Порочный ангел

Глава 27. Бейли

Я вырезаю на коже голубка разделочным ножом, который стащила на кухне.

Если мама когда-нибудь об этом узнает, то слетит с катушек. Но ее здесь нет, и она не может меня отругать. Я сейчас в убежище своей студии. Наедине с моими демонами.

Из свежего шрама на коже сочится кровь. Я решила сделать эту самодельную татуировку именно на бедре, чтобы спрятать ее от посторонних глаз. Я наношу себе повреждения не только потому, что застукала Льва, когда он обнимал Талию, словно драгоценное редкое создание. Но и потому, что травмы причиняют такую боль, что на глаза наворачиваются слезы. Эндорфины помогают притупить боль от травм. К тому же в последнее время жизнь – сплошная череда маленьких прорывов со Львом, грубо сшитых вместе разочарованием.

Мне бы сейчас не помешали какие-нибудь обезболивающие или антидепрессант, чтобы притупить боль. Удушающую тревогу. Но Лев смыл их все в унитаз. Сволочь.

Оставшись довольной своей работой – голубок получился маленьким, совсем крохотным и красным, – я бросаю окровавленный нож на пол. Беру телефон и просматриваю вчерашние сообщения Льва.

Лев: Все не так, как ты думаешь. Между мной и Талией.

Лев: Я могу объяснить.

Лев: Сейчас же еду к тебе.

Лев: Твой отец сказал, что ты поехала в фонд Goodwill. Я искал тебя там, но не смог найти.

Лев: Прости. Погряз в домашнем эпизоде шоу доктора Фила^[30]. Я под твоим окном. Бросаю камешки.

Лев: ЛАДНО. БРОСАЮ БУЛЫЖНИКИ. Не говори, что не слышишь.

Лев: Хорошо. Завтра попробую еще раз. Просто хочу прояснить одно: я НЕ с Талией. Ты моя единственная. Моя любимая. Навсегда.

Лев: <3

Лев: (Это было мое сердце, а не член. Хотя и то и другое в твоем распоряжении.)

Лев: Для сравнения, вот мой член: <<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<3

Но завтра уже настало, а от Льва никаких вестей. Я пришла сюда несколько часов назад, чтобы позаниматься, но мне уже почти плевать на все. На Джульярд. На отношения со Львом. Жажда успеха прошла. Ей на смену пришла пустота.

Раздается звонок в дверь. Я остаюсь лежать на полу, раскинув руки и ноги в стороны и уставившись в потолок. Лев не стал бы даже стучать. Он любитель врываться без предупреждения – мое сердце может это подтвердить.

Я закрываю глаза. Слеза стекает по щеке прямо в ухо. Я могу втайне признаться себе, что у меня все плохо. Лучше мне не становится. Я отнюдь не на высоте. У меня нет плана. Возможно, я наконец достигла самого дна. Потому что сейчас чувствую, словно меня припечатали к твердой неровной поверхности.

В мое убежище проникает веселый пронзительный голос.

– Здравствуйте, миссис Фоллоуил! А Бейли дома? Я решила ее проведать!

Талия.

Я вскакиваю на ноги и мчусь по лестнице в гостиную. Ей нельзя сюда спускаться. Не знаю точно, что происходит между ней и Львом, но уверена, что ее версия событий не пойдет на пользу ни моему психическому состоянию, ни способности воздерживаться от наркотиков. К тому же именно она вчера позвонила мне и велела приехать в Школу Всех Святых под тем предлогом, что мы якобы будем тренироваться в школьном спортзале. Стоило догадаться, что это ловушка. Задним умом все крепки.

Я уже на середине лестницы, когда вдруг слышу, как две пары ног топают по дереву. Передо мной показывается Талия, мама стоит прямо за ней. Талия улыбается, как кошка, слопавшая канарейку. Или, в моем случае, горлицу. Впервые за долгое время она не выглядит, как точная моя копия. Вид у нее бледный, под глазами темные круги.

– Боже мой, Бейлз! Где ты вчера была? Я думала, мы позанимаемся вместе! – Она хлопает меня по плечу, причмокивая губами в поцелуе возле щек. Мама пристально за нами наблюдает. Ее датчик вранья, наверное, сигналит так громко, что она скоро оглохнет.

– Милая, ты принимаешь гостей? Талия очень решительно настаивала, что ты ее ждешь. – У мамы такой вид, словно она готова кого-нибудь прирезать. К слову, о порезах: ей ни в коем случае нельзя заходить в мою студию, иначе увидит, что та похожа на место преступления. Тьфу.

– Сейчас неподходящее время. – Я выдавливаю улыбку. – Я тебе потом перезвоню, хорошо?

– Может, проводишь Талию наверх? – предлагает мама. – А я пока пойду в студию и уберу пустые бутылки из-под воды…

– Нет! – взвизгиваю я. – Тебе туда нельзя.

Мамино лицо напрягается.

– Почему?

Потому что, видимо, когда не могу расслабиться, я падаю так низко, что мне приходится наносить себе повреждения.

– Я сама выброшу их сегодня в контейнер для переработки. Неправильно, что ты должна этим заниматься.

– Не глупи. – Мама сжимает мою руку. – Мне совсем не трудно. Ты вчера убрала весь дом.

Она проскальзывает мимо меня, но лучше уж пусть это увидит Талия, а не мама. Мне нужно ей помешать, а потому я внезапно выпаливаю:

– Нам с Талией сейчас нужно тренироваться.

Мама поворачивает голову и рассматривает наряд Талии: туфли на пятисантиметровых каблуках, юбка, едва прикрывающая интимные места, и кофта, которую папа любит называть «топчик»: топ-лифчик. Мама готова возразить, но тут Талия скидывает с плеч рюкзак и показывает его.

– Одежда для тренировки у меня в рюкзаке.

– Сначала я должна проверить, нет ли там наркотиков, – невозмутимо говорит мама. Я сейчас умру от унижения.

Талия бросает рюкзак маме в руки с совершенно беззаботным видом.

– Прошу, миссис Фоллоуил.

Мама переворачивает рюкзак вверх дном и тщательно просматривает каждый предмет. Перебирает учебники, упаковку тампонов и целый ворох фруктовых бальзамов для губ. Наконец, мама делает глубокий вдох и кивает. Уходит обратно наверх, и я неохотно веду Талию в балетную студию.

Закрыв дверь, Талия прислоняется к ней спиной с коварным блеском в глазах. Я не думаю, что она правда злая. Очень немногие люди таковы по своей природе. Обычно они не заходятся злобным смехом, покручивая тонкие усики, при виде чужих страданий. Но некоторые люди не имеют границ и почти не способны к здравым суждениям, и мне кажется, что Талия как раз из такой категории.

– Чего ты хочешь? – Я поднимаю окровавленный нож и начисто вытираю его краем рубашки.

Талия озирается.

– Во-первых, что здесь, черт возьми, произошло? Почему на полу кровь?

– Критические дни нагрянули, – бормочу я, взяв рулон бумажных полотенец, который держу здесь, чтобы вытирать пот с пола, и отмываю его. – Повторю вопрос: зачем ты пришла?

Талия отталкивается от двери.

– Мы же вчера не потренировались, как планировали, глупышка! Почему ты так резко ушла?

– Ты знаешь почему. – Я бросаю грязные бумажные полотенца в мусорное ведро. Металлический запах крови витает в воздухе, покалывая на языке.

– Не все такие мозговитые, куколка. Выкладывай.

– Ты хотела, чтобы я застукала тебя со Львом.

– Как ты можешь застукать меня с моим же парнем? – в шоке ахает она. Мне попадались фэнтези-романы более убедительные, чем эта девчонка. – Что с того, что между нами проскочила искра? Мы тебя не заметили.

– Вы все еще вместе? – с трудом произношу я. Она встает в паре метров от меня, оглядывая с ног до головы. Я знаю, что выгляжу ужасно.

И вдруг жалею, что вообще спросила.

Невинное выражение ее лица сменяется восторженной, потрясенной улыбкой, и мое сердце ухает еще ниже.

– Он не поговорил с тобой? Ох. Конечно, мы вместе. – Она стремительно подходит ко мне и обнимает. – И все благодаря тебе. Твоя дружба и советы очень мне помогли.

Я напрягаюсь в ее объятиях. Сердце колотится, как безумное. Я хочу положить этому конец.

Правда хлещет из моего рта, словно кровь из раны.

– Мы с ним переспали в субботу.

Теперь черед Талии застыть как соляной столб.

– Что? – спрашивает она еле слышно.

Я киваю, уткнувшись в ее волосы.

– Я говорю это не для того, чтобы тебя ранить, клянусь. Но либо ты лжешь о том, что вы все еще вместе, либо он тебе изменяет. В любом случае ты заслуживаешь знать правду.

Талия отстраняется от меня, словно обжегшись.

– Конечно, между нами не все идеально, но мы над этим работаем. Особенно сейчас, после случившегося.

– А что случилось? – В горле пересыхает. Ее духи – мои духи – касаются губ, их горький вкус взрывается во рту. И в этот момент я понимаю, что больше никогда не буду ими пользоваться. Для меня они испорчены навсегда.

– Он не сообщил тебе хорошую новость? – Талия хлопает ресницами. – Я не пойду в колледж. Поеду за ним, куда бы он ни отправился. Мне кажется, он сделает мне предложение.

Весь мир опрокидывается, словно чаша с горячим маслом. Обжигает все мои внутренние органы, превращая их в пепел. Я отшатываюсь. Упираюсь спиной в зеркало. Я оглядываюсь через плечо. Вижу свое лицо в отражении. Обретаю силу. И вспоминаю, кто я такая.

Слова слетают с моих губ, словно по собственной воле:

– Ты врешь.

Ее безмятежная улыбка становится шире. Мне дурно.

– Ой, понимаю, новость шокирующая. Так неожиданно! Но в ваших семьях ведь все рано вступают в брак?

Да. С теми, кого любят. А Лев не влюблен в Талию.

Отвернувшись, я поднимаю свой телефон с пола и ищу его имя в списке контактов.

– Что ты делаешь? – В ее голосе слышится паника.

– Пишу ему, чтобы спросить, правда ли вы все еще вместе.

– П-положи телефон, психичка.

Вместо этого я нажимаю кнопку отправки. Пошла она. До сих пор мной было легко манипулировать, потому что у меня в голове бардак, но мне ясно одно: все это время Талия вела свою игру.

Она набрасывается на меня, выхватывая телефон у меня из рук, и кидает его через весь зал. Тот попадает в зеркало, которое разбивается с громким треском. Большой кусок стекла падает на пол прямо на мой телефон. Талия хватает меня за плечо и толкает на гору битого стекла. Она порывается меня покалечить. Инстинкт выживания срабатывает в полную силу, и, подняв руки, я отталкиваю ее прочь. Она пытается схватить меня за кофту, но я уклоняюсь и бегу к двери. Однако она оказывается быстрее. Добегает первой, преграждая мне путь.

Я готова позвать родителей, но она зажимает мне рот рукой, глядя безумным взглядом.

– Если хочешь выбраться отсюда живой, лучше не кричи, Бейли. – Она медленно убирает ладонь от моего рта.

Я в ужасе смотрю на нее. Ее глаза полны слез. Она вся дрожит в своем откровенном наряде.

– Отпусти его.

– Что? – фыркаю я. – Это не я в него вцепилась, Талия. Он не моя собственность.

– Хватит быть такой жадной. – Она срывается на визг. – Вокруг тебя полно богатых красивых парней. Все они могут сделать тебя счастливой. Я знаю только одного. У меня есть шанс только с одним. Ты мне все портишь.

Так вот в чем дело? Она хочет обеспечить себе безбедное будущее? Я не обесцениваю бедность и тяготы, но Лев – не просто какой-то источник денег. Он весь мой мир.

Я качаю головой.

– Не могу, Талия. Я буду бороться за него изо всех сил.

– Как мне повезло, что сил у тебя не так много, – злобно цедит она.

Талия с рычанием хватается за мой браслет с голубком и срывает его с запястья. Порванный потертый шнурок валяется между нами на полу, она нанесла смертельный удар одним выстрелом. Я со вздохом падаю на колени, выискивая подвеску среди осколков. Сердце громко стучит в ушах. Где она?

– Ты избалованная принцесса, – упрекает Талия, стоя надо мной. Стекло хрустит под ее ногами, пока я пытаюсь найти невысказанное признание в любви, подаренное мне Львом. – Неудивительно, что ты вечно была идеальной. Нетрудно такой быть, когда весь мир у твоих ног. А как только столкнулась с реальной жизнью, так сразу расклеилась. Взгляни на себя. – У нее вырывается холодный смешок. – Тощее, покрытое синяками нечто. То, что Лев запутался, не значит, что он не поймет, что совершил ошибку. Мы снова будем вместе.

– Господи. – Я издаю тяжелый вздох. – Да ты не в себе, если правда в это веришь. Лев бы никогда в тебя не влюбился, и неважно, присутствую я в его жизни или нет. Он добрый. Умный и не ограниченный. Ваши души – как масло и вода. Сколько ни смешивай, все равно ничего не выйдет.

Талия стоит надо мной, глядя с презрением.

– Посмотри на меня, Бейли.

Я смотрю. И тогда замечаю подвеску, болтающуюся между ее пальцев.

– Нашим душам и не нужно сочетаться. Любовь – это сказка, которую впаривают привилегированным идиотам, а вы лопаете и просите добавки. Единственное, что должно сочетаться, так это его член с дыркой у меня между ног, и у нас нет проблем по этой части. – Она заходится маниакальным смехом.

Я встаю, пока она не успела меня ударить, хотя, по сути, именно это Талия и делает: бьет лежачего.

