Попаданка для инквизитора, Или Ты связался не с той ведьмой!

Последняя битва

Драконы, инквизиция и стражники расступаются, словно по команде выстраиваясь в круг.

Посреди огромного помоста образуется пустота, выжженное пространство, в центр которого медленно выходят Дрейкор и Рейн.

Рейн улыбается. Не широкой улыбкой победителя, а кривой, натянутой, почти судорожной. На его лице — злость и отчаянная жажда удержать корону любой ценой.

— Дрейкор Ван'Риальд, по древнему праву, я принимаю твой вызов, — повторяет он громко, чтобы слышали все, — Мы будем сражаться, пока в живых не останется лишь один из нас. И да помогут небеса сильнейшему.

Вероломный отцеубийца говорит ещё что-то — формулы, слова, которые должны звучать величественно, но в его голосе дрожит то, что он не может спрятать: страх. Не столько перед предстоящей битвой, как перед тем, что власть ускользает.

Дрейкор оборачивается и, впервые за всё это время, смотрит на меня. В этом взгляде столько всего, что дыхание перехватывает.

Его губы шевелятся беззвучно: «Люблю тебя…»

Я холодею. Мне кажется, что он прощается и держусь из последних сил, чтобы не сорваться. Всё внутри меня вопит: «Не смей! Давай сбежим в Вардарию. Что нам до других, пока мы вместе?!»

Усилием воли подавляю малодушие и вместо этих трусливых, эгоистичных слов, шепчу ответное признание. Потому что просто не могу иначе: если поддамся порыву — предам Дрейкора, саму его любовь, его веру.

Возможно это наши последние мгновения вместе. И я должна, обязана его поддержать…

Он ласкает меня взглядом, потом кивает и отворачивается.

Два дракона обращаются одновременно.

Воздух гудит. Земля дрожит. Оглушительный рёв проникает в самые глубины так, что сердце спотыкается.

Чёрная чешуя Дрейкора вспыхивает на свету, бликует, как отполированное железо. Его крылья раскрываются — огромные, тяжёлые, способные своей тенью накрыть пол площади. Он поднимает голову и трубный рык прокатывается над городом, как приговор тирану, как манифест истинной справедливости.

Рейн — иной.

Его драконья форма будто нарочито вычурна, слишком острая, слишком демонстративная: шипы, гребни, блеск золотой чешуи, отражающей всполохи вырывающегося из пасти огня. Он выглядит как корона, превращённая в зверя.

Не сговариваясь, оба ящера взмывают в небо.

Две огромные фигуры поднимаются над помостом. Сначала медленно, почти величественно, затем всё быстрее и быстрее. Крылья расправляются, закрывая свет, и площадь на мгновение погружается в тень.

Я задираю голову, неотрывно следя, как они набирают высоту. Дрейкор взлетает ровно и легко, будто само небо принимает его. Рейн уходит вверх резче, его золотая чешуя вспыхивает на солнце и тут же растворяется в ярком свете.

Для меня всё вокруг будто исчезает. Остаётся только небо и два дракона, стремительно уходящие туда, где решится всё.

Первый обмен ударов происходит так быстро, что я не успеваю вдохнуть.

Они сцепляются когтями. Перекатываются в воздухе: гигантские и величественные, как две ожившие скалы.

Чешуя скрежещет о чешую. Потоки пламени вырываются из оскаленных пастей. Драконий огонь ослепляет, словно соревнуется в яркости с самим солнцем.

Практически сразу становится понятно, что Дрейкор сильнее. Его движения более быстрые, точные и яростные — в них нет показухи. Он сражается как тот, кто защищает саму жизнь, а не трон.

Рейн понимает это. Увиливает, пятится в небе. Отступает, делает круг, пытается зайти сбоку и снова получает удар. Чёрное крыло Дрейкора режет воздух, как клинок; когти проходят по боку Рейна, оставляя глубокую рваную борозду. Золотой дракон визжит и орошает площадь кровавыми брызгами.

Толпа ревёт. Кто-то кричит от восторга, кто-то от ужаса. Я не слышу отдельных голосов, только единый многоголосый вой.

И тогда узурпатор делает то, что свойственно любому трусу, когда он проигрывает — прикрывается слабыми.

