Порочный ангел

Глава 17. Бейли

Лев не шутил.

С тех пор как мы сошли с самолета, он всюду ходит за мной, словно тень. В супермаркете. В магазине лыжного снаряжения. На склоне. В коттедже. Даже в ванной. Никому из взрослых не нравится, что он верховодит, но Лев источает ужасно свирепую энергетику, когда кто-то пытается его от меня оторвать.

Он находился рядом, пока я раскладывала вещи, а потом потащил меня в свою комнату смотреть, как располагается он сам. Затем ощупал меня сверху донизу перед тем, как я надела лыжное снаряжение, и после того, как его сняла. А еще он заставляет меня пить такое количество воды, что им можно было бы заполнить пруд. Как только я допиваю бутылку, в моей руке, словно по волшебству, появляется следующая. Мне кажется, я писала уже раз пятьдесят с тех пор, как мы приземлились. Еще одна бутылка воды – и мой мочевой пузырь потребует, чтобы Льву судом запретили ко мне приближаться.

Родители, похоже, согласны, чтобы Лев обращался со мной, как с советским арестантом, а значит, я не могу послать его куда подальше и провести романтический отпуск в компании моих таблеток.

Меня принуждают кататься на лыжах. А мало того, что я неумелая лыжница, так еще и мое тело искалечено, поэтому травмы беспокоят меня все сильнее. К концу дня я так измотана, что чувствую, словно меня переехал автогрейдер. Трижды.

– Напомни, как я должна ходить в туалет, если ты не отходишь от меня ни на шаг? – бормочу я, выходя из кабины после горячего душа, и выжимаю волосы над раковиной.

– Сразу, как природа позовет, Голубка. – Лев, сгорбившись, сидит на краю ванны с декоративными ножками и смотрит видео для взрослых в телефоне, поэтому вряд ли его стояк вызван моей частичной наготой. – Я много раз менял Кейдену подгузники. Повидал и понюхал все, тебе меня удивить нечем.

– Я не ребенок. – Я выпрямляю волосы расческой.

– Спорно. – Он не отрывается от экрана телефона.

– А когда ты сам пойдешь в душ? – Я сбрасываю полотенце и начинаю наносить лосьон для тела. Лев судорожно сглатывает и прибавляет громкость, наполняя ванную стонами и возгласами.

– С минуты на минуту. Твоя мама меня подменит, пока я помоюсь и подрочу, потом все пойдут выпить, а я продолжу работать нянькой. – Наконец он поднимает взгляд от экрана и выключает телефон.

– Спасибо. Мне непременно нужно было услышать, что ты собрался мастурбировать.

– Не делай вид, будто тебе самой этого не хотелось, пока ты принимала душ. Так уж мы влияем друг на друга.

Лев встает и неспешно подходит ко мне, пока не оказывается лицом к лицу. Я голая. А он… нет. Мы не сводим друг с друга глаз. Вид у него хищный, устрашающий и, как ни печально, изумительный. Я сейчас не под действием наркотиков, но по-прежнему так раздражена и взволнована, что хочу потрепать ему нервы.

– Давай. Взгляни. – Я ласково улыбаюсь и отступаю, чтобы ему было лучше видно. – Посмотри, что упускаешь. Что никогда не сможешь заполучить.

– Какое громкое заявление от той, кто меньше двух недель назад умоляла меня трахнуть ее в задницу пальцами.

– Я была не в себе, – фыркнув, тихо говорю я. – А сейчас в здравом уме, и прекрасно вижу все твои недостатки. И их предостаточно, Лев Коул.

Но Лев не вступает в словесную перепалку, а отстраняется и вдоволь меня рассматривает. Взгляд его изумрудных глаз медленно скользит по моему телу, задерживаясь на каждом участке. Я могу отчетливо представить, как он сжимает зубами мои возбужденные соски, проводит ими по животу. Как его язык обводит пупок и скользит ниже к священному треугольнику между моих бедер. Я вся дрожу и знаю, что он это видит. Наконец Лев открывает рот и говорит:

– Твое тело все в синяках и ссадинах.

Сердце ухает вниз. И это все, что он заметил?

Раздраженно хмыкнув, я отвечаю:

– Добро пожаловать в студенческий спорт. Такой станет и твоя реальность, если не наберешься смелости подать документы в Военно-воздушную академию.

