Порочный ангел

Глава 26. Лев

Печальный факт № 15: в одной из версий телеграфного кода «РЖУ» означает «реестр жертв утопления».

Глянув время в телефоне, я решаю поехать в Goodwill. Возможно, еще успею застать Бейли. Но когда приезжаю, ее там нет. Я захожу в каждый благотворительный магазин в центре города, пишу ей сообщения, когда не за рулем, и так до самого вечера. Лучше поехать домой, принять душ, привести себя в порядок и продолжить падать ей в ноги уже позже.

Когда я открываю дверь своего дома, с кухни доносится смех. Едва захожу внутрь, передо мной возникает отец, похожий на привидение. Глаза широко распахнуты, сам весь в смятении.

– Привет, приятель. Я уже ухожу. Позвони, если что-то понадобится. – Он проносится мимо и второпях садится в свою машину, как грабитель посреди налета.

Это еще что за хрень?

Папа никогда не уходит, не задержавшись на пару минут для разговора (то есть для расспросов о футболе и о том, как прошел мой день). Едва оправившись от потрясения, я прохожу в дом и вижу нечто еще более тревожное: Дикси сидит за обеденным столом спиной ко мне и спрятав лицо в ладонях.

Она не смеется, как я подумал, когда только вошел. Она рыдает.

Сцена разворачивается прямо у меня на глазах, и я понимаю, что именно только что застал. Весь стол заставлен домашней едой. И поскольку это не подгоревший омлет и не блюда в контейнерах из ресторана, почти уверен, что приготовила ее Дикси. В центре стола горят свечи. На заднем плане тихо играет старомодная музыка. Идеальный вариант для скучного секса в миссионерской позе. На Дикси облегающее красное платье, а прическа похожа на какой-то изысканный десерт. Черт, это было свидание за ужином для соблазнения.

Или должно было им стать, пока папа не сбежал, как Джулия Робертс в… ну, в любом фильме 90-х, какой приходит на ум.

С ума сойти. Дикси решила рискнуть, а папа в ответ разбил ей сердце.

А я стал свидетелем этого бардака. Честно говоря, мне сегодня впору потребовать запретительный ордер против собственной удачливости.

Я уже готов войти и попробовать как-то ее утешить, но тут она вдруг заговаривает.

– Я пыталась, Брук.

Если мне не изменяет память, меня зовут не Брук, так что она, видимо, говорит по телефону. Я наклоняю голову и замечаю, что Дикси прижимает к уху ладонь, в которой держит трубку.

– Сделала все, что могла. Все. Ужин. Сексуальное платье. Речь.

Теперь я не знаю, что делать: убраться отсюда на цыпочках, обозначить свое присутствие или и дальше наблюдать, как этот поезд не просто сходит с рельс, а бросается с обрыва.

– Сказала ему, что люблю его. Он ответил, что воспринимает меня только как друга. Я так больше не могу. Нужно жить дальше. Если я хочу ребенка – и боже, я больше всего на свете хочу ребенка, – придется все бросать. Я и так тянула до последнего. Если хочу забеременеть, нужно сделать все в этом году.

Дикси хочет, чтобы папа стал отцом ее ребенка. Значит, у папы будет сын, который младше его внука. А у меня появится еще один брат. Хотя, судя по ужасу, который я заметил на его лице, когда приехал, рассылать приглашения на вечеринку в преддверии рождения ребенка пока не стоит. Ну да, это еще мягко сказано.

Мне на телефон приходит сообщение, разоблачая мое прикрытие. Дикси оборачивается, открыв рот от удивления.

– Эм, Брук, я тебе перезвоню. – Она вешает трубку и спешно встает. Я проверяю сообщения на случай, если мне написала Бейли. Хотя знаю, что сегодня слишком паршивый день для хороших новостей.

Талия: Уже все уладил со своей подружкой?

Я снова смотрю на Дикси и поднимаю руку.

– Все нормально. Я… – Ничего не слышал? Бред. Она знает, что я находился здесь на протяжении всего разговора. Поэтому я говорю: – Я знаю, каково это. Я президент Клуба безответной любви, помнишь?

Дикси громко всхлипывает и принимается собирать тарелки с едой.

– Извини! Я сейчас все уберу и не буду тебе мешать.

– Нет. Можешь остаться и поесть. – Да что я такое несу? С чего она захочет сидеть здесь и томиться от разочарования и сердечной боли в доме мужчины, который ее только что отверг?

Она делает вдох.

– Я знаю, что не нравлюсь тебе…

Погодите-ка… что?