Он резко уходит вниз, туда, где сгрудились беззащитные люди. Пролетает над самыми головами подданных и выпускает столб драконьего огня.

Я чувствую жар прежде, чем вижу само пламя. Волосы на руках встают дыбом. Лицо обжигает. Люди орут. Кто-то приседает, кто-то прикрывает собой детей и близких, кто-то бросается бежать...

Но бежать некуда.

Разве способен простой смертный опередить огненную стихию?

Мамочки дорогие, да мы же сейчас все в головешки обратимся!

Непроизвольно вскидываю руки, чтобы заслониться от адского пламени…

И в этот момент над нашими головами вспыхивает купол: полупрозрачная радужная муть, дрожащая, как натянутая до предела плёнка. Он накрывает практически всю площадь, кроме помоста и трибуны знати. Это не классовое разделение, не каприз и не злая воля — судя по всему там просто нет тех, кто бы поддерживал защиту, вносил свою лепту в поток тянущейся из разных точек площади силы.

Я замечаю Мэйв. Она стоит чуть в стороне от меня. Её ноги широко расставлены, дрожащие руки подняты вверх, белое, как мел лицо искажено в мученической гримасе. По вискам течёт пот, на губах алеет кровь. Я понимаю, что она держит основу магического купола.

Озираюсь.

Вокруг, в толпе — другие. Я вижу руки, вытянутые к небу. Вижу, как люди с закрытыми глазами отдают последние крупицы силы. Вижу, как один падает на колени, второй хватается за грудь, третий теряет сознание и оседает, как тряпичная кукла.

Но магический пузырь выдерживает. Пламя расползается по нему, шипит, мечется, как зверь, пойманный в силки. Запах горелого воздуха забивает горло. Но люди под куполом живы и это главное.

Дрейкор видит, что сделал Рейн. Я даже не знаю, как это возможно — улавливать выражение человеческих эмоций в драконьей морде. Но я ясно различаю в ней: ярость, презрение и решимость.

Чёрный дракон камнем ныряет следом за Рейном, не давая ему зайти на новый вираж и снова наносит удар. Бьет когтями по боку, туда, где уже зияет открытая рана. Рейн взвывает так, что у меня внутри всё сжимается. Его кровь брызжет на купол, расплываясь по нему тёмно-алыми дымящимися пятнами.

Мне страшно. Но вместе с тем напряжение немного отступает.

И ежу понятно, кто победит в этой схватке.

Я было выдыхаю с облегчением и в этот миг Рейн совершает ещё один отчаянный манёвр.

Пикирует вниз, к помосту, на секунду зависает над трибуной знати, прямо над тем местом где стоит окаменевшая от ужаса Фиоланна.

Маленькая, оцепеневшая. Бледное, задранное к небу лицо; расширенные глаза; губы, дрожащие без звука. Она даже не пытается увернуться, когда Рейн подхватывает её, и поднимает в воздух.

Он взмывает с ней к самым облакам, обхватив когтями хрупкое, безвольное тельце и ревёт надрывно, истерично:

— Не приближайся, Ван'Риальд! Иначе сестричка твоей ненаглядной ведьмы полетит вниз! Жизнь за жизнь! Отпусти меня и никто не пострадает.

Дрейкор притормаживает. Теперь он летит чуть в стороне от Рейна: слишком близко, чтобы не слышать чужое дыхание, но слишком далеко, чтобы схватить.

Рейн, видя нерешительность противника, воспревает духом. В его движениях появляется гадкая уверенность и наглость: он нашёл рычаг. Теперь он знает, что Дрейкору не наплевать на судьбу Фиоланны.

И это плохо. Ой как плохо!

Неотрывно слежу за каждым движением Рейна. Уверена, что мерзавец не применёт воспользоваться внезапно появившимся преимуществом. Как пить дать выкинет какую-нибудь гадость!

К сожалению я не ошибаюсь.

Золотая тварь зависает в воздухе, наклоняет морду, с минуту вглядываясь в обсидианового противника, потом щерится и бросает лениво:

— Впрочем… к чему тянуть? Раз уж она тебе так нужна… Лови. — Он разжимает когти. И Фиоланна… моя маленькая, вечно восторженная, непосредственная Фиоланна… камнем падает вниз.