Он ничего не говорит. Только сглатывает. И теперь мне стыдно, потому что, будучи в трезвом уме, я помню, что у Льва серьезные проблемы – его будущее, – и вместо того чтобы помочь ему, я все только усугубляю.

Мы беремся за руки – мои мокрые, его – сухие и грубые, – и переплетаем пальцы, пускаясь в успокаивающую игру, как делали, когда были лучшими друзьями. Нечто среднее между борьбой большими пальцами и игрой на пианино.

– Давай же, – шепчу я, поглаживая его большой палец подушечкой своего. – Если не скажешь дяде Дину, что он переходит все границы, тогда это сделаю я. Ты рожден, чтобы стать пилотом. У тебя безупречное резюме.

Снова пристальный взгляд. Не знаю, о чем он думает, и меня это пугает, потому что я всегда знаю, о чем думает Лев. По крайней мере, знала раньше.

– Маркс, аргумент принят. У меня изможденный вид. – Я разъединяю наши руки, беру с раковины полотенце и оборачиваю вокруг своего тела. – В общем, о Военно-воздушной академии…

– Ты не выглядишь изможденной. – Его голос звучит низко и хрипло. Словно пропитан медом.

Я судорожно сглатываю.

– Нет?

Лев мотает головой.

– Тогда как я выгляжу?

– Как любовь всей моей жизни, которую я до смерти боюсь потерять.

Мое сердце. Мое проклятое израненное сердце вот-вот выскочит у меня изо рта и упадет на пол. Лев говорит, что влюблен в меня. Я открываю рот, чтобы признаться, что я тоже всегда была в него влюблена.

Сказать, что хочу поправиться. Но едва первый слог слетает с губ, в ванной раздается оглушительный стук. От силы ударов дверь дрожит на петлях.

– Бейлев! – кричит папа именно таким голосом, каким и подобает отцу, узнавшему, что его голая дочь заперлась в ванной с сексуальным капитаном футбольной команды, который половину времени своего бодрствования смотрит эротическое видео. – Тащитесь сюда сейчас же. Я думал, Мэл присматривает за Бейли.

– Нет. Она занимается Сисси, пока Пенн с Дарьей показывают нянечке дом, – кричу я в ответ.

– Ага, само собой. – Похоже, папа страшно зол. – Открывайте чертову дверь, пока я не выбил ее и не использовал как оружие против Льва.

Я впопыхах надеваю трусики, пару легинсов и толстовку. Лев поправляет свое возбужденное достоинство и открывает дверь. Его острые скулы заливает румянец, на кадыке проступают розовые пятна.

По ту сторону двери стоит папа с убийственным взглядом и сжав руки в кулаки.

– Бейлз, он вел себя непристойно? – Он обращается ко мне, но смотрит на Льва.

Я вздыхаю.

– К сожалению, нет.

Лев взглядом вопрошает: «Ты серьезно, что ли?» Я отвечаю ему ухмылкой, которую видит только он.

– Ты подсматривал? – кричит папа на Льва.

– Нет, сэр.

– Ты мне врешь? – Отец вскидывает брови.

– Да, сэр. Простите, сэр. Не виноват, что у вас привлекательные дети.

Папа со вздохом качает головой.

– С ней все нормально?

– Она здесь, – цежу я сквозь зубы. – И вполне способна сама ответить на вопрос, спасибо большое.

– Ворчит и ноет, но трезва. – Лев не обращает на меня внимания.

– Хорошо. Наслаждайся ледяным душем, Лев.

– Не благодари, Джейми.

– Да нет, это ты не благодари, – огрызается папа Льву вслед. – И кстати, с чего вдруг не дядя Джейми?

– Учитывая все, что я хочу сделать с твоей дочерью, можно смело сказать, что мы не семья. – А потом добавляет шепотом еле слышное «пока», и мне снова хочется страстно поцеловать этого парня.

Папа устремляется за Львом, явно намереваясь устроить ему трепку, но передумывает, поняв, что тогда я на несколько минут останусь без присмотра.

Я поправляю капюшон толстовки, чтобы спрятать мокрые волосы, и выхожу из ванной. Папа идет следом. Он выглядит очень элегантно в темно-синем полосатом костюме. Его седеющие светлые волосы собраны в пучок.