– К тому же, раз теперь у меня есть вот это, возможно, я смогу убедить Льва, что я – его настоящая любовь. – Она с ухмылкой прижимает подвеску к груди. – Совсем как туфелька Золушки…

– Ты чокнутая, – шепотом произношу я.

– Нет, просто ты медленно улавливаешь сюжет. Наверное, в каждой хорошей истории нужен злодей. – Талия кривит губы в неприглядной улыбке. – И я злодейка в твоей.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я, хотя сама знаю ответ. Почему мы делаем то, что не должны? От боли. От отчаяния. От злости.

Похоже, мой вопрос приводит Талию в чувство, и она отвечает со всей серьезностью:

– Я тоже хотела сказку, и когда ты уехала на Восточное побережье, подумала, что смогу ее обрести. Я хотела романтики. Признаний в любви и поцелуев в шею. Хотела гламурной жизни, дорогих машин и отпусков круглый год. Я наблюдала со стороны, замечая, что Коулы, Фоллоуилы, Рексроты и Спенсеры – все вступили в брак в юном возрасте. Причем удачно. Вы все кажетесь такими счастливыми, такими везучими. Я тоже так хотела. Сотворить собственную судьбу. Лев необыкновенный. А ты? На редкость заурядна.

– Заурядный и необыкновенный не антонимы, Талия, – печально возражаю я. – Они прекрасно сосуществуют. Не бывает красоты без уродства. Любви без ненависти. Радуги без дождя. В том, чтобы быть особенным, нет ничего особенного. Наше величие складывается из того, что нам подвластно. Из выбора, который мы делаем. А ты? – Я качаю головой. – Ты плохой человек. Лев никогда бы тебя не полюбил.

Талия смотрит по сторонам, словно ищет скрытые камеры. Кожа покрывается мурашками от ужасного предчувствия. Она замыслила что-то плохое.

Талия сует руку себе в лифчик. Достает что-то и кидает мне в руки. Я инстинктивно ловлю и сжимаю в кулаке. Чувствую, что это, даже не раскрывая ладони.

Таблетки.

Спокойствие.

Все это в маленьком прозрачном квадратном пакетике.

Блаженство.

Я сую их обратно ей в грудь.

– Нет. Я завязала.

– Тебе это необходимо, – настаивает она.

Кто-то громко колотит в дверь подвала. Сквозь щель доносится мамин голос.

– Я слышала грохот. Все хорошо?

Мы с Талией сходимся в поединке взглядов, но она больше не кажется мне такой уж опасной. Я бросаю пакетик с таблетками на пол. Он лежит возле наших ног. Мое тело каждой клеточкой хочет наклониться и поднять его. Но я не могу. Я хочу исправиться. Вылечиться. Поэтому напоминаю себе обо всех людях, которых не могу разочаровать. Родителей. Дарью. Льва. Саму себя.

– Бейли? Бейли, ответь мне! – Мама стучит громче.

– Возьми их, – цедит Талия, злобно прищурившись. – У тебя не будет другой возможности. Завтра Сидни уезжает из города. Давай.

– Мам! – Мне требуются все силы, чтобы отвернуться и распахнуть дверь. Я падаю в мамины объятия и плачу, плачу, плачу. Я вся в осколках стекла, крови и демонах.

– Тебе лучше уйти, – резко бросает она Талии, обхватывая мою голову ладонями. Я сейчас чувствую себя самым хрупким созданием в мире. Разорванной в клочья шелковой бумагой.

Талия подбирает свои вещи и спешно уходит. Мама не спрашивает меня о зеркале.

О крови.

О моем состоянии.

Просто целует меня в макушку и повторяет:

– Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

И в этот миг, в объятиях матери, которая любит меня беззаветно, я понимаю, что такое истинное богатство.

* * *

Мама отправляет меня принять душ. Возможно потому, что я выгляжу, как в сцене из фильма «Кэрри» после эпизода с ведром^[31]. В кои-то веки я не спорю. Сижу, свернувшись калачиком, под душем, позволяя струям воды хлестать по тонкой коже. Услышав, как внизу открывается дверь, и Лев дает о себе знать, я издаю горький смешок. Конечно, он пришел, когда я занята. Но на сей раз он говорит, что подождет. Я закрываю кран, дрожа, сижу голая в душевой кабинке и слушаю обрывки его разговора с моими родителями.

– …никуда не поедет. Прижать вашу дочь труднее, чем президента.

– А когда это ты пытался прижать президента? – непринужденно интересуется папа. – Ты в курсе, что его адрес – общедоступная информация?

– Она сегодня не в лучшем состоянии, – тихо сообщает мама.

– Стала бы, если бы легла в реабилитационную клинику, – перебивает папа. – Ребенок весит килограммов сорок пять. Она бомба замедленного действия.

Нет, неправда. Я хмурюсь и подхожу к зеркалу, чтобы хорошенько себя рассмотреть. И тогда вижу, что, возможно, и правда вешу меньше сорока пяти килограммов. Щеки впали, кожа бледная, и под ней отчетливо проступает каждая косточка.

– И что ты предлагаешь? Выгнать ее из дома? – рявкает мама. Они с папой никогда не ссорятся, поэтому, конечно же, меня вновь охватывает чувство вины. С тех пор как вернулась из Джульярда, я приношу одни проблемы и страдания. Я сделала родителей несчастными. Разрушила жизнь Льва. Причинила Дарье боль и огорчения.

– Да, если ее трезвость под угрозой, – выпаливает Лев. Не знаю, на кого злюсь, но я закипаю от ярости. Может, на него за то, что выдал меня, или на саму себя за такое грандиозное грехопадение. Или на весь мир, который на протяжении восемнадцати лет заставлял меня верить, что все будет хорошо, чтобы потом я меньше чем за год потерпела крах вне безопасных стен родительского дома.

Ну все. Сейчас спущусь и выскажу им прямо в лицо, что отказалась сегодня от наркотиков, когда Талия пыталась мне их всучить.

Я выхожу из душа и накидываю халат. Кожа стала ледяной, и я вся дрожу. Споры внизу не стихают, а мой взгляд вдруг задерживается на бедренной кости. Вырезанный на ней голубок немного зажил, поврежденная кожа бугрится. Я провожу по ней пальцем и содрогаюсь. Налетает порыв ветра. Будто окно открылось, но оно закрыто. Это настоящее безумие, но я чувствую, будто что-то происходит. Как будто Рози здесь.

– Откуда сквозняк? – спрашивает Лев внизу.

Я поджимаю губы, борясь со слезами.

– Спасибо, Рози, – шепотом произношу я.

Вот он, проблеск надежды в бескрайней тьме, в которой я тону. Капля надежды на то, что Рози наблюдает за нами, и, возможно, придумала отличный план, как нас всех спасти.

– Какой сквозняк? – спрашивает папа. Я одеваюсь, выхожу из ванной в свою комнату и слушаю их разговор. – В общем, мне не комфортно отправлять ее обратно в Джульярд, пока она не пройдет какую-нибудь реабилитационную программу. Она стала пропускать встречи группы поддержки.

– Что ж, к счастью или нет, о Джульярде можно больше не беспокоиться, – решительно сообщает мама.

Мое сердце разбивается вдребезги. Я не могу пошевелиться.

Я.

Не могу.

Дышать.

– О чем ты? – Лев озвучивает мои мысли. Наступает тишина, долгая, всеобъемлющая. Маркс, скажите что-нибудь. Кто-нибудь. Хоть что-то.

– Вчера пришло письмо, – наконец вздыхает мама. – Я спрятала его от Бейли. Знаю, это ужасно, ведь оно адресовано ей. Но я не могла рисковать, что она узнает…

– Что в письме, Мэл? – настойчиво спрашивает папа.

– Она не вернется. – Мамин голос срывается на полуслове. – В Джульярде очень строгая политика в отношении наркотиков. Они очень щепетильны в этом вопросе. Случившееся с Бейли ни для кого не секрет и выглядело ужасно в глазах общественности. К тому же в школе хотят, чтобы она поправилась. Не готовы рисковать из-за нее, и, честно говоря, я их не виню. – Наступает пауза, после которой она констатирует неизбежное: – Бейли не вернется в Джульярд. Решение приняли за нее. И оно окончательное.

Я падаю на колени, и с губ срывается дикий крик. В горле пересохло, уши заложило от белого шума.

Мечте настал конец.

Ее мечты больше нет.

Моей мечты больше нет.

Какая-то бессмыслица. Мне ведь прислали письмо по электронной почте с предложением пересдать экзамен. Почему передумали? Но потом я вспоминаю, что сказала мама в самолете по пути в Джексон Хоул. Джульярдская школа обычно не сообщает о таком по электронной почте.

Она права – они шлют письма обычной почтой. Но кто-то ведь отправил мне электронное письмо. Просто поддельное. Кто мог побудить меня еще усерднее стремиться к прежней мечте, принимать таблетки?

Талия.

Я беру телефон и снова захожу в почтовое приложение. Конечно же, адрес отправителя выглядит подозрительно. thejulliardschooladmin@yahoo.com. Как же я не обратила внимания? Адрес гребаного Yahoo. И название школы написано с ошибкой.

Это все невнимательность? Я должна была сразу заметить.

Но конечно, это от меня ускользнуло. Я наглоталась таблеток, страдала от боли и так извелась, что не обратила внимания на детали.

Я не заслуживаю места в Джульярде. И Льва тоже не заслуживаю. Я только торможу его. Ему суждено прославиться, а я? Я посредственность. Краем глаза замечаю что-то на своей тумбочке. Таблетки, которые Талия сегодня принесла. Должно быть, пока мама меня успокаивала, она положила их сюда, а потом незаметно выбралась из дома. Они лежат прямо на виду и ждут, когда их примут. Как я могла их не заметить?

Точно так же, как не замечала очень многое в последнюю пару месяцев.

У меня нет Джульярда. Нет будущего. И… давайте признаем, после того, как Талия забрала мою подвеску, возможно, Льва у меня тоже нет. Этот браслет служил нам единственным спасением. Ниточкой, которая связывала нас вместе, даже когда мы были в разлуке и жили каждый своей жизнью на разных побережьях.

А что же эти штуковины на моей тумбочке? Они позволили бы мне отключиться и забыть о том, кто я.

Я даже не иду, а ползу к своей тумбочке. Встаю на колени. Засовываю в рот три таблетки и проглатываю, не запивая. Затем принимаю все оставшиеся. Даже не знаю, что это за таблетки – просто запихиваю их в глотку. Я прислоняюсь к кроватной раме, стыдливо опустив голову, и смотрю в окно.

На голубей, сидящих на дереве.

На солнце, сияющее в небе.

На день, который вполне может стать последним в моей жизни.

Глава 28. Лев

Печальный факт № 75: хотя траурный этикет в Викторианскую эпоху варьировался, вдовы скорбели два с половиной месяца, а вдовцы – три.

– Не сочтите за грубость, но Бейлз, часом, не утонула в душе? – обращаюсь я к Джейми и Мэл. Мы уже сорок минут сидим у них в гостиной и ждем, когда спустится Бейли. Я понимаю, что она девушка, и по негласному общемировому соглашению женщинам позволено принимать душ втрое дольше, чем мужчинам. Но сорок минут – это уже слишком. За это время она могла вымыть голову, сделать модную маску для лица, дважды помастурбировать, вытереться, высушить волосы феном и примерить три разных наряда.

Джейми смотрит в бокал с виски, и я вижу, что он хочет бросить его в стену.

– Мэл?

Мэлоди мотает головой.

– Не хочу, чтобы она думала, что мы ей не доверяем.

– Почему? – спрашивает он. – Так и есть.

– Пойду проведаю ее, – я встаю.

– Конечно, в той же фантазии, где вы оба отправляетесь на вечеринку в особняке Playboy и ныряете с аквалангом вместе с единорогами. – Джейми вскакивает и, опустив руку мне на плечо, толкает обратно на диван.

Я закатываю глаза и беру бутылку воды.

– Я уже видел ее голой.

Он бросает на меня косой взгляд, а потом поднимается по лестнице.

Мэл с улыбкой обращается ко мне.

– А знаешь, сегодня заходила ее подруга Талия. Кажется, они сильно повздорили. Как думаешь, может, она сильно расстроена?

Моя челюсть едва не падает на пол, как вдруг сверху доносится сдавленный вопль Джейми:

– Мэл, иди сюда сейчас же! Вызови скорую! ГОСПОДИ. ТВОЮ МАТЬ!

* * *

Я только притворяюсь живым.

Уверен, мой сердечный ритм сейчас ровный, как пластиковая соломинка. Я не могу трезво мыслить.

Не могу ясно видеть.

Не могу…

– Ты нас всех угробишь, если не будешь следить за дорогой! – орет папа с пассажирского кресла и хлопает меня по груди, заставляя сосредоточиться.

– Черт. Простите. – Я тру глаза.

– Дай я поведу, – велит Найт с заднего сиденья.

– Нет, я справлюсь.

– Ты нарушил все существующие правила дорожного движения и еще несколько, пока не введенных, – замечает папа.

Но нам нужно добраться до больницы. Скорее. Именно туда скорая увезла Бейли, когда Джейми нашел ее без сознания на полу спальни. Я бросился наверх и увидел ее. Увидел все. Как она лежала на ковре бледная, похожая на ангела и мертвая на вид. Посттравматический стресс снес меня, как товарняк. Я старался не смотреть на маму в гробу, а в итоге увидел свою любимую девушке в очень похожем, безжизненном состоянии.

– Черт подери, ты должен успокоиться! – кричит Найт с заднего сиденья моей стремительно мчащейся «Теслы». Ведь от этого всегда есть толк.