Время ломается.

Я судорожно втягиваю воздух. Кто-то рядом со мной душераздирающе вскрикивает. Я чувствую, как моё сердце бьётся так сильно, что больно и понимаю, что этот крик был моим…

Дрейкор совершает бросок. Смертельный, безумный, невозможный. Он ныряет вслед за девушкой, догоняя её на какой-то запредельной скорости. В последний миг раскрывает крылья и… успевает поймать.

И именно в это мгновение Рейн атакует. Он уходит в штопор и со всего маха врезается в Дрейкора сверху.

Когти золотого дракона вспарывают обсидиановое крыло. Оно провисает — изломанное, разорванное, неспособное удерживать вес тела. Воздух взрывается кровавым дождём.

Я вижу это и внутри меня тоже что-то взрывается.

Дрейкор заваливается на бок и начинает терять высоту. Он не кричит, лишь отчаянно пытается удержать Фиоланну и хоть немного замедлить падение.

Рейн описывает полукруг и разворачивается, готовясь нанести ещё один удар.

И я с леденящей ясностью понимаю, что этот удар будет последним. Ещё несколько секунд и…

Нет!

Я закрываю глаза и делаю невозможное: ищу Рейна магически. Тянусь к нему, как к узлу силы, как к вожделенному колдовскому источнику. Внутри меня уже нет прежней уверенности, нет прежней лёгкости, но есть отчаяние и безмерная любовь. И они сильнее и точнее любого заклинания.

Внезапно искра Рейна откликается. Я чувствую магию: чужую, звериную, грубую… первородную. И осознание: чтобы её забрать, нужно отдать всё, что имею.

Во мне вспыхивает страх. Нет, не смерти. Тут нечто другое.

Перед внутренним взором всплывают образы мамы, отца, любимых друзей и подружек, коллег... всех тех, кто был близок мне в прошлой жизни. Даже вероломный Васька затесался в общую когорту, будь он неладен!

Я понимаю, что если сейчас отдам свою силу — дороги назад не будет. Придется распрощаться с магией порталов и я останусь запертой здесь, в этом мире. Навсегда.

Одинокая слезинка скатывается по щеке. Но я не сомневаюсь больше ни секунды. Если не откажусь от прошлого — Дрейкор умрёт прямо сейчас, на моих глазах.

Огни внутри меня начинают гаснуть. Как будто кто-то безжалостный, один за другим, тушит маячки, на которых держалась моя возможность менять мир вокруг.

Сначала распадается в прах магия порталов. Потом — магия света. Сила Ливианы, — тяжёлая, чуждая, злобно-колючая, — испаряется с каким-то стервозным шипением, будто в последний раз пытается вцепиться в меня оскаленными клыками. Телепатия тоже исчезает, и вдруг я остаюсь одна.

Пространство внутри становится глухим и тёмным.

Отданы последние крохи всех даров, которые я собирала, как заядлый коллекционер собирает редкие монетки. Остается лишь страшная, ледяная пустота. Не просто «нет магии», а ощущение, будто с ней выжгли целую часть меня.

А потом эту пустоту начинает заполнять нечто другое...

Оно просачивается сначала тоненькой, почти незаметной струйкой, но тут же усиливается, превращается в ревущий поток. Огненная, дикая, живая сила. Древняя — старее самой земли. Она льётся так, будто прорвало плотину.

Я не тяну её — она идёт сама. Сама ищет место, сама заполняет пустоты. Не «ложится» поверх, как было с силой Ливианой. Входит глубже. Проникает в вены, в дыхание, в каждую клеточку тела.

Меняет. Переплавляет. Перекраивает под себя.

Я наполняюсь ею. Присваиваю. Становлюсь носителем.

Нет, не носителем! Полноправным хозяином!

Крик Рейна разрывает небо — нечеловеческий звук, полный смертельного ужаса и боли.

Драконья форма дёргается, искривляется, ломается. Шипы, крылья, щетинистая броня — всё молниеносно рушится, разлетаясь по ветру золотой, искрящейся пылью.