– Куда собираетесь? – Я бросаю одежду, которую носила сегодня, в корзину для белья, отчетливо осознавая, как близко стою к своему чемодану и к лежащим в нем наркотикам.

– Выпивать с этим паршивым ковбоем, как из «Йеллоустоуна». – Он преграждает мне путь к шкафу. Пальцы так и чешутся от желания разорвать подкладку чемодана и достать таблетки. Маркс, неужели мне нельзя ни минуты побыть одной?

– Хочешь, я останусь и составлю тебе компанию? – предлагает папа. – Можем посмотреть фильм. Расслабиться перед теликом, как в былые времена.

– Нам со Львом нужно кое о чем поговорить. – Я мотаю головой. – Но спасибо.

– Ты уверена, что он не переходит границы? – Папа напряженно изучает меня взглядом. – То, что вы выросли вместе и он желает тебе добра, не значит, что парень знает, что делает.

– Да, папа, я уверена. Если бы он вредил моему душевному состоянию, я бы тебе сказала.

– Люблю тебя, Бейлз.

– Я тебя тоже люблю, Капитан Наобум.

– Ты справишься. – Его голос звучит спокойно, серьезно. – Невозможное – это, по сути, возможное, просто с парой лишних букв.

– Хм, язык не так устроен. – А поскольку в моей голове царит бардак, и я правда чувствую себя потерянной в собственном теле, добавляю: – Просто мне кажется, так глупо, что у меня до сих пор не было никаких проблем, а теперь в девятнадцать я рискую лишиться всего, ради чего трудилась.

– Мы взрослеем не с годами, детка. А с опытом, который с ними приходит. – Папа одаривает меня обезоруживающим взглядом. – Ты развиваешься, милая. А ни один взлет не обходится без падений. Умные люди превращают эти падения в кривую обучения.

Папа рассматривает меня мгновение, а потом качает головой. Достает из кармана телефон, включает песню Be Alright Дина Льюиса, и теперь мне правда хочется плакать, потому что он помнит. Помнит, что именно под нее я танцевала свой первый медленный танец. С ним. Папа был сопровождающим на выпускном в девятом классе, где заиграла эта песня и очень мне понравилась, но ни один мальчик не захотел приглашать меня на танец в присутствии моего отца… поэтому меня пригласил он сам.

При этом папа все сделал правильно. Никаких ухищрений. Подошел. Спросил меня осторожно. Робко. Все мои подружки чуть не попадали в обморок. Он кружил меня на танцполе, наклонял, смешил и говорил, что я самая красивая девушка в зале. И я верила ему. Ведь знала, что в его глазах такой и была.

Папа протягивает мне ладонь и скромно улыбается.

– Я знаю, что ты профессиональная танцовщица, а я просто старик с душой нараспашку, но не могла бы ты оказать мне честь?

Я молча вкладываю свою ладонь в его. Он бросает телефон на кровать, и я опускаю голову ему на грудь, наслаждаясь его теплом. Закрываю глаза и двигаюсь в ритме песни, ощущая такой водоворот эмоций, такую горечь момента, что у меня перехватывает дыхание.

– Злишься, что я украл твой первый танец? – Его дыхание щекочет короткие волоски возле лба.

– Шутишь? – Я крепко его обнимаю. – Разделить первый танец с парнем, которого всегда будешь любить больше всех, – настоящая честь.

– А как же Лев? – спрашивает он через мгновение.

Я думаю, о своем первом поцелуе. О первом сексе. Все это случилось не со Львом.

– Видимо, мне суждено, чтобы Лев стал у меня во всем вторым, – вздыхаю я.

– Вторым, – произносит папа. – И, если хочешь знать мой прогноз: последним.

На мгновение – лишь на краткий миг, – нет никаких обезболивающих. Нет боли. Нет Джульярда. Нет Талии. Нет тревоги, панических атак, сокрушительных ожиданий и замешательства.

Только мы с папой.

И невысказанное обещание, что все будет хорошо.

* * *

Но все не хорошо.

Все далеко не хорошо. Напротив, это «хорошо» сейчас где-то в другой вселенной.