– Эй, это неправда. – Я хмурюсь. – Ты мне очень нравишься.

– Я тебя не виню. Знаю, что могу порой раздражать и вмешиваюсь в твои дела…

– Да, вмешиваешься. И папа тоже. И Бейли. Найт. Джейми. Вон. Грим. Почти все, кому на меня не плевать. Я все равно их люблю. Слушай, какая разница, что я говорю? Я угрюмый подросток. Мы ни черта не знаем. Ваша задача – нас воспитывать.

Дикси шмыгает носом, смеется и плачет одновременно. На ее лице отражается водоворот эмоций.

– Что ж… если хочешь есть…

– Я всегда хочу есть. Давай я позвоню Найту. Уверен, он тоже проголодался.

На ее лице мелькает выражение неподдельного ужаса. Одно дело, я в курсе, что она имеет виды на папу, но Дикси не знает наверняка, как это воспримет Найт. Я подхожу к ней и дотрагиваюсь до ее локтя.

– Найт знает, что ты влюблена в папу.

– Откуда? – В ее покрасневших глазах вспыхивает тревога. – Ты ему рассказал?

– Эм, нет. – Я многозначительно на нее смотрю. – Ты не слишком-то это скрываешь. Смотришь на него таким взглядом, будто он нашел лекарство от сучизма.

– Думаю, он смог бы. Ради твоей мамы. – В ее голосе слышится разочарование.

Я печально улыбаюсь.

– Наверное. Но поскольку ее больше нет…

Она поднимает взгляд с несчастным, но в то же время полным надежды видом.

Я улыбаюсь.

– Пора придумать план Д.

* * *

Два часа спустя Дикси уже и след простыл. Мы с Найтом обняли ее, утешили и сказали, что она красивая. Теперь мы с братом сидим во второй гостиной, попивая пиво (Найт – безалкогольное), и спорим о том, кто сексуальнее – Ясмит Блит или Тиффани Тиссен (вы удивитесь, узнав, что на самом деле это две разные телки). Хлопает парадная дверь, и в комнату входит папа с таким видом, будто пробежал чертов марафон в своем костюме-тройке от Armani. В общем и целом, как видите, я живу в совершенно нормальной семье.

– Ты ходил на пробежку в рабочем костюме? – Найт фыркает в бутылку с пивом.

– Да, – невозмутимо отвечает папа, опускаясь в кресло и убирая влажные волосы со лба. – Именно.

– Супер! – радостно восклицает Найт. – Ничуть не странно.

– Нам нужно поговорить. – Я ставлю бутылку на стол.

Папа переводит хмурый взгляд с меня на брата.

– Почему у меня такое чувство, что я сейчас огребу от двух людей, чьи кредитки погашаю?

– Потому что так и есть, – говорю я в тот же миг, когда Найт выставляет палец:

– Ну это вранье, па. Я финансово независим.

– Только потому, что на Таймс-сквер висит рекламный щит, на котором ты красуешься в стрингах с эрекцией в высоком разрешении, – напоминаю я старшему брату.

– Брось. – Найт запрокидывает голову и заходится хриплым смехом. – Он встал на половину, не больше.

Папа обращается к Найту.

– Уже закончил лизать себе яйца?

Найт мечтательно вздыхает.

– Если бы. Сколько бы занятий йогой я ни посещал с Луной, мне это никак не удается. Но можешь представить, какую бы это дало свободу? Бесконечные возможности. И Луна смогла бы выспаться.

Как видите, сыпать ненужной информацией направо и налево – у нас семейное.

Папа щелкает пальцами уже перед нами обоими, раздражаясь все сильнее.

– Соберитесь. Кто-нибудь объяснит мне, почему происходящее походит на посягательство на мою личную жизнь?

Я смотрю на Найта. Возможно, именно ему стоит начать, раз Дикси ему ближе.

– Ты отвратительно обращаешься с моей матерью. – Найт бросает на него невозмутимый, убийственно серьезный взгляд.

Окей. Может, и не ему.

– Следи за языком, сынок. – Папино лицо приобретает сердитое выражение. Теперь он не озадачен, он в ярости. – Я дал твоей матери все. Пожертв…

Найт перебивает его:

– Не с мамой, которая мама. А с моей родной матерью.

Папа смотрит на него, как на сумасшедшего.

– Чего?

– Когда ты убежал, я подслушал, как Дикси говорила по телефону. – Я подаюсь вперед.