На месте гордого властелина неба остается лишь маленький, беспомощный человечек.

Он падает вереща и смешно дрыгая руками и ногами, словно пытается ухватиться за воздух, и… с глухим стуком приземляется на грязные камни брусчатки.

Всё кончено. После такого не выживают. Чудовище мёртво. Но его смерть не приносит облегчения. Я не испытываю радости победы. Напротив — задыхаюсь от ужаса. Потому что Дрейкор…

Дрейкор тоже падает.

Он плотнее прижимает Фиоланну к груди, прикрывает её второй лапой, и как-то умудряется развернуть тело так, чтобы она оказалась сверху, а не под ним.

Площадь содрогается от чудовищного удара. В воздух взметается облако пыли. Дракон дёргается и гулко стонет, бессильно распластав по земле рваные, изломанные крылья. Его форма начинает таять, расплываться, вибрировать, принимая человеческие очертания…

Фиоланна истерично визжит, отползая в сторону и тут же замолкает, захлебнувшись собственным криком.

А я…

Сбрасывая оцепенение я срываюсь с места. Добегаю и падаю на колени рядом с неподвижным телом возлюбленного.

Его кожа холодная и бледная. Веки опущены. Из уголка посеревших губ сочится ярко-алая струйка крови.

Кровь вообще повсюду: на камнях, на лице, на шее, на одежде...

— Дрейкор… — шепчу как молитву, прижимаясь ухом к его груди. — Пожалуйста, родной… очнись… посмотри на меня…

Как в бреду пытаюсь сообразить, что делать дальше. Какую первую помощь нужно оказать?

Мысли путаются. Руки трясутся.

— Нет! Нет, пожалуйста… Не оставляй меня… Я не выдержу… Я не смогу без тебя жить! — Моё отчаяние доходит до точки, за которой уже нет слов.

Мир взрывается болью: драконья сила беснуется и рвётся наружу.

Я успеваю вскочить и отойти на несколько шагов, и сгибаюсь пополам, скрученная жесточайшей судорогой.

Мои кости словно ломают изнутри. Огненная вспышка разрывает грудь. Позвоночник выгибается под невозможным углом. Вся кожа горит так, словно бы на неё вылили ведро расплавленного металла.

Я кричу. Но крик выходит не человеческим, не моим. В этом измученном теле уже практически ничего моего не осталось…

Я чувствую, как руки удлиняются, как пальцы становятся когтями. Как лопатки раздвигаются, будто кто-то разрывает меня пополам, чтобы выпустить наружу крылья. Я падаю на колени — не от слабости, от того, что тело перестаёт быть прежним.

Боль прошивает каждую клетку. Но я с удивлением понимаю, что в ней есть что-то… приятное, очищающее… Она сжигает всё лишнее, ненужное.

Я больше не пустая.

Драконья сила заполняет меня до краёв. Она горит в груди; бьется, как второе сердце. И тогда боль уходит, уступая место ярости; горю, ставшему силой.

Кости заканчивают свой страшный танец. Кожа натягивается, уплотняется, превращаясь в чешую — белую, ослепительную, как первый снег. Крылья распахиваются — огромные, сияющие, будто сотканные из чистого воздуха и света.

Мой рёв разносится над площадью, и воздух дрожит.

Толпа снова кричит. Но теперь её крик другой: не панический, а наполненный наивысшим благоговением и восторгом.

Люди падают на колени. Кто-то шепчет молитвы. Кто-то рыдает.

«Белая драконица! Смотрите!»

«О, Боги, пророчество сбылось!»

Мне нет дела до этих криков.

К чертям их пророчество, если оно куплено такой ценой!

Я приближаюсь к Дрейкору. Склоняюсь: медленно, осторожно, словно боясь, что от моего дыхания он исчезнет.

— Вернись! Я отдам всё, только бы ты вернулся…

Его веки чуть заметно дрожат. Он открывает глаза и смотрит на меня. Затуманенный взгляд проясняется. Непонимание сменяется узнаванием и тихой, почти невозможной нежностью.

Он улыбается едва заметной, слабой, но настоящей улыбкой и шепчет так тихо, что я слышу его слова не ушами, а самим сердцем:

— Ты прекрасна, моя звезда…