Не обращая на него внимания, я поворачиваюсь к папе:

– Можешь позвонить Мэл и спросить, есть ли новости?

Отчасти боюсь, что есть плохие новости, которыми со мной не хотят делиться.

Я пытаюсь напомнить себе, что речь сейчас не обо мне, но чувствую, будто происходящее всецело касается моей бестолковый персоны. Несправедливо, что я должен похоронить свою мать и любовь всей моей жизни с разницей в четыре года. И кажется особенно несправедливым, что упомянутая любовь моей жизни сама в этом виновата.

Папа ставит телефон на громкую связь и бросает на меня взгляд.

– Смотри на дорогу, Леви.

Я обгоняю машины на правой полосе, сигналю, проношусь на красный свет.

Мэл берет трубку, тяжело дыша.

– Дин.

– Есть новости? – Его голос звучит виновато. – Прости за назойливость, но Лев… – Ему не нужно заканчивать фразу.

– Она в реанимации. Ее вводят в медикаментозную кому. Дин, я не могу… Не знаю, смогу ли это пережить. Дважды за два месяца. Я не настолько сильная. Нет.

– Мэл… – У папы срывается голос.

На заднем плане слышно, как Джейми кричит кому-то:

– Это моя дочь, и я хочу, чтобы мне ответили на вопросы, черт подери!

Каким-то чудом мы добираемся до больничной парковки. Я с трудом тащусь по коридорам реанимационного отделения. Папа с Найтом держат меня под руки. Ожидают, что я в любой момент могу упасть в обморок.

Дойдя до конца коридора, где возле закрытой двери стоит пара пластиковых синих стульев, я замечаю на полу Джейми: он спрятал лицо в ладонях, его спина сотрясается.

– Нет! – Я вырываюсь из рук папы и Найта и мчусь к нему. Бросаюсь на пол, хватаю Джейми за плечи, рывком поднимаю и неистово трясу. – Нет, Джейми. Скажи, что это не правда!

Он молчит.

Я все это уже проходил. Трагедии случаются. Каждый день. И, как хозяева моей жизни, они уже убили маму. Так с чего же останавливаться, если можно подкинуть еще один неприятный сюрприз?

– Джейми, нет.

– Лев, дай ему прийти в себя, – говорит папа.

– НЕТ. К черту.

– Отцепись от него, Леви. – Я чувствую, как Найт дотрагивается до моей спины. Отмахиваюсь. И выхожу из себя. Пинаюсь. Машу руками. Кричу. Я чувствую чьи-то руки. И ладони. И слезы, которые льются на меня дождем. Люди уводят меня от двери.

Но я не сдаюсь.

Я остаюсь. Глава 29. Дикси

Последний день приема документов в Военно-воздушную академию

Лев уходит, оставив за собой шлейф дорого лосьона после бритья. Я слышу, как за ним закрывается дверь, и задерживаюсь на кухне еще на несколько мгновений. Знаю, он велел мне не лезть в его дела. Причем не раз. Я слышала его четко и ясно. Но не могу стоять в стороне и смотреть, как этот яркий, прекрасный, раздираемый эмоциями парень совершает величайшую ошибку в своей жизни.

Уж поверьте, возможности обычно не стучатся в дверь дважды.

Я знаю, что Дин не хочет, чтобы Лев пошел в армию, стал пилотом, рисковал своей жизнью. Но, похоже, причиной тому неспособность Дина отпустить прошлое. Встречать риски, новые возможности и перемены. Если Дин решил навсегда застыть на месте, это его дело.

И твое, раз вертишься вокруг него в ожидании оставленных Рози объедков.

Суть в том, что Лев ни в чем не виноват. Он заслуживает шанс на счастье. Жадно поглощать мир, впиваясь в него зубами, как в сочный фрукт, а не жевать то, что даже пробовать не желал, и все лишь бы поддерживать жизненный тонус другого человека. Он упорно к этому стремился. Но никогда не пойдет против воли отца.

Отодвинув нерешительность и сомнения на задворки сознания, я быстро подхожу к стоящему на столе ноутбуку. Сажусь на стул, который освободил Лев, и разворачиваю окно браузера. Передо мной открывается сайт Военно-воздушной академии. Осталось всего несколько секунд до того, как браузер автоматически обновится, и все, что Лев заполнил, исчезнет. Сейчас или никогда. А никогда – это ужасно долгий промежуток времени.

Это не твоя забота, Дикси.

Оставь парня в покое, ему и так хватает проблем.

Дин тебя прикончит. Жестоко. Неспешно. И охотно.

Возможно, на этот раз я готова к материнству. Потому что думаю не о мужчине, в которого влюблена, а о его сыне, которого мне невыносимо видеть грустным. И о его покойной жене, которая пригласила меня сюда, чтобы я заботилась о ее семье. О Льве в том числе.

Я зажмуриваюсь, отворачиваюсь от монитора и нажимаю на кнопку отправки.

Когда все сделано, я даже не жалею о том, что пересекла эту отчетливую, мигающую границу. Напряжение покидает мои плечи. В комнате становится теплее и светлее. Наступает новый рассвет. По крайней мере, для одного члена семьи Коул.

Когда Рози умерла, сердце Дина умерло вместе с ней.

Но Лев? Лев все еще может жить.

Настоящее

Я застаю Льва на заднем дворе, где он запускает один из своих многочисленных радиоуправляемых самолетов. Он описывает впечатляющие петли, пикирует, а затем снова поднимает его в нескольких сантиметрах от земли. У парня серьезные навыки, и я злюсь на Дина за то, что не замечал их все эти годы.

Я больше не разговаривала с Дином с тех пор, как он бросил меня за ужином. Честно говоря, мне нечего ему сказать. Я пришла ради Льва.

Открыв дверь во внутренний двор дома Коулов, я тихо закрываю ее за собой и жду, когда Лев заметит мое присутствие.

– Как ты вошла, Дикси? – спрашивает он, стоя ко мне спиной.

– Твой отец дал мне ключ, когда в моей квартире перекрашивали стены. – Щеки заливает румянец. Я могла отложить покраску. Но хотела найти предлог, чтобы временно поселиться здесь в надежде, что так смогу сблизиться с Дином. Однако в действительности мы отдалились еще больше. Его сверхъестественная способность видеть меня насквозь, словно я состою из воздуха, несказанно меня ранила.

Я начинаю смиряться со словами, которые сказал мне Дин три года назад, когда я впервые чуть не поцеловала его по пьяни, спустя год после смерти Рози.

«Не трать свое время и надежды на такого, как я, Дикси. Я никогда не стану твоим. Я могу быть тебе другом. Но партнером – никогда».

Зря я осталась рядом с ним. Думала, что он передумает. Поймет, что у нас в любом случае неизбежно сложатся какие-то отношения из-за Найта.

А сейчас, в настоящем, Лев с помощью пульта поднимает радиоуправляемый самолет в небо, а потом трижды описывает им идеальный круг. Его взгляд сосредоточен на самолете, а не на мне.

– Понятно. Папы здесь нет.

– Я пришла не к твоему отцу.

Он молчит.

– Как Бейли?

Лев пожимает плечами.

– Чуть жива.

– Лев.

Он аккуратно сажает маленький самолет на ухоженную лужайку, кладет пульт и поворачивается ко мне.

– Ее погрузили в искусственную кому. Точно не знают, когда смогут ее вывести. И не могут сказать наверняка, в каком состоянии она очнется. То есть неизвестно, пострадала ли нервная система и мозг. О, и, судя по всему, ее ноге каюк. – Он замолкает. – И хорошо, что она в коме, потому что мне нечего ей сказать.

Я никогда не видела, чтобы он так себя вел. С апатией и в то же время со злостью.

– Ты сутками находишься в больнице, – замечаю я. – Даже в школу не ходишь.

– Я не хочу, чтобы она умерла, но… я ужасно злюсь.

– Почему? – спрашиваю я.

– Потому что так и застрял где-то между «я ужасно рад, что ты жива, и, кстати, безумно тебя люблю» и «ненавижу тебя за то, чему всех подвергаешь». Понимаешь?

Понимаю. Он даже не представляет, как хорошо я понимаю. Я сажусь на край белых деревянных качелей, некогда принадлежавших Рози. Ее любимое место для чтения. Непривычно так хорошо знать о вещах женщины, которой больше нет с нами, но, как ни странно, я каждый день по ней скучаю. Я очень благодарна ей за то, что она дала Найту жизнь, которую я тогда обеспечить не могла. Хотя ей самой приходилось непросто.

Именно она позвала меня в Тодос-Сантос. Как будто заранее старалась заполнить пустоту в жизни своих близких. И знаете что? Я полюбила весь ее мир. Дина. Найта. И… да, Льва тоже.

Видимо, Рози ЛеБлан обладала особым даром, благодаря которому дорогих ее сердцу мужчин чрезвычайно легко полюбить.

Лев смотрит, как я сижу на любимом месте его матери. На миг мне кажется, что он рявкнет, чтобы я встала и ушла. Но он делает глубоких вдох и садится рядом. Мои плечи опускаются от облегчения.

– Как ты чувствуешь себя в связи с тем, что пропустил срок подачи документов в Военно-воздушную академию? – нерешительно спрашиваю я.

Он покусывает нижнюю губу, хмуро глядя на лужайку.

– Да это ведь не важно? У меня есть дела поважнее.

– Например?

– Бейли, – отвечает он. – Знаю, отец сказал, что не против, если я туда пойду (отчего мне мало толку, раз я пропустил срок подачи заявок), но если она… когда она очнется, мне все равно придется о ней заботиться.

– Ты не должен этого делать, – выпаливаю я.

Лев резко поднимает голову.

– Что ты сказала?

– Я сказала, что ты не должен. – Я пожимаю плечами. – Заботиться о ней.

В его глазах зарождается буря.

– Да что ты понимаешь? Она очень много для меня сделала. Когда мама умерла…

– Это было не в твой власти, – перебиваю я. – Ты не выбирал остаться без матери. А у Бейли был… теперь будет выбор. Когда ее выведут из комы, ей придется принять несколько трудных решений. И я сомневаюсь, что она примет верные решения, если будет каждый день просыпаться, зная, что ты рядом и опекаешь ее. Ты потакаешь ей. Взваливаешь на себя неподъемное бремя, без конца пытаясь спасти ту, кто, возможно, не хочет, чтобы ее спасали. Ты обрекаешь вас обоих на неудачу. Одно дело помогать кому-то пройти свой путь. И совсем другое – добровольно пристегнуть себя к автомобилю, которым управляет невменяемый водитель, то и дело съезжающий с дороги. Именно это ты сейчас и делаешь. – Мое лицо все пылает, а голос звучит так пронзительно, что я едва не кричу на бедного парня. Но все же я словно впала в транс, из которого не хочу и не могу выбраться. – Перестань жить ради других. Так ты проявишь доброту не только к себе, но и к ним тоже. Отпусти Бейли. Будь рядом – всегда на расстоянии одного телефонного звонка. Но не отказывайся от собственной жизни, чтобы нянчиться с ней. Если продолжишь отрекаться от себя ради нее, то только разлюбишь ее и уже никогда не будешь с ней счастлив.

Лев смотрит на меня бесстрастно, не моргая. Я чувствую, словно он видит меня насквозь. Читает все мои мысли.

– Говоришь по личному опыту, – спокойно замечает он, упираясь ногами в землю, чтобы оттолкнуться. Послеполуденный ветерок ласкает лицо. Я закрываю глаза, ощущая слабый запах океана. Не знаю, как я жила столько лет в Техасе. Жить на побережье океана поистине волшебно.

– По личному. – Я пытаюсь проглотить ком в горле. – Да.

– И все же не отпускаешь папу.

Я разглаживаю невидимую складку на юбке и говорю:

– Вообще-то отпускаю. Сегодня утром я зарегистрировалась на сайте банка спермы. А еще решила продлить аренду своей квартиры, так что не стану покупать дом по соседству с вами. Сойдет как пример, когда дела не расходятся со словами?

Мне так неловко от сочувствия в его глазах, что приходится отвести взгляд.

– Это… печально. – Он прокашливается. – Мне жаль, что у вас ничего не вышло.

– Да. – Я улыбаюсь. – Мне тоже.

Мы оба смотрим вперед, на оранжевые вершины гор, окружающих город. Я снова первой нарушаю молчание.

– И как ты сейчас ко мне относишься? По шкале от одного до десяти. Где «один» – «видеть тебя не могу», а «десять» – «люблю, как родную мать»?

Лев хмурится.

– Где-то от семи с половиной до восьми.

Неужели я краснею? Похоже на то. Я настраивала себя на среднюю пятерку.

– Ура! Ну что ж, готовься. Сейчас собью результат до минус тринадцати.

Выражение его лица становится напряженным.

– Дикси, – он уже меня попрекает. – Ты опять перешла границы?

Я морщусь.

Лев снова отталкивается, чтобы разогнать качели.

– Что ты сделала?

– Думаю, прежде чем я тебе скажу, мне лучше встать и отойти чуть подальше.

– Вот черт. – Он опускает взгляд. – Ты в кроссовках. Ты никогда не носишь кроссовки. Ты же знаешь, что я смогу тебя поймать, если придется?

Неловко посмеиваясь, я опускаю ноги на землю, встаю и иду ближе к дверям террасы. Лев смотрит на меня с качелей, как на сумасшедшую. Наверное, я и есть сумасшедшая. Кто записывает чужого ребенка в военное училище? Против воли его отца? Вот эта идиотка. Приятно познакомиться.

– Я не сдержалась. – Я примирительно выставляю ладони.