Я ощущаю одну только боль, во рту пересохло, а в доме сейчас градусов пятьсот. Не иначе.

– Дело во мне или здесь ужасно жарко? – Я расхаживаю по лестничной площадке особняка дяди Вишеса в Джексон Хоул. Кейден, Сисси и близнецы сейчас наверху со своими нянечками. Здесь только я и Лев, который пытается заставить меня посмотреть фильм «Все везде и сразу», но я то и дело ухожу прочь от дивана.

Вот бы он на минутку оставил меня одну, чтобы я могла принять несколько таблеток и снова дышать полной грудью. Я на грани панической атаки от невыносимых эмоций, которые внезапно обрушились на меня, когда лекарства оказались вне досягаемости.

Лев медленно встает, прислоняется бедром к стене и смотрит из-под полуопущенных век. Он выглядит невероятно мускулистым в белой футболке с треугольным воротом и черных спортивных штанах.

– Если верить термостату, шестьдесят девять градусов по Фаренгейту. – Он проводит языком по верхним зубам. – Хорошее число, согласна?

– Я вся пылаю. – Я снимаю толстовку с капюшоном и стою перед ним только в спортивном лифчике и легинсах. За окном снег оседает на белые сугробы. Создается впечатление, что мы притулились в пакете с зефиром.

Я откидываю толстовку в сторону и вытираю взмокшее лицо.

– Видимо, термостат сломался. Такое чувство, что я оказалась у марафонца в трусах.

– Да, Бейлз. Это называется отходняк, – с грустью сообщает Лев.

Закатив глаза, я иду на кухню, открываю стеклянную дверцу холодильника и со стоном засовываю голову внутрь. Я сгораю заживо.

– Вообще не помогает. – Бьюсь головой о полку.

Лев обнимает меня сзади, опустив подбородок мне на макушку.

– Идем, Голубка. Наберу тебе холодную ванну, полежишь в ней. И лимонад тебе сделаю, хорошо?

– Ммм. – Повернувшись, я обнимаю его, и Лев, прижав меня к себе, целует в лоб, как идеальный книжный бойфренд. – Хорошая мысль. Ты иди и наполни ванну, а я сделаю нам лимонад.

Его грудь сотрясается от смеха под моим ухом.

– Хорошая попытка. Но я и на долю секунды тебя не оставлю.

– Тьфу, ненавижу тебя.

– А я тебя люблю.

– Ты часто это говоришь.

– И всегда совершенно серьезно. – Он стоит неподвижно, рассматривая меня из-под густых ресниц. – Черт с ним, выключу термостат. Дети запеленованы или как это называется.

– Запелёнаты, – поправляю я. – Ага.

– Ничего, переживут, – бормочет он, а потом хмурится. – Переживут же? Убийца Деток – отличное прозвище для рэпера, но сам я такое звание заработать не хотел бы.

Я со вздохом отталкиваю его прочь.

– Их хорошо укрыли. К тому же одна из предполагаемых причин синдрома внезапной детской смерти – как раз перегрев.

– Черт. Я выключу его, но только на первом этаже. – Лев выключает устройство и начинает готовить нам лимонад, все это время не спуская с меня глаз. Он делает все тщательно, с особым усердием. В типичной манере Льва. Выжимает лимоны, добавляет сахар, измельчает кубики льда. Я расхаживаю по комнате. Пот стекает с кончика моего носа и капает на пол. Кап, кап, кап. Мне жарко. Слишком жарко. Настолько, что я готова на безрассудство.

В порыве безумия я снимаю легинсы, стягиваю резинку с волос, открываю двери и бегу прямиком в сугроб. Ныряю в него. Снег тает вокруг меня, прилипая к разгоряченной коже.

Открыв рот, трусь об него лицом, руками и ногами, позволяя ему набиться в лифчик и трусики. Я стону, смеюсь, плачу и обещаю самой себе, что если однажды избавлюсь от этой привычки, то больше никогда не стану принимать обезболивающие. Даже если мне будут делать операцию. Или кесарево сечение. Или и то и другое. Одновременно.

