Порочный ангел

Глава 12. Бейли

Наркотическое похмелье проходит жестко.

Не стану притворяться, что хорошо справляюсь. Ни когда проходит действие таблеток, ни когда рассеивается туман, застлавший воспоминания о том, что я делала, пока за мной присматривал Лев.

Который, кстати говоря, ужасно плох в роли няньки.

От воспоминаний, заполонивших мозг, хочется исчезнуть и впасть в спячку, пока не умрут все знакомые мне люди. Не могу поверить, что мой лучший друг засунул палец мне в задницу. Причем по моей просьбе. И что я пыталась его соблазнить. Безуспешно. Лев, который обычно смотрит на меня так, словно я владею разгадками всех тайн Вселенной, закончил вечер тем, что вымыл меня в душе, глядя с болью и жалостью.

Именно поэтому я отказываюсь с ним видеться, несмотря на недавнее дружеское общение. Он приходит каждый день, оставляет мой любимый замороженный йогурт возле двери студии в подвале, а еще маленькие коробочки, в которых… нет ничего. Не знаю, какой смысл кроется за этими коробками, но я их храню. У меня рука не поднимается выкинуть что-то, что мне подарил Лев. Даже если, по сути, это… ну, ничто.

– Бейли, открой, черт возьми! – Он колотит в дверь, и та грохочет, совсем как штуковина у меня в груди.

– Занята, – стону я.

– Занята враньем?

– Этим тоже.

– Голубка. – Слышу, как он с мучительным стоном прижимается лбом к двери подвала. – Пожалуйста.

– Я не твоя проблема.

– Ты права. Ты мое решение. Мое спасение. Так что открой.

Я так его и не впускаю. Не могу смотреть ему в глаза после «врат зада», или Зад Армагеддона.

Даже если бы захотела посмотреть ему в глаза, то все равно не смогла бы, потому что мои зрачки сейчас размером с блюдца. Я закидываю в рот антидепрессанты, как драже «Ментос». Родители ничего не замечают только потому, что я сижу под домашним арестом с припрятанными таблетками, так что, строго говоря, думают, что мне не с чего улететь, и не заглядывают вовсе.

Нет смысла отрицать то, что теперь совершенно очевидно: я наркоманка.

У меня зависимость от обезболивающих, и я позволяю ей командовать парадом. Но я в любом случае должна продолжать тренировки, если не хочу вылететь из Джульярда.

Мне просто нужно доказать профессорам, что я справлюсь. А как только обеспечу себе место на следующий год, смогу отказаться от таблеток и начать заботиться о себе по-настоящему. Я вылечусь. Буду пить много воды. Медитировать. Справляться с трудностями более рациональными способами.

А поскольку я не принимаю гостей, времени для тренировок у меня предостаточно. Я делаю растяжку, танцую, репетирую и стараюсь не отставать от учебного графика. По факту я все еще студентка Джульярдской школы. Официально меня никто не выгонял.

Мама сама не своя от беспокойства. Даже кашляет и чихает без конца. Все психосоматика, как говорит папа, когда думает, что я не слышу. Она бросает на меня осуждающие взгляды, когда я каждый день спускаюсь в подвал, и сует мне тарелки с едой, умоляя прекратить.

– Не понимаю, почему ты еще больше нагружаешь себя во время перерыва. – И это говорит женщина, которая заставляла меня заниматься в студии пять дней в неделю с тех пор, как мне исполнилось шесть лет.

– Во-первых, это важно для моего психического здоровья. – Я собираю волосы в пучок и мчусь вниз. Мама спешит следом, держа в руках тарелку с веганским блюдом с маракуйей. – А во-вторых, если я, как вы утверждаете, подсела на обезболивающие, то физические нагрузки – один из лучших способов детоксикации. Выводят наркотики и парацетамол из организма.

– А знаешь, что лучше физических нагрузок? Каждый день ходить на встречи группы поддержки. – Мама подпирает плечом дверь, которую я пытаюсь захлопнуть у нее перед носом. Мы стоим в студии друг напротив друга, как на дуэли. Ее оружие – органический завтрак, а мое – злобный взгляд.

– Трех раз в неделю более чем достаточно. – Я закатываю глаза.

– Три раза в неделю – пшик, при том, что меньше месяца назад у тебя была передозировка. А теперь ешь. – Она сует миску мне в грудь.