– Что ты сделала? – Он слезает с качели. Встает прямо передо мной.

– Я…

– Выкладывай. – Еще несколько шагов в мою сторону. Я вся взмокла. Он ведь меня не убьет? Коулы – как плюшевые мишки. Большие снаружи, но мягкие внутри.

– Я подала заявку в Военно-воздушную академию. От твоего имени. Само собой.

Лев замирает с открытым ртом.

– Что?

Я зажмуриваюсь, готовясь к удару.

– Ты ушел. Ноутбук стоял на столе. А в нем все заполнено. Вышла ошибка.

Тишина. Шок. Паника. Нехватка кислорода. Я продолжаю объясняться.

– Прости. Я не подумала. Я… я просто… Ты заслуживаешь эту победу. Она твоя по праву.

– Дикси. – Лев озадаченно моргает. – Там даже не… Все документы… – Хорошая новость в том, что он, похоже, скорее лишился дара речи, а не впал в ярость. Маленькие победы. – Я даже прикрепил не все… то есть я даже не знаю, примут ли меня.

А потом происходит нечто прекрасное. Вернее, прекрасное и немного пугающее. Лев запрокидывает голову, и его плечи дрожат от радости. Я понимаю, что он смеется от облегчения. Потому что не все потеряно. Потому что он наверняка жалел, что не подал заявку, с той секунды, как отошел от ноутбука.

Он подхватывает меня на руки и кружит с радостным блеском в глазах. Я впервые вижу его счастливым с тех пор, как вернулась Бейли. Я улыбаюсь ему в ответ. Но его улыбка меркнет, как только мы оба вспоминаем, почему здесь оказались.

Бейли. Дин. Душевные страдания. Точно.

Лев медленно опускает меня на террасу.

– Спасибо, – произносит он еле слышно.

– Пожалуйста, милый. – Я прижимаю ладони к его щекам и стискиваю их, как малышу.

Из дома доносится шум, будто что-то бросили на стол. Я резко оборачиваюсь и вижу, как Дин неторопливо шагает к нам с видом дикого хищника.

Я инстинктивно отступаю назад. Лев не сходит с места.

– Что здесь происходит? – Дин переводит взгляд между нами.

– Просто подкатываю к Дикси, вот и все. – Лев расплывается в довольной улыбке и в этот момент выглядит, как точная копия своего отца. С ума сойти, вот это гены.

Дин бросается к нам. Я никогда не видела его таким. Встревоженным. Живым. Не могу поверить, что он в самом деле подумал, будто это нечто иное, нежели невинное проявление нежности. Да что с ним такое?

– Он шутит! – Я прищуриваюсь. – Ты правда думаешь, что я стану заигрывать с твоим сыном?

– Я не думаю, что ты станешь с ним заигрывать, но не удивлюсь, если он станет заигрывать с тобой, лишь бы доказать свою точку зрения.

– И что же это за точка зрения? – Лев с довольным видом скрещивает свои внушительные руки на груди.

– Что мы с Дикси должны быть вместе, – выпаливает Дин.

– Да, каюсь. Вот уж ни разу не детское проявление ревности. – У Льва из груди вырывается смех.

Дин хмурит брови.

– Дикси, можно тебя на секунду?

Я поглядываю на часы на запястье и хмурюсь. У меня показ дома через полчаса. Я правда не думала, что разговор со Львом растянется почти на час.

– Если честно, сейчас не самое подходящее время.

У Дина такой вид, будто я ударила его по лицу. Не знаю, смеяться мне или плакать. Я еще никогда и ни в чем ему не отказывала. Но честно говоря… сейчас правда не лучшее время. Возможно, мне стоит послушать собственный совет. Тот, что я только что дала Льву: не позволять любимым людям тебя губить.

– Хорошо… – медленно произносит он. – Тогда вечером?

– О боже. – Лев, посмеиваясь, прижимает кулак ко рту. – Смотреть больно.

– Заткнись. – Дин с прищуром на него смотрит.

– Вечером тоже не получится. – Я качаю головой, краснея. – Я снимаюсь в шоу о риелторах в Лос-Анджелесе, помнишь? Наш офис примет участие в одном из мероприятий. Сказали, хороший пиар.

– Да. Ага. – Дин водит языком по внутренней стороне щеки. – Наверное, тогда позвоню и назначу встречу через твоего ассистента, раз ты вдруг стала такой занятой.

– Отлично. – Я пропускаю его сарказм мимо ушей, изображая жизнерадостность. – У Джессики есть мое расписание. И пока ты так лояльно настроен, должна тебя предупредить, что отправила заявку в Военно-воздушную академию от имени твоего сына. – Я сообщаю новость невозмутимо, сокрушительно. Дин смотрит на меня с каким-то странным выражением лица. Таким, какого я не видела прежде. С чем-то между удивлением и благоговением. Кажется, толику ненависти я тоже вижу. Но мне удается сдержаться и не поежиться.

Не удостоив его вниманием, я встаю на цыпочки и целую Льва в щеку.

– Думаю, его примут. Он точно соответствует всем требованиям.

Я впервые ухожу из дома Коулов, не чувствуя при этом, будто меня выставили вон, пристыдив за попытки украсть чужое.

Возможно, сердце Дина Коула пока не забилось вновь…

Но, мне кажется, мы все слышали слабый пульс.

Лев

– Пап, ты опять не вынес мусор, – кричит Найт, носком ботинка переворачивая меня на лужайке заднего двора. В руке у меня бутылка пива, но я не пьян. Ни капли. На самом деле, большая часть выпивки пролилась на землю, когда я открыл бутылку. Потому что я, судя по всему, сейчас настолько подавлен, что даже не могу сделать глоток. Класс.

– Очень смешно. И его нет дома, – безучастно сообщаю я, с прищуром глядя на солнце, словно мы играем в гляделки. Как будто я могу победить.

– Уже пробил дно? – Найт садится на корточки, опустив ладони на колени, и смотрит на меня.

– Похоже на то, – бубню я в бутылку и делаю глоток. Шезлонг стоит всего в паре метров. Не помню, почему я не сел на него, когда вышел на террасу.

– Отлично! – Найт лучезарно улыбается. – Значит, готов услышать суровую правду. Я устроюсь поудобнее.

Он садится на шезлонг возле бассейна, хватает меня за рубашку и затаскивает на соседний лежак. Порой забываю, что я не единственный засранец в этом доме, который способен одним дыханием сдвинуть с места трактор. Найт просто зверь.

– Ты должен разбить ей сердце, – объявляет брат.

– Я знаю, – говорю я, потому что это так. Потому что мое уже разбито, но зато я хотя бы знаю, что теперь должен делать. Склеить его обратно во что-то функционирующее.

– Знаешь? – Найт наклоняется вперед, искоса на меня глядя. Его очки сползают на кончик носа.

– Да. Она должна опуститься на самое дно. Дикси мне сказала.

– Что ж, Дикси правда умна. Но дело не только в этом. – Он проводит языком по нижней губе. – Ты должен сделать это, чтобы снова стать самим собой.

– И кто же я? – Я приподнимаю бровь, ставя бутылку с пивом на край бассейна.

– Точно не придурок.

– А сейчас я придурок? – спрашиваю я, но уже знаю правду. Все это время я вел себя как настоящий болван. Если бы еще полгода назад кто-то сказал мне, что я буду ласкать пальцами, трахать и сексуально эксплуатировать ту, кто находится под воздействием наркотиков, я бы рассмеялся этому человеку в лицо. И все же я осмелился на это. Перешел все границы. Ласкал ее киску, зная, что не имею права делать подобное. Целовал ее губы, зная, что не имею права их целовать. Я придумывал себе множество оправданий. Охотно верил в ее ложь, чтобы убедить себя, что она в трезвом уме. Что я получил полное ее согласие. Но я знал правду.

И все же я вру брату, потому что признать истину мне сейчас, видимо, не по силам.

– Если ты о том, что я переспал с Бейлз, пока она принимала наркотики, то она сама ко мне приставала.

– А еще была не в себе, и ты это знаешь. – Найт взглядом говорит мне: «Хорошая попытка». – Ты не получил от нее полного согласия, братан.

Я утыкаюсь лицом в ладони и качаю головой. Не получил. И мне придется жить с этим всю оставшуюся жизнь.

– Я знаю. И мне от этого невыносимо.

– Эй. – Найт опускает ладонь мне на плечо и щелкает пальцами свободной руки. – Но это не значит, что Прежняя Бейли сделала бы иной выбор, ясно? Факты – отстой, потому что они не подчиняются нашей воле, но иногда полезно посмотреть им в лицо.

Чувство вины снедает меня изнутри, разлагая внутренние органы. Мы с Бейли неправильно начали. Наша сказка превратилась в чертов кошмар. И теперь мне придется с этим жить.

– С каких пор ты такой умный? – Я поднимаю голову и подталкиваю Найта плечом.

– Луна заставляет меня читать книжки и все такое, – вздыхает Найт. – И в них нет картинок. Можешь в это поверить?

– Она хорошо на тебя влияет, – замечаю я.

– Только под таким влиянием я и согласен находиться. – Он подмигивает мне и ухмыляется. – Эй. – Брат обхватывает меня за затылок и притягивает к себе. Мы соприкасаемся лбами. Найт смотрит мне прямо в глаза, и это немного жутко, но, думаю, он просто хочет, чтобы я внимательно послушал, что он собирается сказать. – Все наладится, братец.

– Откуда ты знаешь?

– Я пережил все, что сейчас переживает Бейли.

– И?

– То, что тебя не убивает, порой помогает прийти в себя. Глава 30. Бейли

Первое, что я слышу – размеренный ритм аппарата ЭКГ.

Бип. Бип. Бип.

Спокойный и умиротворяющий звук убаюкивает меня, то погружая в бессознательное состояние, то вырывая из него. Мне холодно. Во рту пересохло. Я медленно прихожу в себя и по невыносимому количеству ощущений, которые захлестывают меня вновь, понимаю, что, вероятно, находилась в медикаментозной коме. Я знаю, зачем врачи вырубают и погружают в режим голубого экрана. Я посещала медицинские курсы перед поступлением в Джульярд. Не знаю, что со мной делали, но я бы точно не смогла это вынести, будучи в сознании.

Я мало что помню. А вообще… не помню совсем ничего. Но чутье подсказывает, что случилось что-то плохое.

Я была не просто на волоске от смерти. Я поцеловала ее холодные синие губы и оказалась в шаге от того, чтобы она полностью меня поглотила.

Открываю глаза, гадая, как долго пробыла без сознания, и первое, что вижу – свою сестру, которая дремлет в кресле напротив. Позади нее голубая больничная стена. На груди лежит моя толстовка, и, похоже, сестра нюхала ее, чтобы успокоиться.

Я кошу глаза вправо. Мама сидя спит рядом со мной. Перевожу взгляд влево – там кромешная темнота и стрекот сверчков.

Я пытаюсь сглотнуть. Не выходит.

Сколько времени прошло?

Что я, черт возьми, наделала?

Воспоминания о Талии и письме из Джульярда наводняют мой разум подобно цунами. Я ограждаюсь от них, как могу. Я не готова. Еще нет.

Осторожно пытаюсь издать какой-нибудь звук. Открываю рот и выдыхаю. Получается издать хрип. Я благодарна за это маленькое чудо. За простую радость не лишиться голоса.

Закрываю глаза и делаю жадный вдох. Это простое непроизвольное действие наполняет меня надеждой.

Я могу дышать.

Я все еще могу дышать.

После всех испытаний, которым подвергла свое тело. После безжалостных наказаний. Я все еще жива.

– Бейлз? – хрипит Дарья.

Мои глаза закрыты, а значит, она догадалась, что я пришла в себя, по слезам, которые текут по моим щекам. Больничный халат намок, и мне хочется вытереть лицо, но я подключена к такому количеству приборов, что больно пошевелить руками.

Дарья встает и шагает ко мне в носках. Ложится рядом на больничную койку и обхватывает меня длинными гибкими руками, нежно вытирая мои слезы. Целует меня в щеку. От нее пахнет нашим детством – пышными подушками, какао и солнечным светом. Ее светлые волосы путаются с моими, и она осторожно обнимает меня, будто я сломана. Ведь так и есть.

«Порочные ангелы все равно ангелы, Бейли», – напоминает голос Льва в моей голове.

– Я так рада, что ты с нами. – Голос Дарьи звучит хрипло от слез. Я плачу все сильнее, сотрясаясь всем телом. Наверняка это вредно для моего здоровья. Весь этот потоп эмоций, который захлестывает меня целиком.

– Тише. – Дарья, успокаивая, гладит меня по голове. – Маму разбудишь, а она не спала почти трое суток. Что очевидно по состоянию ее кожи.

– Как долго я была без сознания? – шепотом спрашиваю я.

– Два дня.

Я делаю резкий вдох. Закрываю глаза. О, Маркс.

– Мне так жаль, – говорю я.

– Мне тоже.

О чем же ей сожалеть? Она ничего не сделала. Разве что… она сожалеет не о чьих-то поступках. А о ситуации. Должно быть, осознание написано прямо у меня на лице, потому что Дарья делает резкий вдох.

– Бейли… – Сестра колеблется. – Ты не смотри вниз, но…

Я инстинктивно опускаю взгляд. Потому что именно так и поступают люди, когда им велят этого не делать. К тому же у меня ужасно болит нога, несмотря на безумное количество обезболивающих, которые мне, несомненно, ввели. Едва я вижу огромную выпуклость под тонким больничным одеялом, у меня округляются глаза.

– Что это?