– Я не убе…

– Даже не начинай, пап. – Найт поднимает ладони, качая головой. – Ты выглядишь, как тот до смешного фотогеничный марафонец из мема. Разве что не источаешь внутренний свет. С тех пор как умерла мама, от тебя исходит аура сухого цемента.

– Ну спасибо. – Папа с прищуром на него смотрит.

– Слушай. – Я издаю вздох. – Она влюблена в тебя. Не нужно быть гением, чтобы это понять. Она хочет ребенка, и ей… сколько? Сорок два? Сорок четыре?

– Тридцать восемь. – Папа ерзает в кресле, как школьник, который вляпался в неприятности. – У нее еще есть время.

– Да, но, похоже, ты мастерски побуждаешь ее понапрасну тратить его на тебя. – Найт встает и подходит к отцу. Папа вскакивает на ноги. Теперь они стоят почти лицом к лицу. Выглядит это слишком уж агрессивно, и я понимаю, что Найту правда очень нравится Дикси. Возможно, он даже ее любит. Да и папа тоже. В своей неромантичной манере.

Найт поднимает руку. Отец даже не вздрагивает. Я делаю резкий вдох, но брат просто смахивает ворсинку с папиного пиджака.

– Пап, не поступай, как придурок, – говорит он спокойным, тихим голосом. – Она хочет, чтобы вы жили долго и счастливо, а ты даже не уверен, способен ли быть с кем-то после мамы. Либо наберись мужества и дай ей то, чего она хочет, либо отпусти. Скажи ей прямо, что у нее нет шансов. Между вами никогда ничего не будет. Ты когда-нибудь ей это говорил?

Судя по тому, как у папы дергается мускул на челюсти, вижу, что ответ отрицательный. Он никогда не отвергал Дикси прямо. Просто держал на расстоянии вытянутой руки. Найт продолжает.

– Не давай ей ложную надежду только потому, что тебе приятно, когда есть с кем пойти на благотворительные мероприятия и ужины. Или решайся нырнуть, или уходи из бассейна. Изредка плещась на мелководье, ты вредишь вам обоим. Перестань тратить ее время. Она и так за свою жизнь многое упустила.

Я еще никогда не видел, чтобы Найт так вступался за Дикси. Это даже трогательно. Внезапно меня переполняет безумная ревность, потому что у него осталась хотя бы какая-то мать.

Папа потирает подбородок, потупившись в пол.

– Не буду я ни на что решаться.

Теперь мой черед вскочить с места.

– Мама взяла с тебя обещание, что ты будешь жить дальше.

– Но вот никто не дотягивает, – рявкает папа, бешено переводя взгляд с меня на Найта, будто мы устроили ему засаду.

И тут до меня доходит. Ему одиноко. Одиноко среди людей. На работе, на вечеринках, в отпусках. Его родственной души больше нет. Для него единственный проблеск нормальной жизни – моя игра в футбол. Все то, что связывает его с их с мамой прошлым. Со старыми добрыми временами. Вместо привычной злости я чувствую, что мне за него грустно. Он вовсе не хотел душить меня ожиданиями.

– К тому же тебе-то что? – Папа прищуривается. – Ты должен радоваться, что я так сильно люблю твою мать, что не спешу снова окунаться в бассейн любовных связей, собирая все плавающие в нем венерические болячки. – Нам правда пора завязывать с аналогиями с бассейном.

– Любил, – тихо поправляю я. – Любил, пап. Мамы больше нет.

– Прошло четыре года. – Глаза Найта блестят от слез. – Мы ужасно по ней скучаем, пап. Правда. Но целью ее жизни было сделать нас счастливыми. Состоявшимися. Выбрав жизнь вместо скорби, ты не предашь ее, а отдашь дань уважения.

– И твоя любовь к маме никогда не подвергалась сомнению, – добавляю я. – Ты исполнил свой долг. Мы хотим видеть тебя счастливым. И вообще…

Сейчас самое время рассказать ему о моих надеждах и мечтах. О том, что он им препятствует. В этом году мне не светит поступить в Военно-воздушную академию, но кто знает? Может, получится в следующем.

Найт с отцом склоняют головы набок и пристально на меня смотрят.

– Что? – хором спрашивают они. Найт взглядом так и говорит мне: не смей, черт возьми.

Но я устал жить ради других.

– Пап, допуская, чтобы твое счастье зависело только от чего-то одного, ты тем самым здорово на нас давишь. Ну, на меня. Я… ненавижу футбол.

Он не сводит с меня глаз, но ничего не говорит. Думаю, он знает. Возможно, и правда обращал внимание в последние дни.