– Мне нужно приступать к работе. – Я скрещиваю руки, отступая на шаг. Таблетки перебивают аппетит. В течение дня обхожусь горстью орехов и высококалорийными энергетиками.

– Над чем? – Мама проходит дальше в студию. Мне кажется или она поглощает весь кислород? – Так ты только еще больше себе вредишь. Не думай, что я не слушала, когда тебе говорили в больнице о травмах голени и спины.

– Ну конечно, ты слушала. – Я мотаю головой. – Своей жизни у тебя ведь нет.

Я сейчас поступаю ужасно жестоко. Мама посвятила нам с Дарьей всю свою жизнь. Ставить ей это в упрек – отвратительно, но мной все еще управляет сильнодействующее обезболивающее. Я настолько чувствительна, что кажется, могу истечь кровью от малейшего пореза. Я разоблачена. Как высказанная и распознанная ложь. Фальшивка. Ничтожество, которое заслуживает быть в одиночестве, поэтому и отталкиваю ее.

– Тебя, наверное, вообще не примут обратно! – рявкает она.

Ее слова – будто удар под дых. Я теряю равновесие, и мама зажимает рот ладонью, с громким вздохом выронив тарелку. Та разбивается вдребезги, как и наше доверие. Я чувствую его осколки во рту. Все невысказанные слова, что витали между нами недели, месяцы, годы.

Бейли особенная.

Бейли очень талантливая.

В ней есть все, что нужно.

– Я не это хотела сказать. – Мама качает головой, в уголках ее светлых глаз собираются слезы. – Бейлз. Я… я…

– Что? – Я не узнаю собственный голос. Он холодный, как мурашки, которые покрывают мою бледную кожу.

– Я просто хочу вернуть свою дочь. – Слезы уже текут по ее лицу, шее, в ворот теннисного платья. Меня пронзает жгучая ярость. Да она издевается! Я делаю все это из-за нее. Из-за нее превозмогаю боль.

– Я и есть твоя дочь, – набрасываюсь я в ответ и развожу руки в стороны, выставляя себя на обозрение. Каждый сантиметр моей изуродованной кожи, боевые шрамы и синяки, полученные в результате упорного труда. Я – калейдоскоп синего и фиолетового цветов, боли и страданий. – Я всегда хотела только одного: чтобы ты гордилась мной. До сих пор хочу, мам. Как это ни плачевно, я лишь хочу, чтобы вы с папой были счастливы.

Я сжимаю в руке пуант и бросаю его в стену. Он ударяется в нескольких сантиметрах над маминой головой, но она даже не вздрагивает. Словно загипнотизирована мной.

– Я твоя маленькая балерина, помнишь? – Слезы текут по лицу. Тревога накатывает снова, пригвождая меня к месту, словно глубокие толстые корни дерева. – Которой, в отличие от Дарьи, хватит таланта, чтобы добиться успеха. Мне лишь нужно больше стараться, лучше держать осанку, быть больше похожей на тебя.

У мамы отвисает челюсть.

– Я думала, ты хотела этого. Спрашивала меня, могу ли я отдать тебя в балет, и, наверное…

Вот оно. Вот почему мне нужны таблетки. Чтобы сдерживать всепоглощающий страх провала. Боль от того, что я недотягиваю. Прежде чем мама успевает договорить, я хватаю второй пуант и бросаю его следом. На этот раз она уклоняется.

– Конечно, я хотела заниматься балетом! Он в твоей крови, а ты – в моей. Просто признай, Мэлоди. Ты отдала меня на растерзание волкам. Ты оплакивала свой недолгий успех в Джульярде, собственную травму, которая положила конец твоей карьере, когда ты была студенткой. Ты так и не оправилась. Ни от перелома ноги, ни от краха мечты. Помнишь, как ты рассказывала мне, что родители никогда не поддерживали твою мечту, поэтому ты сделаешь все, чтобы я добилась успеха? – Я дышу так тяжело, словно пробежала марафон. – Что ж, из-за твоей чрезмерной поддержки я знала, что не имею права на ошибку. Сначала ты думала, что твою мечту осуществит Дарья, но она была дикой, как сорняк. Неуправляемой и совершенно незаинтересованной в том, чтобы из нее силой лепили твою идеальную дочь. А я? Я была твоим счастливым билетом. Послушная и трудолюбивая. Я стала любимой дочерью. Зеницей твоего прозорливого ока. Ты познакомила меня с этим жестоким миром. Охотно погрузила в жизнь, полную бесконечных прослушиваний, изнурительных физических нагрузок, травм, душевной боли, жертв и отвержения. А теперь тебе придется жить с последствиями собственных поступков. Даже если среди них – дочь наркоманка, чей любимый наркотик – возможность стоять на сцене, исполняя па-де-де с признанным танцором балета.