– Врачам пришлось поставить штифт в твою большеберцовую кость. Ты сильно покалечилась, пока тренировалась, превозмогая боль. Видимо, обезболивающие помогали тебе продолжать тренировки, но чрезмерными нагрузками ты буквально сломала себе кость.

У меня дрожит подбородок. Вместо того чтобы злиться на себя или Джульярд, или Талию, или на весь мир, я переполнена благодарностью. Я подвергла себя стольким испытаниям, но все равно жива. Даже не верится.

– Балет… – начинает Дарья.

Я неистово мотаю головой.

– Я не могу. Не сейчас.

– Хорошо. – Она садится и укладывает меня под мышкой. – Ты права.

– Мама с папой на меня злятся? – Я прикусываю нижнюю губу, внезапно почувствовав себя маленьким ребенком.

Дарья закатывает полные слез глаза, стараясь храбриться.

– Злость не войдет в число первых пятидесяти эмоций, которые они испытают, когда узнают, что ты очнулась. Но Бейли…

Я знаю. Родные хотят, чтобы я легла в реабилитационную клинику. Серьезно отнеслась к выздоровлению. Как бы глупо – и, возможно, невообразимо, – это ни было, я сейчас даже помыслить о таком не могу. О том, чтобы быть вдали от семьи. Я хочу забраться к маме с папой в кровать и никогда не отходить от них ни на шаг.

– Давай об этом пока тоже не будем?

На сей раз Дарья ничего не отвечает. Мы смотрим друг на друга несколько мгновений, а потом сестра спрашивает:

– Я могу тебе кое-что показать?

Я медленно киваю.

Она достает из кармана телефон. На заставке Пенн и Крессида кривляются перед камерой, а у Сисси пальцы испачканы красной краской. Они делали Дарье открытку на День матери. Сисси. Если бы я умерла, то больше никогда не смогла ее обнять.

Дарья снимает блокировку с телефона и открывает галерею с видеозаписями. Долго листает в поисках чего-то.

– У меня выдалось немного свободного времени, пока летела из Сан-Франциско в Тодос-Сантос, и я пересматривала видео из нашего детства. Помнишь, которые мама показывала нам на прошлое Рождество?

– Да, – хриплю я. – Я помню те видео.

Вроде как. Тогда я слишком увлеченно глазела на Льва и глотала таблетки.

– А. Вот оно! – Дарья ставит громкость на максимум и вставляет свои AirPods мне в уши.

Я не узнаю само видео, но знаю, где его сняли. На нем я в возрасте четырех или пяти лет в балетном классе. Я совсем крошечная и одета в трико с неоново-зеленой пачкой среди светло-розовых и белых нарядов других девочек.

– Встань в ряд, Бейли. – Я слышу голос учителя на заднем плане и даже не могу вспомнить ее имени. Но камера следует за мной, когда я запрыгиваю на балетный станок и, зацепившись ногами, свешиваюсь вниз головой, вытягиваю руки и хихикаю.

Мама смеется за кадром. Настоящим звучным смехом, который отдается в моих легких, будто этот звук издаю я. Меня наполняет тепло.

– Что ты делаешь, Бейлз? – воркует мама.

– Готовлюсь к своему грандиозному выступлению! – Я направляю на камеру воображаемые пистолеты, как супергерой. У меня не хватает двух верхних зубов, и выгляжу я нелепо, но все же уверенной, счастливой и беззаботной.

– О, мне не терпится его увидеть. – Я слышу улыбку в мамином голосе. – Под какую песню хочешь станцевать?

– «Smooth Criminal»!

– Она не подходит для балета, – замечает мама.

– Кто сказал? – с вызовом спрашиваю я. – Любая песня подходит, если ты хороша в своем деле.

– Бейли, ты идешь? – На заднем плане подходит учитель.

– Да, мисс Макфадден! – Я спрыгиваю и бросаю дерзкую улыбку через плечо. – Мам, оцени мои танцевальные движения!

А потом… потом я пускаюсь в лисий танец^[32]. Я не шучу. С зажигательной улыбкой и нелепыми движениями. Мама посмеивается, следуя за мной с камерой. Видео длится еще несколько секунд. Я встаю в ряд с остальными девочками, выделяясь среди них нарядом и неровно завязанными хвостиками, и танцую вместе с ними. Я не лучшая в классе. Честно говоря, даже не третья среди лучших. Но все время танца я выгляжу… увлеченной. Наполненной радостью. Улыбка не сходит с моего лица ни на секунду, даже когда мисс Макфадден снова и снова меня поправляет.

Видео заканчивается, и мне сразу же хочется посмотреть его снова и в то же время не видеть больше никогда. Как же радостно и горько видеть, с чего все начиналось – вовсе не с давления маминой мечты. А с искренней непосредственности девочки, которая просто любила танцевать.

Вынув наушники из ушей, я кладу их на раскрытую ладонь Дарьи.

– Ты всегда наслаждалась процессом и почти не думала о конечной цели, – тихо говорит Дарья. – Помнишь, когда мы ездили отдыхать на курорты, там устраивали дурацкие танцевальные вечеринки для детей? Ты всегда на них танцевала. Все остальные считали себя слишком крутыми. Но не ты. Ты танцевала «Макарену», как никто другой.

– Танцевала, – хриплю я. – Такая приставучая песня.

Мы с Дарьей обе смеемся сквозь слезы.

– Что же случилось? – хрипло спрашивает она.

Мой взгляд устремляется туда, где спит мама. Вот только она уже не спит. Судя по слезам на глазах, она слышала весь наш разговор. Смотрит на нас, прижав к носу салфетку.

– Я. – Мама наклоняется, опираясь на локти, и берет меня за руку. – Я сделала это с тобой. Точно так же, как и с Дарьей. Я слишком на вас давила. Как только поняла, какие вы талантливые, то захотела, чтобы вы обрели все то, чего не смогла добиться я. Правда, Дарья была более настойчивой. Стояла на своем, когда я пыталась подтолкнуть ее к занятиям балетом. Но ты, Бейли… – Мама опускает взгляд с разбитым видом. – Ты всегда старалась угодить. С тобой мне следовало быть намного осторожнее. А я давила и давила. И смотри, что произошло. В итоге ты тоже сломала ногу. Только со мной приключился несчастный случай. А ты сама себя до этого довела. Тебе в кость установили штифт, Бейли. – Ух ты. Они обе вообще не умеют подбодрить. – И все из-за меня. Я…

– Не из-за тебя, – перебиваю я. – Я сама виновата. Я должна взять на себя ответственность за случившееся. Да, ты подталкивала меня к успеху. К поступлению в Джульярд. Но я могла в любой момент тебя остановить. Ты бы не стала особо возражать.

– Да, и все подростковые годы чувствовала бы себя полной неудачницей, – говорит мама, не готовая снять с себя ответственность. – Я была ужасной матерью вам обеим.

Дарья запрокидывает голову и смеется.

– О, Маркс, мам. Не драматизируй.

– Одна моя дочь подверглась насилию со стороны директора школы, а вторая стала наркоманкой, – напоминает она нам.

– Мы семья победителей. – Дарья вскидывает вверх кулак.

Я тоже не могу не улыбнуться. Ведь если она считает это забавным, то, возможно, я тоже однажды смогу. Похоже, Дарья вполне довольна жизнью, а когда-то казалось, что у нее не осталось надежды.

Для меня наступает момент прозрения.

Судя по всему, мотивация появляется не в тот момент, когда доходишь до самого дна. А от понимания, что я потеряю, если не изменю свою жизнь. Семью. Свою страсть – да, танцы по-прежнему остаются моей страстью, даже если с Джульярдом ничего не вышло. Льва. Я ужасно с ним обращалась. Со всеми вокруг.

Я хочу снова стать той девочкой с видео. Болтаться вниз головой, устраивать глупые танцы и носить платья-пачки неонового цвета. Я хочу быть счастливой. Даже если это означает, что не буду самой успешной. Даже если в моей сказке со счастливым концом больше не будет большой сцены, полки, полной трофеев, и всемирного признания.

Дверь открывается, и входит папа. Как я и подозревала, в руках у него держатель со стаканами свежего кофе для него, мамы и Дарьи. Увидев, что я очнулась и мы втроем плачем, он вскидывает брови.

– Она очнулась. – Отец роняет кофе на пол. Все три стаканчика лопаются, повсюду разбрызгивая напиток. Никто даже бровью не ведет.

Я кое-как нахожу в себе силы улыбнуться.

– Я здесь, пап, и больше никогда так с вами не поступлю.

Он бросается ко мне, падает на колени возле больничной койки и целует тыльную сторону моей ладони поверх торчащих из нее иголок.

Папа плачет. Великий Джейми Фоллоуил. Нарушитель правил. Мужчина, который плевал на традиции и ожидания и женился на своей школьной учительнице. Человек, который построил империю. Который вырастил двух взрывных девчонок. И женат на такой же.

Плачет. Как ребенок.

Тебе есть что терять, Бейли. За это стоит бороться. Ради этого стоит жить.

Мы все дружно обнимаемся. А когда отстраняемся, я прокашливаюсь.

– Джульярд… – начинаю я.

Мама сразу встревает.

– Прости, что вскрыла твое письмо. Я не хотела переходить границы. Просто так волно…

– Мам, дай договорить. – Я дотрагиваюсь до ее запястья.

Она показывает, что закрывает рот на замок. Ее трясет. Меня тоже. Я так больше не могу. Не могу рушить жизни всех вокруг только потому, что моя сложилась не так, как мне хотелось.

– Джульярд мне не подходил. Я хотела добиться успеха, но не получала от этого ни капли удовлетворения. Я ненавидела Нью-Йорк. Терпеть не могла холод. И дух соперничества. Мне легко удавалось добиться превосходных успехов: всегда нравилось учиться, и танцы давались проще простого…

– Ладно, ладно, мисс Хвастожалоба, мы поняли, – ворчит Дарья. Мы все смеемся.

Я продолжаю:

– Поэтому, когда у меня что-то стало плохо получаться, я не признавала поражение. Продолжала упорно добиваться своего. В итоге подружилась не с теми людьми. – Я думаю о Пэйдене. – Я готова пройти реабилитацию. Мне нужно все сделать правильно. Я должна. Я навсегда останусь зависимой. Нельзя повернуть время вспять. Но я хочу завязать и быть человеком, с которым безопасно находиться рядом. Я обязана сделать это не только ради себя, но и ради людей, которых люблю.

Меня обнимают со всех сторон. Обрушивается шквал слез и поцелуев. И в этот миг, в окружении любимых людей, которых, наверное, еще долго не увижу, я понимаю, что со мной, так или иначе, все будет хорошо.

Потому что в этом особенность порочных ангелов.

Они все те же ангелы. Просто их нужно направить на путь истинный.

Глава 31. Бейли

Меня оставляют в больнице еще на десять дней.

Лев ни разу не приходит меня навестить.

А вообще, это не правда. Он приезжает каждый день, но не заходит в палату. Я постоянно слышу, как он разговаривает в коридоре с папой, Пенном, мамой и Дарьей. Спрашивает о моем состоянии. Мне хочется накричать на него. Сказать, что буду с радостью каждое утро отправлять ему свою больничную карту по электронной почте, чтобы он сэкономил время и не стоял в пробках, раз все равно приезжает не для того, чтобы меня проведать. Но я понимаю, что не имею права дерзить.

Почему он не заходит? Кажется, я знаю почему, и меня это пугает.

Радует, что мне официально разрешено принимать посетителей.

Приезжают Найт и Луна с Кейденом и стопкой книг, которую Луна купила специально для меня.

Вон с Ленорой заезжают без близнецов и остаются на обед, заказанный в службе доставки и на двухчасовую беседу об искусстве.

Мы с Дарьей каждый вечер смотрим фильмы и говорим о прошлом – всегда только о прошлом и никогда о будущем. Будущее слишком велико, необъятно и слишком страшно. Мы его не затрагиваем.

Домой я возвращаюсь в инвалидном кресле. Нога загипсована, и теоретически я могу пользоваться костылями, но родителям сказали, чтобы я не перенапрягалась. Очень унизительно сидеть на заднем дворе и вязать шапочки для новорожденных из отделения интенсивной терапии, не имея возможности вскочить на ноги и пуститься в пляс всякий раз, когда на радио звучит одна из любимых песен.

Сама не знаю, почему не иду на контакт со Львом. Дело не в гордости – я никогда ею не отличалась. Наверное, отчасти я и сама понимаю, почему он отдалился. Почему махнул на меня рукой. Я ужасно с ним обращалась и заставила пройти через ад. А потом в довершение ко всему снова наглоталась таблеток, несмотря на все его обоснованные и здравые просьбы. Мама всегда говорит, что любовь – это тренировка на выносливость, но, думаю, она имеет в виду обычные трудности, которые подкидывает жизнь. А не те случаи, когда один из вас решает стать мучителем.

Но все же я знаю, что мы поговорим, прежде чем Лев уедет в колледж, когда бы это ни случилось.

Прежде чем я начну курс реабилитации. Когда бы ни случилось и это.

«Как там небо, Голубка?» – спрашивает его голос в голове.

«Оно упало и размозжило меня. Но я все равно выжила».

* * *

В итоге я выбираю реабилитационный центр точно так же, как в детстве выбирала мороженое. Крепко зажмуриваюсь, веду пальцем по списку с отобранными вариантами и останавливаюсь в случайном месте.

Мама, папа и Дарья с Пенном сидят рядом. Моя неотъемлемая группа поддержки.

– Не подсматривай! – воркует мама, стараясь, чтобы это непростое испытание прошло весело, а не вселяло ужас. Я сдерживаю улыбку. Веду пальцем по написанному от руки списку и останавливаюсь.