Мускулистые руки обхватывают меня за талию. Рывком поднимают с сугроба, на котором я лежу. Талый снег течет по телу. Я стону в знак протеста, когда Лев закидывает меня на плечо, словно я вешу не больше наручных часов, и шагает обратно в дом, источая темную энергию. Его широкая спина бугрится мускулами, и я вожу пальцами по широчайшей мышце. Все оголенные участки его кожи покрываются мурашками – локти, предплечья, даже пальцы.

– Отпусти меня. Я же сказала, что пылаю.

– Об этом и говорить не нужно, – бормочет он, пинком открывая дверь с излишним шумом. – Я не слепой, и мой член с этим полностью согласен.

– Я вся горю, Лев. Мне нужен снег.

– Подхватишь пневмонию. – Он поднимается по лестнице, оставив недоделанный лимонад. Теперь мое лицо оказалось опасно близко к его заднице, и меня охватывает искушение вонзиться зубами в ягодицу.

– Вообще-то нет никаких научных доказательств связи холодной и влажной погоды с респираторными заболеваниями. Это миф, – замечаю я.

– Миф, значит? – Он сильнее впивается пальцами в мои бедра, и внутри все приятно сводит. – Тогда считай, что я эллинист.

Лев бросает меня на край кровати с балдахином. Поворачивается ко мне спиной, открывает мой шкаф и роется в вещах. Я в ужасе наблюдаю за ним. Он снова ищет наркотики? Надеюсь, не полезет в чемодан. Но всего через несколько мгновений он возвращается, держа в руках… мои пуанты?

– Собрался отрабатывать рон де жамб? – язвлю я. Видимо, снова начинаю вести себя, как стерва. Хотя непросто придерживаться одной линии.

– Зачем ты взяла их с собой? – спрашивает Лев, безжалостно снимая с пуантов ленты.

Я громко ахаю.

– Что ты делаешь? Их так трудно перевязать…

– Ответь, – перебивает он, и, не знаю почему, но сейчас немного его побаиваюсь.

– Я думала, что смогу найти время для пары тренировок! – огрызаюсь я. – Это преступление?

Сняв ленты, он подходит ко мне с убийственным взглядом.

– Подними руки, Голубка.

– Хочешь меня связать? – Если мои глаза сейчас и правда такие огромные, какими кажутся по ощущениям, то способны занять весь штат Вайоминг, не иначе.

– Придется на пару минут оставить тебя одну, а я тебе не доверяю, – сухо замечает он.

– А если случится пожар?

– Не успеет.

– Будем открывать ящик Пандоры проблем с доверием? – Я издаю холодный смешок. – Потому что, насколько я помню, именно ты…

– Руки вверх, – снова рявкает он.

– Иди в задницу!

– Поверь, детка, планирую. Но первым делом наполню твой дерзкий ротик. Потом киску и, наконец, идеальную задницу. Не думай, что я забыл о той сцене у бассейна. Я всюду тебя трахну и скоро, но прежде ты завяжешь с наркотой, будешь готова и в здравом уме.

Схватив оба моих запястья, он поднимает их над головой и привязывает меня атласной лентой к одному из столбиков. Дядя Вишес купил винтажную кровать девятнадцатого века, столбики которой крепятся к деревянному навесу, поэтому мне ни за что не вырваться и не утянуть кровать за собой.

А еще, мне кажется или Лев потрясающе умеет связывать?

– Поэтому ты суешь член в дешевую подделку? – выплевываю я, когда Лев наклоняется и перевязывает мои запястья лентой на второй, а потом и третий узел, с раздражением напрягая челюсти.

– Я думал, тебе нравится Талия.

– Нет, не нравится.

– Почему ты изменила мнение?

– Потому что она трахает парня, которого я люблю! – Я вырываюсь и пытаюсь его пнуть.

Лев отходит, чтобы полюбоваться результатами своей работы. Выражение его лица остается бесстрастным и безмятежным, словно мое признание в любви осталось незамеченным. Поддев пальцами ленту, он слегка ослабляет ее, а потом выходит из комнаты. Несколько мгновений спустя возвращается с глубокой тарелкой, полной снега. Я сразу вспоминаю, что по-прежнему чувствую себя пережаренной индейкой в День благодарения, и хнычу от жалости к себе.

– Я пройдусь по твоему телу салфеткой со снегом, чтобы снять жар, хорошо? – Он приседает, чтобы быть на уровне моих глаз.