– Терпеть не могу. Как игру. Как само понятие. Как чертово увлечение. И вообще… – Я потираю затылок. – Британцы правы. Сокер – вот это футбол. А наш футбол это… гандбол, видимо?

– Очень захватывающе, – бубнит Найт.

Папа смотрит на меня так, словно я объявил, что влюблен в кухонную раковину, и мы с ней хотим тайно сбежать в Вегас.

– Он мне никогда не нравился, – продолжаю я. – Ну да, в начальной и средней школе было неплохо, и футбол сплачивал нашу семью, поэтому я не возражал. Но когда пошла речь о серьезной игре… ну, я продолжал, потому как знал, что тебя это радовало. Что ты любил приходить на матчи и мечтал, что однажды меня отберут в профессиональную команду.

От выражения его лица становится дурно. Он убит горем. В ужасе.

– Слушай. – Найт встает между нами, пытаясь разрядить обстановку смешком. – Ведь не велика беда, правда. Лев просто говорит…

– Чушь. – Папа вырывается из рук Найта и шагает ко мне. Он словно в трансе. – Ты это серьезно, Лев? Ты правда играл в футбол из-за меня? А то на днях Бейли сказала мне, что я подрезаю тебе крылья, но я решил, что она просто… – Он облизывает губы. – Преувеличивает.

Она не преувеличивала. Она попала в яблочко. Папа верил, во что хотел верить.

Я беспомощно пожимаю плечами, разглядывая свои носки.

– Я люблю тебя. Я хотел, чтобы ты был счастлив. Футбол приносил тебе счастье.

– Черт, и как далеко ты собирался зайти? – Он запускает пальцы в волосы.

Я задумываюсь об этом на мгновение, а потом иду в свою спальню. Когда возвращаюсь в гостиную, папа и Найт так и стоят на тех же местах. Я протягиваю отцу письма о зачислении, перевязанные резинкой. Он снимает ее и просматривает все.

– Техасский христианский университет. Мичиганский. Университет штата Огайо. Южной Каролины. Охренеть…

Найт поворачивает голову и в ужасе смотрит на меня. Я чувствую себя обманщиком. И редкостным дураком. О чем Бог только думал, даруя мне этот талант? Лучше бы отдал его Митчеллу Шварцу.

Папа сминает письма в кулаке. В его глазах стоят слезы.

– Будь Рози здесь, она бы меня убила. Что же я наделал?

– Мамы здесь нет, так что я сохраню твой секрет. – Я шагаю к нему. Не стану делать вид, что все прекрасно, но и вести себя по-свински тоже ни к чему. – Но насчет Найта не уверен. У него длинный язык, может разболтать новости. – Я киваю на брата. Мы все посмеиваемся. – Самое главное, что я перестал преследовать чужие мечты. Пора воплощать свои. Я стану военным летчиком.

Папа молча заключает меня в объятия. В те самые, к которым подключает все свои мышцы, в том числе ту, что бьется в груди. Ту, что говорит: «прости меня» и «я люблю тебя», и «я все исправлю, вот увидишь». Я этого не жду, но чувствую, словно с моей спины свалилось шесть тонн мертвого груза. Папа обнимает меня так крепко, что плечом едва не перекрывает доступ кислорода.

– Даю тебе свое благословение, сынок.

Когда мы отстраняемся, он пальцем смахивает с моей щеки одинокую слезу. Мне даже не стыдно. Мальчики не плачут, а мужчины плачут. По крайней мере, хорошие.

– Тренер в курсе? – Папа пальцами приглаживает мои волосы. От старых привычек трудно избавиться.

Я киваю.

– Я оставил пост капитана.

– И что чувствуешь по этому поводу?

Его вопрос заставляет меня задуматься, ведь я не привык, чтобы меня спрашивали о моих чувствах в отношении футбола. Только просили стараться изо всех сил и пробиваться вперед.

– Чувствую… что все сделал правильно.

Папа делает глубокий вдох.

– Настал конец целой эпохи.

– Скорее уж ошибки, – тихо говорю я. Мы улыбаемся друг другу.

Он закатывает глаза. При всей его поддержке еще слишком рано шутить на тему Единственного Настоящего Спорта. Но даже самый сердитый взгляд не может скрыть гордость, затаившуюся в его легкой улыбке. Пускай я не осуществлю его мечту, зато, по крайней мере, наконец-то показал, что способен отстоять то, во что верю. Возможно, именно этого он и хотел.