Тишина. Стук сердца слышен в ушах.

– Все хорошо? Или плохо? – спрашиваю я, не открывая глаз. – Вы вообще можете разобрать? У Дарьи ужасный почерк.

– Эй! – смеется Дарья.

– О-о! Этот, похоже, отличный. Нам понравились фотографии, – наконец говорит мама. – Теперь открывай глаза, Бейли. Это начало твоей новой жизни.

* * *

Реабилитационный центр расположен в Пенсильвании. Мое решение уехать из штата продиктовано необходимостью оборвать невидимую нить, связывающую меня с родителями и Львом. Я хотела сосредоточиться на выздоровлении, а не на ожидании визитов родных по выходным. Порой приходится жить без близких, чтобы вспомнить, насколько они важны в твоей жизни.

Хотя, думаю, Льва можно вычеркнуть из списка возможных посетителей. Он не навещает меня, даже живя через дорогу.

Спустя три дня после того, как выбрала программу реабилитации, я сижу на крыльце своего дома среди чемоданов и спортивных сумок.

– Лучше бы тебе вернуться излечившейся, счастливой и спокойной, как удав, – предупреждает Дарья где-то у меня над головой и, засунув мои розовые наушники и любимые блестящие носки в ручную кладь, пытается застегнуть молнию. – Все это обошлось маме с папой в шестьдесят тысяч. Там в конце выдают диплом бакалавра?

– Ага, вовсю играешь на чувстве вины? – Я поднимаю голову и сердито на нее смотрю. Но я не злюсь, вовсе нет. Она права. К тому же с тех пор, как у меня случилась передозировка, сестра бросила все, чтобы находиться рядом.

– Вовсю. – Она перекидывает через плечо свои волосы, как у Рапунцель. – И ты заслуживаешь испытывать чувство вины, а не стыда. Мне пришлось отпроситься с работы. А еще прервать детокс соками.

– Уверена, вы с Пенном все равно в состоянии платить по счетам. – Ее муж получает немыслимое количество денег за каждый сезон в «Форти Найнерс».

– Дело не в деньгах. А в ответственности. В стремлениях. В моей страсти.

– Ты сейчас говоришь о работе или о детоксе соками? – хмурюсь я.

– И о том, и о другом. – Она смеется. – Мой распорядок дня сексуальной штучки доведен до совершенства, и я ужа-а-а-асно скучаю по ученикам.

Неужели она правда так влюблена в свое дело? Я этого даже не осознавала. Возможно, потому, что всегда втайне верила, что Дарья взялась за это по необходимости, чтобы чем-то себя занять в жизни.

– Ты правда так любишь то, чем занимаешься? – Могу только представить, какие вдохновляющие речи моя сестра произносит перед американской молодежью. Есть такое понятие как «жестокость из лучших побуждений», а есть то, что дает другим Дарья Скалли. Больше похоже на любовь в стиле БДСМ.

– Просто обожаю. – Ее губ касается нежная улыбка, а взгляд становится мягче. – Знаешь, Бейлз, после блеска и гламура профессионального балета и чирлидинга есть жизнь. Приятно заниматься чем-то спокойным и приносящим удовлетворение. Тренироваться, потому что сама хочешь, потому что это здорово, а не потому, что это твоя работа. – В это я могу поверить. – Я приношу больше пользы, работая школьным консультантом, чем в прошлом приносила как капитан группы поддержки. Я помогаю людям, когда они в этом действительно нуждаются. Не воспринимай случившееся как неудачу. – Она качает головой. – Мы все падаем. Те, кто поднимается снова, – вот истинные победители. А когда случаются падения, ты учишься еще больше ценить взлеты.

Ее взгляд устремляется от меня к особняку через дорогу. Она приподнимает бровь и отворачивается к входной двери.

– А вот и знак, что мне пора сваливать. Папа будет заводить машину минут через десять, так что у тебя ровно столько времени, чтобы попрощаться со своим красавчиком.

Дарья скрывается в доме. Я смотрю вперед и вижу, как Лев переходит нашу улочку от своего дома к моему. На нем черная толстовка с капюшоном и серые спортивные штаны, низко сидящие на бедрах. Едва он видит меня среди чемоданов и сумок, на его точеной челюсти дергается мускул. Он не улыбается, когда его травянисто-зеленые глаза смотрят в мои цвета морской волны.

Сердце подскакивает к горлу. Я знаю, что пора прощаться, по крайней мере, пока. Но вдруг мы прощаемся навсегда? Что, если произошло слишком многое и мы не сможем оставить это в прошлом?

Лев бегом поднимается по мраморным ступеням цвета слоновой кости, которые ведут к моей двери, и встает передо мной.

– Сейчас подходящее время для разговора? – Невзирая ни на что, его голос звучит приятно и знакомо.

– Самое подходящее, потому что я уезжаю в реабилитационную клинику через… – Смотрю на телефон. – Девять минут и двадцать три секунды.

Я не могу скрыть горечь в голосе. После всего, что заставила его пережить, не могу винить его за то, что он хочет от меня отделаться. Но все равно это разрывает меня на части. Мы оба совершили много ошибок с тех пор, как я вернулась, и я не знаю, как отпустить все плохие воспоминания, которые омрачают хорошие.

Лев садится рядом со мной. Я не осмеливаюсь на него взглянуть. На его острый прямой нос или восхитительно симметричные губы.

Между нами гора невысказанных слов.

Лев закрывает глаза, сглатывает и выпускает их, словно груду щебня.

– С тех пор как у тебя случилась передозировка, я все время пытался найти правильные слова, которые скажу, когда ты очнешься. Мне потребовались все эти дни, чтобы осознать: в нашем случае не существует правильных слов, поэтому вместо них я лучше скажу правду.

Правда всегда наносит внезапный удар. Я задерживаю дыхание.

– Для начала я хочу извиниться. Уже давно стоило это сделать. Когда мама умерла, я искал кого-то, кто мог бы заместить ее энергию. Проще всего было выбрать тебя. Я взвалил на тебя несправедливое бремя. Ожидания, которые не должен испытывать на себе ни один ребенок. Ты была для меня всем: матерью, сестрой, наставницей, лучшей подругой, потенциальной возлюбленной. Ты была и падшей и святой. И болезнью и лекарством. Ты готовила мою любимую еду, спала в моей кровати, собирала мой рюкзак вечером перед школой, а еще играла главную роль во всех моих фантазиях. В тебе есть что-то особенное, Голубка. Ты надежная. Поэтому все без конца нагружают тебя всякой хренью, думая, что ты справишься.

Я в ужасе смотрю на него. Сдается мне, я знаю, к чему он ведет.

Лев продолжает:

– Когда взваливаешь на чьи-то плечи целый мир, не удивляйся, когда этот кто-то сломает спину. И когда ты шла на дно, Бейли, моя любовь к тебе начала превращаться в ненависть. Я не хочу тебя ненавидеть. Я не хочу бояться каждого мгновения, которое провожу с тобой. Но я боюсь. Рядом с тобой у меня срывает крышу, и я не желаю держать себя в руках. Я нарушаю собственные правила. Я… – Он проводит пальцами по волосам, которые порядочно отросли. – Делаю с тобой то, что никогда бы не сделал с кем-то, кто находится под действием наркотиков. Нет никаких границ. Никаких норм. Я всю жизнь стараюсь не впасть в зависимость от острых ощущений, с которой боролись мои отец и брат. Я не хочу потерять себя, даже если в результате обрету тебя.

Я прекрасно понимаю, о чем он, хотя не хочу этого понимать. Типичный Лев скорее умер бы, чем воспользовался пьяной или накачанной наркотиками девушкой. Из-за меня он сам себя возненавидел.

– Мы все делали вместе с самого рождения. Думаю, нам пора жить самостоятельно.

– Я… Прости за все, что я заставила тебя пережить…

– Все нормально.

– Нет, не нормально, – настаиваю я.

– Это неважно, – решительно возражает он.

Я упрямо рассматриваю свои кроссовки. Чувствую, как он ускользает от меня. От нас.

– Что было в коробках, которые ты мне оставлял? – выпаливаю я. Давно хотела спросить, но не было подходящего времени. – То есть понятно, что они были пустые, но, наверное, я упустила какой-то важный жест.

– Кусочек неба. – Его улыбка согревает мою кожу, словно луч солнца. – Я каждый день поднимался на крышу своего дома и отрезал тебе по кусочку. Хотел, чтобы ты помнила, что у тебя неограниченный выбор. Бесконечные возможности. Голуби хорошо умеют находить направление. Балет – не начало и не конец твоей жизни. И ты – моя голубка, поэтому я знаю, что ты найдешь свой путь. Небо принадлежит тебе, Бейли. – Его голос звучит так печально, так глубоко, что я не могу дышать. – Оно твое, чтобы ты снова смогла найти свой путь. Поэтому… просто забудь на секунду о Джульярде, балете и состязании и подумай о себе.

От чувств встает ком в горле, и все вокруг становится прекрасным и уродливым одновременно.

– Мне нужно, чтобы ты оказал мне услугу, пока я буду в клинике, – неожиданно говорю я.

– Конечно, – отвечает он. – Что угодно.

– Пэйден. – Я поворачиваюсь посмотреть на него и обхватываю руками колени.

Выражение лица Льва мрачнеет.

– Я не стану ничем заниматься с Пэйденом, как бы тебя ни любил.

Попытавшись выдавить улыбку, я объясняю:

– Пэйден был моим дилером. Предполагаю, что он с этим завязал, но… не могу быть уверена.

– Вот черт. Возможно, он до сих пор этим занимается, – отвечает Лев вполголоса.

– Я месяцами жила с этой дырой в груди оттого, что позволяю ему уйти от ответа за содеянное. Каждую ночь перед сном я думаю, не убил ли он кого-нибудь? Поэтому я кое-что сделала. – Я облизываю губу, тянусь к стоящей рядом спортивной сумке и достаю оттуда стопку бумаг. – Я распечатала все свои показания, чтобы ты передал их в полицию вместе с моим контактным номером в реабилитационном центре. Все его данные тоже там. Я буду доступна для связи.

Лев забирает бумаги и сует их под мышку.

– Считай, что все сделано.

– Спасибо. – Я снова пытаюсь улыбнуться. И у меня снова ничего не выходит. – Я очень признательна.

Наступает неловкое молчание. Это ужасно. У нас со Львом еще никогда не возникало неловкого молчания. Может, только когда мы еще не научились говорить.

– Я рад, что ты ложишься в клинику, – признается он.

– Я тоже. – Я фыркаю и с горечью добавляю: – Хорошо, что мой график полностью свободен, раз меня выгнали из Джульярда, а родители не позволяют оставаться в их доме, пока не пройду курс реабилитации.

Лев даже не улыбается.

– Ты должна отправиться туда, зная, что потеряла все. Чтобы бороться за это, понимаешь?

– Не все. – Я с тревогой всматриваюсь в его лицо. – У меня ведь все еще есть ты?

Именно в это мгновение я правда теряю все. В миг, когда Лев дотрагивается до своего браслета с голубком, а потом медленно снимает его с запястья. Мы оба смотрим, как завороженные. Такое ощущение, будто он отрезает конечность. Не думаю, что хоть раз видела его без браслета с тех пор, как он подарил мне мой. Я спешу дотронуться до своего, но потом вспоминаю, что Талия его украла. Голубков больше нет.

Когда мы смотрим друг на друга, у обоих в глазах стоят слезы. У него покраснел нос. Настолько он близок к тому, чтобы расплакаться. Если Лев и понял, что у меня больше нет браслета, то ничего не сказал. Может, оно и к лучшему. Может, я и не хочу знать, что он скажет о том, что я его потеряла.

– Прости, Голубка. У нас всегда будет прошлое, но твое настоящее должно быть только твоим, и я не могу отдать тебе свое будущее.

– Лев…

Он встает. Я тоже. На сей раз я ощущаю боль в голени во всей красе, даже несмотря на гипс. И хотя на глаза наворачиваются слезы, мне странным образом приятно чувствовать боль. Очень долгое время таблетки лишали меня способности ощущать реальность.

– Я люблю тебя, и чтобы не утратить эту любовь, должен тебя отпустить. И ты должна сделать то же самое.

– Но Рози взяла с меня обещ…

Лев обхватывает мои щеки ладонями и притягивает мое лицо к своему. Мы соприкасаемся носами. Его дыхание овевает мое лицо, и я дрожу, как наркоман, урвавший дозу.

– Я знаю, о чем попросила мама. И прошу забыть об этом обещании. Если я что и усвоил в последнее время, так это то, что нужно учиться заново строить наши жизни вокруг дыры, которая осталась после маминой смерти. Я должен жить дальше. Отпусти меня.

Я впиваюсь ногтями в его руки и не отпускаю его, а наоборот, рыдаю, уткнувшись ему в грудь. Он тяжело дышит, и я чувствую, как колотится сердце в его груди, норовя прорвать грудную клетку.

– Я ненавижу тебя, – хриплю я, сжимая руки в кулаки и отталкивая его прочь. Открывается дверь гаража. Папа выйдет уже с минуты на минуту и начнет загружать мои вещи в багажник. – Как же я тебя ненавижу.

Но я не испытываю к нему ненависти. Я люблю его. Просто злюсь, что потеряла его.

Лев обнимает меня и терпит мои удары. Даже сейчас, когда до прощания осталось всего несколько секунд, я причиняю ему боль, а он ее принимает.

– Я ненавижу себя. – Я передумываю и наконец говорю правду. – Как же я себя ненавижу.

Лев наклоняет мою голову и целует в макушку.

– Я люблю тебя.