Я киваю. Сглатываю.

– Лев?

– Да, Голубка?

– Мне нужно отвлечься.

– Льву Толстому потребовалось шесть лет, чтобы написать «Войну и мир». – Он водит тканью по моему телу. – А мне столько же, чтобы ее прочесть.

Я стону от досады. Не могу ни на чем сосредоточиться или заставить себя посмеяться.

– Посмотрим, что еще… о! – восклицает Лев. – Авраам Линкольн, помимо всего прочего, был профессиональным рестлером. На его счету двести девяносто девять побед и только одно поражение.

– Ах-хм.

– А еще, Рейган помогал Барри Манилоу записать альбом Copacabana.

– Ты все это выдумываешь? – злюсь я.

– Нет! Погугли. – Лев поднимает два пальца в знак слова скаута. – Ладно, последнее не гугли. Но все остальное – факт.

– Развяжи меня, – велю я.

– Не-а, так проще.

– Лента впивается в запястья, – лгу я.

– Ох. – Лев, будучи самым заботливым человеком на свете, спешит развязать путы и бросает их на пол. Я опускаю руки на колени и, морщась, разминаю чувствительную кожу.

Лев берет стул возле стоящего рядом стола и садится перед кроватью, сосредоточившись на дурацкой, покрытой снегом салфетке, а затем прикладывает ее к моему животу, как акушерка из фильмов 50-х. Я лежу в одном белье и хотела бы, чтобы ко мне относились, как к неотразимой роковой женщине, а не к дамочке, которая вот-вот умрет во время родов.

– Хочешь еще забавных фактов? – предлагает он со всем присущим ему очарованием.

Я издаю гортанный звук.

– Каково это? – спрашивает он, сосредоточенно глядя мне в лицо, пока водит тканью по верхней части моего тела. Я приподнимаюсь на локтях и раздвигаю перед ним ноги.

– Как будто мы воссоздаем «Девушку из Джерси». Можешь и там пройтись снегом?

– Бейли. – Лев взглядом так и молит меня «пожалуйста, не надо так со мной». Его эрекцию видно даже с соседних планет. Он явно возбужден и хочет поступить правильно.

– Ой, да брось. Мы оба прекрасно знаем, что будем трахаться до потери сознания, раз я теперь не такая чопорная, а ты больше не мой по уши влюбленный приятель. Можем по полной использовать все проведенное вместе время, пока я не уеду в Джульярд, а ты – играть в футбол в колледже, раз тебе не хватает духу дать отцу отпор.

Ух ты. Бейли на отходняке – та еще стерва. Лев это, конечно же, замечает.

Хватает мою ступню, кладет на свое твердое бедро и, дразня меня, водит холодной тканью по внутренней стороне ноги.

– Во-первых, я никогда не был твоим по уши влюбленным приятелем. Ты хотела кого-то нянчить, найти применение своей заботливой натуре, и я пошел навстречу. – Он останавливается прямо между моих бедер возле паха, зная, что заставляет меня сходить с ума от желания. – Во-вторых, ты не в себе, если думаешь, что вернешься в эту школу. А раз мы оба знаем, что сейчас ты трезва, можно заодно признать, что пора придумать план Б.

– Что?! – визжу я. – Конечно, вернусь. У меня практический экзамен через месяц.

– Не-а.

– Да! – Я вырываюсь и пинаю его в грудь.

Лев перехватывает мою лодыжку и сжимает ее.

– Перестань ерзать.

– Нет, лучше замолчи! Зачем ты это сказал? – А поскольку я, судя по всему, оставила свои умственные способности в Калифорнии и напрочь утратила самообладание, то начинаю безудержно рыдать. Резко отстраняюсь от него, переворачиваюсь на кровати, прячу лицо в сгибе локтя и плачу. Причем нисколько не таясь. Я реву и подвываю, и уверена, что спящим в соседних комнатах детям меня слышно.

Лев подтверждает мои подозрения, когда гладит меня по спине.

– Тише, Бейлз, разбудишь Дена и Сисси. – Близнецы в другом конце коридора, но, похоже, моим легким вполне по силам разбудить и их тоже.