Мои слова сражают ее так сильно, что она вздрагивает и отшатывается. Колени подкашиваются, голова опущена. Я попала по больному месту. Прямо в яблочко.

– Бросай, пожалуйста, – говорит мама, тяжело дыша. – Ты права. Я слишком сильно на тебя давила. Оно того не стоит. Балет. Школа.

У меня вырывается хриплый смешок.

– Речь уже не о тебе. Такова моя натура. Неважно, хотела я этого или нет, теперь я подсела на всю жизнь.

Я поворачиваюсь, готовая умчаться из студии. И только когда моя ступня оказывается в считаных сантиметрах над осколками стекла, вспоминаю, что мама выронила тарелку. Я открываю рот, когда нога опускается. Мамины инстинкты побуждают ее действовать. Она бросается вперед и отталкивает меня, чтобы я не наступила на стекло. Осколки под ее ногами издают ужасный хруст.

Мы обе вздрагиваем и опускаем взгляд. Она босая. Кровь растекается под ее ступнями, словно бескрайнее озеро.

Ох, черт. Черт, черт, черт.

– Мам! – Я обхожу стекло и подхватываю ее, хотя она, наверное, килограммов на десять тяжелее меня. Бросаюсь наверх, дрожа, плача, крича.

– Папа, помоги! Мама поранилась!

Напрягшись всем телом, я стараюсь вытащить ее наверх. Она рыдает, уткнувшись мне в шею, обмякшая, утратившая надежду. Я поскальзываюсь на ее крови на лестнице и кричу. Травмы вспыхивают болью, напоминая, что я тоже сильно искалечена.

Я слышу топот ног по дереву, и папа бросается мне навстречу посреди лестницы в подвал. Он с пугающей легкостью подхватывает маму на руки. Красный цвет на ее ступнях напоминает следы поцелуев с помадой на губах. Мы словно оказались на месте преступления.

Мама спасла меня даже после всех гадостей, что я ей наговорила.

– Твою ж… что случилось? С ней все нормально? – Не думаю, что когда-нибудь видела папу таким бледным. Его лицо – маска ужаса.

– У нее в ногах осколки стекла. – Я мчусь за ним. – Ей нужно в неотложку. Там его извлекут.

– Что ты сделала? – рычит папа, и я еще никогда не слышала, чтобы он говорил таким тоном.

– Нет! Я… я… я облажалась, но она выронила тарелку. Это было… вовсе не…

Его убийственный взгляд заставляет меня замолчать. Он рассматривает меня долю секунды, а потом говорит:

– Оставайся здесь. И не смей выходить из дома, Бейли.

Я иду за ним к парадной двери. Мама все еще плачет. Не знаю, от чего больше: из-за стекла или из-за того, что произошло между нами. Мы еще никогда не ссорились.

Дверь за папой захлопывается. Я совсем одна. Сейчас половина девятого утра, и родители впервые оставили меня одну с тех пор, как я вернулась. Надо вытереть лужи крови. Мне нужно тонизирующее средство. Нужно перестать чувствовать себя неудачницей, а сейчас даже дышать – непосильная задача.

Я спускаюсь в подвал и вытаскиваю из-за зеркала пакетик с таблетками. Осталась только одна таблетка антидепрессанта. Проклятье.

Замешкавшись всего на мгновение, я достаю со дна ящика скомканную записку с номером Сидни и звоню.

– Сидни? Это Бейли. Хочешь заехать ко мне?

Конечно, он соглашается.

Нет более стабильного клиента, чем наркоман.