– Талия украла мой браслет с голубкой, – внезапно дуюсь я. Черт, я как большой ребенок. – Я бы никогда его не сняла!

Он отпускает меня и отступает к своему дому. Прежде чем отвернуться, он снова дотрагивается пальцами до своих губ.

– Быть может, он тебе больше не нужен.

Глава 32. Лев

Печальный фа… Нет. Хватит уже. Жизнь слишком коротка, чтобы зацикливаться на смерти. Пора жить без ощущения, что я тем самым как-то предаю маму.

Когда я перехожу дорогу обратно к своему дому, Дикси уже меня ждет. Я вижу сквозь пелену непролитых слез, как она выглядывает в кухонное окно, как какой-то извращенец-дилетант. Она всегда мне нравилась, но в последнее время я проникся к ней особенной симпатией. За то, что сделала с заявлением в Военно-воздушную академию, она должна получить награду в номинации «Пробивная стерва», хотя я беспрестанно беспокоюсь, что не пройду отбор. Честно говоря, мне кажется, мои шансы невелики. Стоило основательно поработать над резюме. Отправить больше рекомендательных писем.

Открыв дверь, слышу, как папа говорит ей:

– …не могу поверить, что ты фильтруешь мои звонки, находясь при этом в моем доме, черт возьми. Это какая-то хрень совершенно нового уровня, Дикс.

Эх. Опять он ее так называет.

– Я здесь ради Льва, а не ради тебя. К тому же ты так и не договорился с Джессикой о встрече, – с ухмылкой поясняет Дикси, шагая от окна во внутренний двор вслед за мной.

– Ну сейчас ты здесь, так что…

– Ненадолго. Через десять минут Найт заедет за мной и Львом и отвезет на ужин. У Льва выдался непростой день, знаешь ли. Бейли, между прочим, уезжает в реабилитационную клинику.

– Ты просто невозможна. – Папа бросает на нее сердитый взгляд. – Конечно, я знаю! Он мой сын! Это я должен вести его на ужин, а не ты.

– Чувак, без обид. – Я выпиваю энергетик и сминаю пустую бутылку в кулаке. – Но из тебя сейчас не лучшая компания, а мне нужно зализать раны.

Дикси поворачивается к папе с безмятежной улыбкой.

– Похоже, ты злишься. Хочешь, верну тебе ключи?

– Нет, – едко огрызается он. – Оставь. Все равно лишь вопрос времени, когда в твоей захудалой квартире понадобится что-то ремонтировать, и тебе придется снова сюда переехать.

– Так уж вышло, что мне очень нравится моя «захудалая квартира». – Дикси изображает кавычки на его неудачном выборе слов. – Каждый пенни, который я потратила на ее покупку, заработан тяжелым трудом и символизирует мою финансовую независимость.

Папа краснеет. Реально. Черт возьми. Краснеет.

– Неудачно выразился. Это… я не это имел в виду.

Интересно, он знает, каким несчастным выглядит, с тех пор как утратил ее безраздельное обожание? Я уже вижу: если они когда-нибудь все же сойдутся, то их отношения будут совсем не такими, как были у него с мамой. Это будет не такая большая, всепоглощающая любовь, а скорее… союз двух людей, которые не дают друг другу провалиться в пропасть, что вечно разверзнута прямо у них под ногами. Но это не так уж плохо. Иметь рядом подушку безопасности, за которую можно ухватиться. Мне бы такая сейчас совсем не помешала.

На террасе Дикси протягивает мне чашку того крышесносного кофе из пекарни. Мой привычный заказ. Я беру его и делаю глоток.

– Я все сделал. – Я достаю свой браслет с голубкой из кармана спортивных штанов. – Бейли говорит, что Талия украла ее браслет.

Долбаная стерва. Талия не в себе, если думает, что я его не верну.

Дикси одаривает меня сочувственным взглядом.

– Я горжусь тобой. Знаю, что было нелегко, но ей нужно знать: она должна бороться за все, что когда-то считала само собой разумеющимся. Чем больше поставлено на кон, тем упорнее сражаешься.

Я верю ей на слово, потому что она тоже начинала со дна. Порой нужен боец, чтобы создать бойца. Бейли должна зубами и когтями вырываться из этой зависимости. Разбив ей сердце, я совершил самый трудный поступок в своей жизни, но все же сделал это, потому что тем самым помогу ей наладить свою жизнь.

Папа с угрюмым видом присоединяется к нам на террасе. Сует руки в передние карманы и спрашивает:

– Как прошло прощание с Бейли?

– Потрясно. Подумываю внести это в ежедневную практику.

– Джейми сказал, что она записалась на трехмесячную программу. – Он водит носком ботинка по земле, отказываясь смотреть на Дикси, как дошколенок. – И клиника, похоже, признанная. Ты должен радоваться.

Радоваться? Не в этой жизни. Однако чувствовать надежду, печаль, страшную усталость и облегчение? Да. Честно говоря, в голове сейчас сумбур. Я не смогу толком сказать, что происходит, пока все это не закончится и Бейли не выйдет из реабилитационной клиники.

Плотно поджимаю губы, а затем признаюсь:

– Очень отстойно быть влюбленным в девушку и не знать, переживет ли она ночь.

– Знаю, – резко произносит папа. – Я это проходил. Но нет ничего лучше, чем проснуться и увидеть, что она все еще рядом, дышит.

Я почти слышу, как Дикси с трудом сглатывает, переводя взгляд с меня на папу и обратно.

– Я оставлю вас наедине. – Она уходит обратно в дом. Я смотрю на отца, он смотрит на меня, и на миг мне кажется, что он пойдет за ней.

Но вместо этого он прокашливается.

– Значит, Военно-воздушная академия? Надеюсь, тебя примут. Не представляю более одаренного кандидата. Найт… Я всегда знал, что ему от меня нужно. Отцовская фигура. Наставник. А вот с тобой я всегда чувствовал, что скорее ты мог быть для меня авторитетом, а не наоборот. И меня это пугало. Поэтому иногда… – Он издает вздох. – Чаще всего я предоставлял тебя самому себе, веря, что ты поступишь правильно. Прости, что не проявлял большего участия. Не был более внимателен к твоим потребностям и желаниям.

– Это не только твоя вина, – говорю я, покусывая нижнюю губу. – Я увидел возможность тебя осчастливить, да еще у меня этот ужасный комплекс спасителя из-за того, что я не смог спасти маму. А ты хотел, чтобы тебя спасли. – Я пожимаю плечами. – Порой я скучаю по маминым семейным посиделкам в вашей кровати. Мы сидели и часами говорили о своих чувствах. Правда, с тремя чуваками ростом за метр девяносто это не особо прокатывает.

Папа смеется.

– Нет, не особо. Понадобятся две огромные двуспальные кровати, чтобы мы втроем поместились. Но ты всегда можешь со мной поговорить.

– Знаю. – Я кривлю губы. – То есть теперь знаю.

– А я со своей стороны обещаю, что не буду возлагать на вас с Найтом все свои надежды и мечты. Правда, у меня есть несколько идей.

Я перевожу взгляд на стеклянную дверь и приподнимаю бровь. Папа качает головой.

– Это не то, что ты подумал, но да. Полагаю, Дикси – тоже часть этого плана. Просто придется найти… нетрадиционный подход. Обнимемся? – предлагает папа.

Мама всегда требовала, чтобы мы примирительно обнимались перед расставанием. Ей не нравилось, когда мы расходились на плохой ноте. Она говорила, что это свойственно людям, которые принимают жизнь как должное, ведь никогда не знаешь, увидишь ли человека снова. Можешь только предполагать. Она даже доходила до того, что говорила, будто у нас комплекс бога, когда мы с Найтом спорили из-за всякой ерунды, например, кто съел последний шоколадный батончик (всегда Найт. Кстати, на заметку: я никогда не чувствовал себя таким обманутым, как в тот раз, когда мне было четырнадцать, и Найт предложил мне батончик Nakd Bar^[33], а я подумал, что он впервые поведет меня в заведение, где показывают сиськи).

А сейчас папа подходит ко мне вплотную, заключает в объятия и стискивает так сильно, что у меня трещат кости.

Я смеюсь, уткнувшись в его плечо.

– Завязывай, псих.

– Что ты будешь делать, если… – Он не заканчивает вопрос. Если я не поступлю в Военно-воздушную академию.

– Пойду в армию. Проявлю себя во время службы. Потом снова подам заявку.

Он напрягается всем телом, но не возражает.

– Я люблю тебя, Леви.

– Я тоже тебя люблю, пап.

– С ней все будет хорошо, – говорит он, и я прекрасно знаю, о ком он.

Я упираюсь лбом в его шею и делаю глубокий вдох.

– Я знаю.

Глава 33. Лев

На следующий день после отъезда Бейли в реабилитационную клинику я возвращаюсь в школу.

Я не ходил туда больше двух недель. Все это время слонялся возле ее больничной палаты. А потом, когда ее выписали, был так разбит, что не мог даже притворяться, будто мне не плевать на оценки. И я такой не один. Почти все мои знакомые, которые уже поступили в колледжи или подали документы, ни на чем не могут сосредоточиться.

Но сегодня мне нужно быть здесь. В школе. Осталось разобраться с одним незаконченным делом.

Пока Бейли находилась в коме, а мы с Мэл сидели возле ее палаты, наслаждаясь чуть теплым больничным кофе и тревожными разговорами, я вспомнил момент перед тем, как Джейми позвал нас, когда обнаружил Бейли без сознания. Мэл тогда упомянула, что Талия навещала Бейли за несколько часов до передозировки, и отметила, что незадолго до этого они с Джейми тщательно обыскали дом. Я сложил два и два. Талия была единственным человеком, с которым Бейли общалась продолжительный период времени, кроме меня. А я уж точно не давал ей наркотики. В связи с чем остается только один вариант…

Человек, который в самом деле угрожал, что даст ей наркотики. Обычно не бывает дыма без огня. И от Талии сейчас прямо-таки разит гарью.

Я застаю ее возле шкафчика, к которому она прислоняется, прижав к груди учебники, а рядом с ней мнется и флиртует Остин. Увидев, что я иду к ним, она расплывается в дразнящей улыбке. Думает, что грядет сцена ревности. Наблюдательностью эта девчонка отличается не больше, чем пара грязных трусов.

Небрежно оттолкнув Остина в сторону, отчего тот спотыкается и падает на задницу, собрав пару смешков, я подхожу вплотную к своей бывшей типа подружке.

– Пойдем, прогуляемся.

Талия дует губы, демонстрируя мне свой красивый профиль.

– Ну не знаю, Коул. С таким тоном предложение кажется мне не слишком заманчивым.

Соблазнительно улыбнувшись, я наклоняюсь и касаюсь губами ее уха.

– Если сейчас же не пойдешь со мной, я заявлю на тебя в полицию за подстрекательство и покупку наркотиков, и тогда все оставшиеся у тебя варианты поступления в колледж пойдут прахом, как и твоя репутация. Как тебе такое, милая?

Она резко отстраняется и в ужасе смотрит на меня.

– Веди. – Талия отворачивается, убирает учебники в шкафчик и захлопывает дверцу.

Я уже жду в другом конце коридора. Она спешит за мной. Я всеми силами стараюсь сохранять спокойствие, но это сложно, ведь эта идиотка едва не убила человека, которого я люблю сильнее всего на свете. Я прокрадываюсь в лабораторию, и она заходит следом. Запираю за нами дверь и упираюсь рукой в стену у Талии над головой. Ее глаза округляются от страха. Сказать честно? Ей и должно быть страшно.

– Не знаю, что Бейли тебе наговорила, – начинает Талия, выставив между нами палец. – Я бы не стала ей верить. В конце концов, она нарко…

Я прижимаю палец к ее губам, и эта идиотка тотчас льнет к моему прикосновению.

– Давай сразу проясним: если еще раз назовешь Бейли наркоманкой или любым другим сомнительным словом, я отправлю твое фото с обнаженкой в общий чат нашего класса. Я способен на все. Не позволяй моим ямочкам на щеках и хорошим оценкам тебя одурачить, мы оба знаем, что я настоящий ублюдок, когда действительно хочу им быть.

Талия судорожно сглатывает и облизывает губы. Я убираю руку от ее лица. Она кивает, давая понять, что уловила намек.

– А теперь давай кое-что обозначим. – Я обхватываю ее за шею. – Я знаю, что ты продавала Бейли наркотики или побудила ее их принимать. Знаю, что в тот день, когда у Бейли случилась передозировка, ты тоже давала ей наркотики. А сделала это потому, что, сколько бы я ни объяснял тебе простым английским языком, что ты для меня всегда была всего лишь теплой дыркой, ты думала, что у тебя есть шанс на что-то большее. Поправь меня, если я в чем-то ошибся.

Ее глаза застилают слезы, но она молчит. Мне ненавистны слова, которые срываются с моих губ, но еще большую ненависть вызывает она сама за то, что сделала. К тому же, возможно, если бы она не побудила Бейли снова принять наркотики, Голубке не пришлось бы ложиться в клинику и она смогла бы остаться со мной. Это нездоровая мысль. Хорошо, что Бейли пройдет реабилитацию. Но мои чувства к лучшей подруге могут навсегда остаться на грани между любовью и одержимостью. Не хватало еще, чтобы кто-то вроде Талии намеренно вредил Бейли.

– Плевать, пусть так. – Голос Талии звучит хрипло, будто она уже несколько месяцев заходится во внутреннем крике. Может, так и есть. Не сомневаюсь, что не слышал ее криков. Слишком настроился на одну-единственную девушку. – Да, все довольно точно. И что дальше? В отместку испортишь мне жизнь? – огрызается она. – Получишь удовольствие, разрушая жизнь бедной девушки?