Как бы низко я ни пала, малыши все равно для меня важны. Поэтому я заглушаю рыдания, закусив подушку. Теперь я реву еще сильнее, но мои слезы, сопли и слюни поглощает постельное белье. Интересно, я уже достигла дна?

– Бейли. Как мне облегчить твое состояние? – в отчаянии спрашивает Лев где-то у меня над головой, водя по моей спине мокрой тканью. – Скажи, что мне сделать.

Но я слишком погрязла в собственных мыслях. В паранойе неудачи. В обжигающих мучительных объятиях отходняка. Во всех чувствах, которые пытаюсь сдерживать.

Я сжимаюсь в комок из эмоций, дрожа всем телом.

Внезапно чувствую нечто странное. Сдавленно икаю, не успев понять, в чем же дело, потому что лицом все еще прижимаюсь к подушке.

Неужели он только что…

Да. Лев сунул снег мне в трусики. Взял горсть пушистого белого снега и растер его между моих бедер. Я прекращаю всхлипывать, разок икаю. Дразнящее ощущение влаги и прохлады между ног распространяется на другие места, соски твердеют.

– Тебе это сейчас нужно, Голубка? – Его хриплый тенор посылает мурашки по спине. Пальцы уверенно скользят между моих ягодиц прямо к киске поверх мокрых трусиков. Добравшись до клитора, он отодвигает белье в сторону и прищипывает его покрытыми снегом пальцами. Я оттопыриваю задницу. – Помогает?

Моим единственным ответом служит громкий отчаянный стон.

Лев отвлекает меня. Делает то, о чем я попросила. Отвлекает от мыслей об отходняке, хотя мы оба знаем, что для него это пытка. Он не хотел мной сегодня овладевать. Хотел, чтобы у нас все вышло по-другому. Отчасти мне хочется прекратить все ради него. Дать ему шанс сделать все правильно. Но сейчас надо мной берет верх эгоизм. Необходимость.

Встав на колени спиной к нему, я подползаю ближе, давая ему доступ.

– Нет, – манерно произносит он, словно бесцеремонный король. – Скажи словами, черт возьми. Я не твой по уши влюбленный приятель. – Ну вот. Я вечно буду за это расплачиваться.

– Хочешь услышать слова? – Я оглядываюсь через плечо и смотрю ему в глаза. В их изумрудных глубинах таится пламя. Оно сулит сжечь всех и все на его пути к овладению мной. – Ладно, я скажу. Я сейчас в трезвом уме – несчастна, но трезва, – и больше всего на свете хочу, чтобы ты попробовал меня, трахнул, использовал, кончил в меня. Ты прав. Ты никогда не был просто влюбленным приятелем. Ты был парнем, которого я до смерти боялась, потому что знала: в твоих силах разрушить все, ради чего я старалась. А потом я уехала в Джульярд… – Я колеблюсь, дыхание перехватывает. – Слишком сильно боялась, что в самом деле решу остаться, лишь бы быть рядом с тобой, поэтому разбила сердца нам обоим. Ну что, счастлив услышать правду? Устраивают тебя такие слова?

– Вполне, – отрывисто отвечает он.

В этот момент он красив, как никогда. Чувственный и сильный, с рельефными мышцами и голодным взглядом. Лев переворачивает меня на спину, подхватывает под коленями и стаскивает по матрасу. Останавливается, когда моя задница свисает с края кровати, а ноги широко разведены. Я слышу, как стул скрипит по паркету. Лев закидывает мои ноги себе на плечи. Я открыта перед ним, ему видно все – меня прикрывает только ткань нижнего белья.

Лев зачерпывает горсть снега из миски и засовывает его под чашку моего лифчика. Я запрокидываю голову и резко втягиваю воздух; от восхитительной прохлады на теплой коже по спине пробегает дрожь. Я промочила все постельное белье, и мне плевать.

– Лев, – хриплю я, спуская лифчик, чтобы обнажить соски. – Пожалуйста, я…

– Замолчи, Бейлз. Если не будешь болтать, я хотя бы смогу притвориться, что это фантазия, и в действительности я этого с тобой не делаю. – Он хватает меня за подбородок и заталкивает мне в рот целую пригоршню снега, чтобы помалкивала. Я могла бы выплюнуть его, но только стону, и зубы сводит от холода. Лев хватается за смятый спортивный лифчик и рывком тянет вперед. Обхватывает губами покрытый снегом сосок, унимая холод горячим ртом.