* * *

Через три часа родители возвращаются из отделения неотложной помощи. Мама, чья ступня плотно забинтована, потягивает сок с уставшим и несчастным видом. Я жду их на кухне, опустив голову и сложив руки на коленях. После того как Сидни заехал и продал мне еще таблеток, я прибрала в подвале и на лестнице. Приготовила обед – лосось с травами и брокколи, – сложила выстиранное белье и поставила свежие цветы в мамином кабинете наверху. Я сама не своя от чувства вины, будучи в хлам. Все тело обмякло и расслаблено, боль ушла. Мой разум ясен, словно все мысли парят среди белых пушистых облаков на небе. Как только папа сажает маму на стул за обеденным столом, я опускаюсь на колени и беру ее за руку. Даже не чувствую жесткого паркета под разбитыми коленками, а значит, таблетки прекрасно справляются со своей задачей.

– Мам, прости. Я не хотела…

– Ты ляжешь в реабилитационную клинику. – Папа перебивает меня, стоя позади мамы и опустив руку ей на плечо. Как будто я ей что-то сделаю. – Я уже оплатил первый взнос.

Я резко поднимаю голову.

– Почему? Потому что мы с мамой поссорились?

– Потому что ты ведешь себя как незнакомка, которую я не желаю видеть под своей крышей, – невозмутимо заявляет он. – А еще потому, что ты пригласила в наш дом другого незнакомца, пока мы были в больнице. А значит, я теперь отменю все встречи до конца дня, чтобы поиграть в прятки с пакетиком таблеток.

Я напрягаюсь, ухмыляюсь и поджимаю губы.

– Сидни – друг из школы.

– Мы сказали: никаких гостей в наше отсутствие, – сердито бросает папа.

Он ничего не найдет. Мне хватает ума не прятать наркотики там, где их будут искать.

Я прячу их в студии в подвале, где запираюсь. В узкой щели за зеркалом высотой во всю стену.

Мама берет мою ладонь и подносит пальцы к губам. Я наблюдаю, как ее губы касаются кончиков моих пальцев.

– Прости, что принуждала тебя стать балериной. Похоже, когда дело касается моих дочерей, я полна благих намерений и дурных решений. Я понимаю, что извинения – не волшебный ластик, который сотрет все случившееся, но сделаю все возможное, чтобы загладить свою вину перед тобой. Пожалуйста, умоляю, ляг в клинику. Ты сейчас сама на себя не похожа, а ты одна из самых дорогих мне людей. Джульярд не важен. Это…

– Я не лягу. – Я подношу ее руки к губам. Целую их. По щекам текут слезы. Я не могу лишиться Джульярда. Не могу из Идеальной Бейли превратиться в Жалкую Бейли. – Если хотите, чтобы я съехала, то с уважением отнесусь к вашим желаниям. Могу пожить у подруги. Мы обе знаем: если я сейчас лягу в клинику, то мечте о Джульярде придет конец. Я никогда не добьюсь успеха. В школе не станут меня ждать. Мне придется бросить. Скажи, что это неправда, мам. Скажи, что преувеличиваю.

Тишина холодными пальцами впивается в мою шею, перекрывая доступ кислорода. Мой самый большой страх подтвердился. Если я лягу в клинику – что, давайте признаем, мне, вероятно, и следует сделать, – то это конец. Смертельный удар по тому, чему я посвятила всю свою жизнь – балету.

Я упираюсь лбом в мамины колени и зажмуриваюсь. Я хочу поправиться. Но мне придется завязать, не ложась при этом в клинику.

– Бейли, я… – У папы звонит телефон. Он хмуро смотрит на экран. – Черт. Это Вишес. Я только что пропустил важную презентацию.

Папа чертыхнулся. Он никогда не ругается. Наша семья летит под откос, и все из-за меня.

Он выходит из комнаты, и мы остаемся одни. Только мама и я. Чудо мастерства обернулось кучей проблем.

– Значит, вот как выглядит мой ребенок, когда она под кайфом. – Мама всматривается в мое лицо. Но она не знает. Вовсе нет. Только догадывается, потому что в нашем доме был посторонний. Я заверю ее в обратном. Буду бесстыдно врать, если потребуется. – Не знала, что ты выглядишь такой… счастливой. – Она морщится, а потом ее лицо становится бесстрастным.

Я инстинктивно отворачиваюсь, щеки горят от стыда. Не свожу напряженного взгляда с двери, желая, чтобы Лев вошел и спас меня.

Но он не приходит.