– Простите, что прерываю это достойное Оскара выступление, – манерно тянет Найт, переводя взгляд с одного на другого. Я бы разозлился, если бы не увидел облегчение на его лице. – Но, может, вернемся к первоначальной теме?

– О твоей рекламе эрекции? – подмигиваю я.

– Тома Форда, – поправляет Найт. – И повторяю: он встал от силы наполовину.

Папа хлопает его по спине.

– Ничего страшного, что ты слегка возбудился, сынок.

– Что ты намерен делать в отношении Дикси? – рычит Найт.

Папа сникает.

– Еще не решил.

– Ну тогда реши до следующей недели, иначе сам велю ей прекратить с тобой общение, – предостерегает Найт. Я ему верю. Если кто и может продемонстрировать преданность Дикси, так это он. – У тебя одна неделя, пап. Не больше.

Он кивает с серьезным видом. Папа берет письма о зачислении.

– Может, сожжем их на заднем дворе?

– КАК ТЫ ДОГАДАЛСЯ?! – смеюсь я, потому что сам хотел сделать это каждый раз, когда их присылали по почте.

Папа заключает мою голову в захват рукой и взъерошивает мне волосы по пути на улицу.

– В нашем переулке сжигание всякого хлама считается активным отдыхом. Спроси дядю Вишеса.

* * *

В тот же вечер я заявляюсь к Гриму на порог, чувствуя, как в горле встал ком от нервов. Он живет в особняке в испанском колониальном стиле с пальмами, овальным изогнутым бассейном и всем таким прочим. Стучу в дверь. Через несколько секунд открывает его мама в костюме от Hermes и со слегка недовольным видом. Она выглядит предельно серьезной, и я в очередной раз вспоминаю, как сильно семья давит на Грима, принуждая возглавить семейный бизнес.

– Миссис Квон. – Я улыбаюсь и киваю ей. – Грим дома?

Она быстро окидывает меня взглядом с ног до головы.

– А что, он тебя не ждет?

– Нет, – признаюсь я. – Честно говоря, сомневаюсь, что он вообще хочет меня видеть. Именно поэтому я и пришел.

– Странная логика. Давай я спрошу, принимает ли он гостей. – Она захлопывает дверь у меня перед носом, и я, не сдержавшись, издаю смешок. Неудивительно, что он такой жесткий. У него это в генах.

Почему-то я знаю, что он согласится со мной увидеться. Грим не склонен увиливать и, даже если у нас бывают разногласия, всегда открыто встречает вызов. Именно поэтому он полноправный обладатель титула капитана. Дверь открывается. На этот раз передо мной стоит Грим в толстовке от No Fear и в спортивных штанах с цветными разводами, будто на дворе 90-е. Он хмуро на меня смотрит.

– Мне казалось, я уже вынес мусор.

– Приятель, – я примирительно выставляю ладони. – Можно на пару слов?

– Если честно, я хочу услышать только одно. – Он скрещивает руки на груди. – И ты знаешь какое.

– Прости. – Слово легко слетает с языка. Я всегда понимаю, если облажался, а с Гримом точно все испортил. – Я поставил свое эго превыше твоего счастья, а это очень паршиво по отношению к лучшему другу. Я так стремился быть лучшим, что от моих принципов ничего не осталось. Я знал, как сильно тебе была нужна эта победа, чтобы вырваться из власти семьи, но все равно поступил неправильно.

– Тогда зачем ты это сделал? – Грим прищуривается. Он не спустит мне все с рук. Не сейчас. Черт, он даже не предложил мне войти. – Почему подверг меня всей этой хрени?

Я шумно выдыхаю.

– Потому что хотел осчастливить отца и брата. Их одобрение было для меня важнее собственных мечтаний. Занимать пост капитана футбольной команды Школы Всех Святых – наша семейная традиция, и я не хотел ее нарушать. Но, как оказалось, из-за нее сам пошел на дно, – провожу рукой по голове, глядя под ноги. – Я сделал это, чтобы угодить другим, а в итоге принес одни несчастья. Нам с тобой в том числе.

Грим втягивает воздух сквозь зубы, обдумывая мои слова.

– Что ж, тебе придется это компенсировать.

Я смотрю на него, нахмурив брови.

– Как?

– Для начала не облажайся в ситуации с Бейли. Ты знаешь, что должен все исправить.

– Уже этим занимаюсь, – киваю я.

Грим закатывает глаза.

– Хочешь зайти?

– Не могу, – говорю я. – Нужно решать неотложные проблемы.

– Ну, – ухмыляется Грим, – считай, что мою решил.