От этого ощущения я распадаюсь на триллион осколков. Лев берет еще снега и начинает играть с моим соском. В один миг растирает его снегом, а в следующий успокаивает прикосновением языка. Я вращаю бедрами, пока он ласкает мою грудь.

– Я ощущаю пустоту, – стону я.

Он засовывает снег в мою киску.

Я вся содрогаюсь на грани самого мощного оргазма, когда-либо зафиксированного на планете. Раздается какой-то звук, помимо нашего тяжелого дыхания, и, открыв глаза, я понимаю, что стул, на котором он сидел, теперь валяется на полу. Сам Лев забирается на кровать и накрывает меня своим внушительным телом. Неистово припадает к моим губам. Из его груди вырывается безудержное рычание.

– Бейли.

– Лев.

Он хватает меня за шею и трахает языком в рот, да так, что выходит слишком уж непристойно для парня, который в детстве помогал мне разобраться, как правильно чистить брекеты. Кончик его языка холодный, но весь остальной рот горячий. И этим поцелуем он высасывает из меня сердце – целое, чистое, со всеми артериями, – и теперь во мне остается только пустота и бесполезная информация, которую нам давали на уроках химии.

– Дарья берегла себя, чтобы Пенн стал у нее во всем первым… но ты, я хочу, чтобы ты во всем стал у меня вторым. И последним. Моим всем.

– Все мое, – рычит он.

Я едва не задыхаюсь, когда Лев проталкивает язык мне в рот и двигает бедрами между моих ног, позволяя почувствовать, как я на него влияю. Его член толстый, твердый и огромный, и я с нетерпением жду, когда он трахнет меня в рот.

– Уже отвлеклась? – хрипит он посреди поцелуя и стягивает мой лифчик еще ниже. Оттого грудь приподнимается, и, оторвавшись от моих губ, Лев обводит языком оба соска. Прикусывает бледную кожу, оставляя следы своих безупречных зубов.

– Очень. – Я снимаю с него белую футболку, обхватываю его бедрами и, перевернув нас, укладываю на спину и сажусь верхом. Прижимаю ладони к его груди. Провожу пальцами по татуировке Рози на ребрах. По компасу на груди – знаку его любви к авиации, – а потом замечаю то, чего еще никогда не видела. Прямо над его сердцем.

– Что это? – Я веду указательным пальцем по чернилам. Лев резко вдыхает, будто татуировка еще не зажила, а потом отводит взгляд, краснея.

– Ты знаешь что, – ворчит он.

– Два голубка, – выдавливаю я. – Мы?

Наступает недолгое молчание, а потом он кивает.

– Мы.

– Когда ты ее сделал?

– В тот день, когда ты меня отвергла. – Мы переплетаем пальцы. – И я знал, что это все равно неважно, потому что я всегда буду твоим.

Его член все еще пульсирует и подрагивает между моих ног.

– Мне нравится. – Я наклоняюсь и соблазнительно провожу по ней языком. – Талия ее видела?

Лев сердито раздувает ноздри.

– Видела. А если бы и нет, неужели ты правда думаешь, что она сама не догадалась бы о моих чувствах к тебе?

Нет. Потому что нам со Львом суждено быть вместе. Оба слишком гордые, слишком напуганные, слишком педантичные, чтобы все испортить. Мы оба знаем, что все люди, с которыми мы дурачились, были всего лишь пешками. Косвенной пустой тратой времени.

Он опускает руку между моих ног и натягивает трусики так, что они впиваются в кожу между губ. Боль так приятна, что я сжимаю простыни пальцами ног.

– Каждую секунду, что провел в ней, я думал о тебе.

Лев отпускает мои трусики, и они со щелчком бьют по коже.

– А теперь кончи на мои пальцы и покажи, как сильно ты меня хочешь.

Он вводит в меня два пальца, и, словно по команде, я содрогаюсь, сжимая его внутренними мышцами в мертвой хватке.

– Вот, моя хорошая, по уши влюбленная приятельница, – рычит он. – Еще не устала от меня?

Нисколько.

Я опускаюсь на колени между его бедер и берусь за дело.