраться.

Его ресницы дрогнули. В глубине зеленых глаз, что-то блеснуло.

Отголоски затухающей ярости? Слёзы?!

Я не успела понять.

Он отвернулся и кивнул, поднимаясь с места.

— Это я должен извиниться, Киария. За то, что ошибся в своих обвинениях и стал причиной всех твоих бед. За то, что вспылил. За… — он кашлянул, будто выталкивал занозу, — За то, что не могу подарить тебе ту любовь, которой ты заслуживаешь…

До лагеря мы шли молча. Я слушала его шаги — тяжёлые, уверенные — и мерила свои мысли их ритмом. Где-то совсем рядом крикнула ночная птица — резко, пронзительно, как свисток стражника. Я вздрогнула и мысленно выругалась собственной пугливости.

Костёр к нашему возвращению порядком прогорел. Спал как сытый кот, чуть чадя теплым дымком и лениво плюхая редкими огненными язычками. Кучер и конюх уже расположились на своих попонах, подложив под головы скатанные плащи, и сопели синхронно, как два кузнечных меха. Лошади мерно щипали траву у ручья. Рианну должно быть мучали ночные кошмары — из кареты доносилось тяжёлое, сдавленное дыхание и трагическое «мммм» через нос.

— Спокойной ночи, — сказал Дрейкор и, неожиданно для себя, как мне показалось, наклонился и коснулся губами моей руки. Бережно и нежно, не как муж, который уверен, что «ему можно всё», а как человек, который помнит, с какой легкостью вспыхивает шёлк.

— Спокойной, — выдохнула я. И вдруг ощутила, как где-то глубоко-глубоко сдвинулся лёд.

Я забралась в карету и устроилась на своём ложе, намереваясь любой ценой уснуть. Но рассказ Дрейкора резонировали в голове, как удар по камертону.

Девочка у ворот. Пятеро закутанных в плащи незнакомцев. Смех огня, подбирающегося к маленькому, смертельно напуганному ребёнку…

Меня не покидало смутное ощущение, что я что-то упускаю. Что эта история не так проста, как кажется на первый взгляд.

Дрейкор рассказывал обо всём так, будто видел каждую искру, но… я слишком хорошо знала, как память умеет дорисовывать детали.

Филя шевельнулся в кадке, чихнул и тут же затих. Я протянула руку и нащупала гладкую кожаную крышку книги, которую упрямо продолжала называть «недодневником». Меня тянуло написать хоть пару строк, оставить хотя бы пару штрихов — просто чтобы не потерять, не забыть то, о чём только что узнала.

Но книга выскользнула из влажных, подрагивающих пальцев, гулко плюхнувшись на пол. Я тихо чертыхнулась и, чтобы не разбудить Рианну, прижала ладонь к губам.

— Тише, — прошептала я себе. — Всё. Спать.

Глаза закрылись. Огонёк под кожей пальцев привычно попросился наружу, но я не стала его выпускать — слишком близок был костёр, слишком много огня на сегодня.

Я лежала, считала вдохи и думала о том, что иногда самое страшное — это не пламя. Самое страшное — это чужая уверенность, что ты точно знаешь, кто его разжёг.

Я перевернулась на другой бок, уткнулась носом в прохладную подушку и попробовала притвориться, что у меня получается не думать.

Получилось… ненадолго. Но это уже было начало чего-то, что обычно зовут сном.

Ночь встала над дубравой, как страж, и заперла нас в своей бархатной тишине.