– Твое финансовое положение не имеет к этому никакого отношения. А то обстоятельство, что ты едва не убила мою лучшую подругу, имеет. – Я хлопаю раскрытой ладонью прямо у нее над головой, и она с визгом подскакивает на месте. Звук эхом разносится по кабинету. Нужно сдерживаться, а не то выйду из себя.

– Бейли могла отказаться. – Талия пытается оттолкнуть меня, отчаянно желая спастись бегством. – Но не отказалась. Наркотики были для нее важнее тебя. Можешь тыкать пальцем в кого угодно, но правда в том, что Бейли хотела стать испорченной, и только я осмелилась тебе это показать.

– Черт подери, ты просто ничтожество, – выпаливаю я, отодвигаясь от нее. Она мне противна.

– Ну да, – фыркает Талия, опускается на одно колено и что-то ищет в рюкзаке. – И что ты намерен делать? Просто скажи уже, какое меня ждет наказание, ведь я точно знаю, что ты что-то придумал.

– Откуда ты знаешь? – удивленно спрашиваю я. Как по мне, Талия умом не блещет.

Она закатывает глаза, находит резинку для волос и собирает их в высокий пучок.

– Если бы ты хотел сдать меня полиции, то сделал бы это и без выяснения отношений. Ты никогда особо не хотел со мной разговаривать. Тебя всегда больше интересовала моя киска.

– Ты дашь мне данные своего дилера, чтобы я мог сколотить для этого сукина сына гроб и надолго отправить его за решетку, – начинаю я.

Талия кивает. Ей несложно пойти на такую жертву.

– Что еще?

– Ты напишешь Бейли искреннее, проникновенное письмо, полное сожалений и извинений за все, что ты ей сделала, – продолжаю я. – А потом отдашь его мне, чтобы я передал ей, когда она вернется из реабилитационного центра.

– Она легла в клинику? – Ее глаза загораются. – Если честно, я рада это слышать. Я… не знаю, волновалась, когда услышала, что она попала в больницу, – тихо говорит Талия, опустив взгляд. Удивительно, но я ей верю. Не думаю, что Талия ужасный человек. Думаю, она просто сбилась с пути и слегка поехала умом, но она тоже потеряла саму себя.

– А потом ты навсегда исчезнешь из нашей жизни, – заканчиваю я. – То есть я хочу, чтобы ты больше никогда не приближалась к Бейли.

– Мы живем в одном регионе, – возражает Талия.

– Уезжай в Карлсбад, – манерно тяну я. – Идиотка, ты дала ей таблетки, из-за которых она впала в кому. Либо держись подальше, либо отправишься в тюрьму. Через восемьдесят девять дней, когда Бейли выйдет из клиники, Тодос-Сантос будет для тебя закрыт.

Если выйдет. Может, решит остаться подольше. Может, сразу после выхода у нее случится рецидив. Может, она вообще не станет завершать программу. А если решит не возвращаться сюда? Если ей нужно будет начать с чистого листа где-то в другом месте? Надо перестать об этом думать, пока не взорвалась голова.

Талия делает глубокий вдох.

– И если я все это сделаю, ты никому не расскажешь о случившемся?

Я медленно мотаю головой.

– О, и еще кое-что.

Она выжидательно смотрит на меня, когда я протягиваю раскрытую ладонь.

– Отдай подвеску Бейли с голубком. Сейчас же.

Талия морщит нос и оглядывается по сторонам. С раздражением сует руку в карман и отдает ее мне. Не могу поверить, что она так бесстыдно носит ее с собой, будто получила в подарок, а не украла. На память. Я прячу ее в карман и сразу же ощущаю облегчение от того, что у меня есть что-то, принадлежащее Бейли.

Не таким я представлял себе прощание с девушкой, с которой у меня был первый секс.

Впрочем, за последние несколько месяцев многое пошло наперекосяк.

– Знаешь, – сдавленно произносит Талия. – Я знала, что ты ненавидишь футбол. И знала, что ты ко мне равнодушен. Но всегда думала, что ты сдашься. – Она всхлипывает. – Примешь то, что тебе предлагает жизнь. Это была вполне удачная, можно сказать, сладкая сделка.

Я прислоняюсь к учительскому столу, скрещивая ноги в лодыжках.

– Да, – соглашаюсь я. – Но я никогда не был падок на сладкое.

* * *

Проходит три дня, затем четыре. Я каждый день прихожу в гости к Мэл и Джейми и спрашиваю о Бейли. Они и сами мало что знают. Обо всем узнают от ее куратора.

Бейли пока не разрешено пользоваться телефоном. Но, по словам куратора, у нее наметился прогресс. Она отлично умеет следовать правилам и любит помогать другим. Не знаю, что это, если не самое характерное для Бейли поведение.

В отсутствие Бейли и в преддверии выпускного мне особо нечем себя занять. Я навещаю наших голубков. Нахожу книгу рецептов, которую оставила мама, и решаю выучить ее наизусть. Научиться готовить все ее фирменные блюда. Перестать зависеть от Бейли.

Поэтому готовлю мамины ригатони^[34], куриный суп с лапшой и вафли с корицей и финиковым сиропом. Папа сетует, что из-за меня страдает его пресс, и грозится выгнать меня из дома. Найт с Луной очень кстати каждый день привозят Кейдена, чтобы я покормил его обедом.

Единственный человек, с которым я редко вижусь, это Дикси. Я хочу спросить у папы, что между ними происходит, но в то же время не хочу показаться навязчивым. Не в этом ли изначально крылась причина нашего с ним негласного конфликта? Каждому свое.

Одним непримечательным пятничным вечером Гриму все же удается вытащить меня из дома. Но только потому, что в городе ярмарка, а я тащусь от голубой сахарной ваты. Когда Грим стал капитаном, мы быстро наладили отношения, хотя сперва мне пришлось немного перед ним полебезить. Перед уходом я предупреждаю папу, что вернусь не раньше полуночи. Мы с Гримом любим пропустить по паре бокалов пива в завершение вечера, и обычно я еду домой на Uber. Но на этот раз прихожу домой в половину одиннадцатого. Все Грим виноват. У него талант завести с кем-нибудь знакомство и бросить меня посреди вечера.

Я открываю дверь в дом и слышу голоса, доносящие сверху.

Из папиной спальни.

Обалдеть. Я так потрясен и взволнован, что даже не допускаю мысли о том, чтобы не подслушивать. Нет. Я на цыпочках крадусь к лестнице, как грабитель из мультфильма, и напрягаю слух.

– …уверена, что хочешь это сделать? – спрашивает папа, и я рад, что застал, пока они не начали заниматься грязными делишками. Непременно отчалю до начала представления.

– Да. – Голос Дикси звучит решительно, но немного дрожит. – Уверена. А ты?

Фу. Они похожи на шестнадцатилетних девственников. И это по-своему очаровательно при том, что папа переспал примерно с четырьмя тысячами женщин, пока они с мамой не начали встречаться.

– Я хочу этого, – признается папа, прокашлявшись. – Если честно… мне это даже нужно. Лев уйдет в армию, мне надо будет чем-то себя занять. И уж явно не тем, чтобы вмешиваться в жизнь своих взрослых детей, понимаешь?

– Какой ты красноречивый, – хвалит Дикси. Папа посмеивается. Я тоже.

Давай, пап. Действуй.

Но вместо шороха одежды и звука влажных поцелуев, которые оставили бы мне шрам на всю жизнь, я слышу, как Дикси говорит:

– Ладно. Отлично. Мы это сделаем. Как друзья.

– Лучшие друзья, – поправляет он. – Да.

– Значит, я сейчас же отправлю заявку. Незачем ждать до понедельника. В воскресенье будут снова показывать дом, и я боюсь, что кто-то предложит наличку и перехватит его.

Хм, что?

Речь о том, что Дикси покупает дом на нашей треклятой улице? Какое разочарование. Я думал, они собрались заняться сексом.

– В чем проблема? Ты заплатишь наличными, – говорит папа.

Она смеется.

– Чьими?

– Моими.

– Дин, я…

– Нет, послушай. Чтобы все получилось, ты должна жить поблизости. – Чтобы что получилось? Что происходит? – У меня возможности. У тебя желание.

– Мне… мне правда как-то некомфортно, – говорит она, запинаясь.

– Вот и отличная практика, потому что ты будешь испытывать массу дискомфорта, пока вынашиваешь моего ребенка. Лев весил больше трех с половиной килограммов. Это был тот еще кошмар. Мы, Коулы, огромные ребята.

Ох-ре-неть. Он совсем разучился говорить пошлости. Бедная Дикси.

– Тебя устраивает сам… процесс? – Она прокашливается.

– Шутишь? С тех пор как умерла Рози, мастурбация стала моей специальностью.

Ага. Ясно. Чувак безнадежен.

Я слышу стук каблуков Дикси, когда она шагает по второму этажу и, прежде чем успеваю скрыться, показывается на верхней лестничной площадке. Мы встречаемся взглядом. Меня поймали с поличным. Но почему-то во мне больше радостного волнения, чем стыда от того, что я услышал. Я показываю ей большой палец вверх.

Дикси улыбается, подмигивая мне.

Я подмигиваю в ответ.

«Спасибо», – произносит она одними губами. Я киваю.

Я доверяю ей папино сердце. А это дорогого стоит.

Глава 34. Лев

Я постоянно проверяю почтовый ящик, поскольку Мэл сказал мне, что в реабилитационном центре, в котором находится Бейли, пациентов поощряют писать письма родным.

Я письма так и не получаю, и меня каждый раз это удивляет, хотя и не должно. Я же снял наш чертов браслет дружбы. А потом сказал ей, что между нами все кончено. Ждать теперь письма – откровенный бред. Надо радоваться, что она не подожгла мой дом.

Мое внимание привлекает письмо с логотипом правительства Калифорнии. Адресованное вашему покорному слуге. Понятия не имею, чем я мог разозлить весь штат Калифорния. Я один из немногих граждан в этом проклятом месте, которые умеют правильно распределять отходы по цветным контейнерам.

Может, меня хотят с этим поздравить. Мне кажется хорошей мыслью назвать в мою честь улицу. Может, включить в суд присяжных?

Я вынимаю письмо из почтового ящика и иду в дом. Прислонившись бедром к обеденному столу, вскрываю конверт. А едва вижу содержимое, у меня отпадает челюсть и пересыхает во рту.

Это копия рекомендательного письма от мэра Тодос-Сантоса – Грэма Бермудеса. Я бешено пробегаю по тексту взглядом.

«…согласно вашему запросу мы направили оригинал в Военно-воздушную академию Соединенных Штатов. Желаем удачи. Пожалуйста, сообщите, если мы можем еще чем-то помочь…»

Офигеть.

На протяжении многих лет Бейли поощряла меня работать волонтером: убирать мусор с пляжа и раздавать листовки в предвыборные месяцы. Я делал это главным образом для того, чтобы проводить с ней время, потому что она сама этим занималась, а вовсе не потому, что рассчитывал в итоге получить рекомендацию. Но Бейли, должно быть, запомнила. Потому что я уж точно забыл. Рекомендательное письмо внушительное. Но… как Бейли узнала, что я подал документы в Академию ВВС США? Какая-то бессмыслица.

Я звоню Дикси. Она отвечает после первого гудка.

– Ответ утвердительный. – Дикси издает вздох. – Мне пришлось попросить Бейли о помощи. Я знала, что тебе понадобятся все недостающие бумаги, которые ты не приложил к заявке, а Бейли знакома с твоей жизнью лучше, чем я. Кстати, ты знал, что у нее есть целая папка с твоими резюме и со всеми организациями, в которых можно получить для тебя рекомендации? Придет еще порядка десяти таких писем.

Рискуя потерять самообладание, я хватаюсь за обеденный стол так, что белеют костяшки пальцев. Бейли сделала это. Даже когда боролась с собственными демонами, она собрала рекомендательные письма и все прочее, чтобы дополнить мою заявку. Она помогла мне осуществить мою мечту, пока ее мечта угасала прямо у нее на глазах.

А я в ответ сказал, что она меня потеряла. Скотский поступок. Откровенно скотский поступок. Добрыми намерениями выстлана дорога в ад и все такое прочее.

– Откуда ты знаешь, что я звоню по этому поводу? – в потрясении спрашиваю я Дикси.

– Знала, что со дня на день тебе должен прийти ответ, поэтому решила, что у тебя нервы на пределе.

– Что конкретно сделала Бейли?

– Из того, что мне известно? – спрашивает Дикси. – Запросила для тебя десять рекомендательных писем, в том числе от мэра и директора музея авиации, в котором ты работал волонтером. Еще она составила список твоих факультативных занятий – уверена, слегка преувеличив, – и связалась с твоими учителями, чтобы получить и их отклик. По сути, она собрала все, чего не хватало в твоей заявке.

– Но, должно быть, сделала все это, когда уже вышел срок подачи документов.

На том конце провода воцаряется молчание. Мое сердце колотится так сильно, что удивительно, как оно еще не ускакало прямо в Пенсильванию.

Наконец Дикси отвечает.

– Она позвонила и объяснила твои… эм, обстоятельства. Ей дали двадцать четыре часа, чтобы дополнить заявку. Не спрашивай меня как, но она это сделала. Одно можно сказать наверняка: если эта девчонка чего-то хочет, она своего добивается.

Я закрываю глаза и дышу через нос. Чувствую, будто рассыпаюсь на части. Бейли совершила невозможное. Она свернула ради меня горы.

Если она сумеет преодолеть собственные трудности, для нас не будет ничего невозможного.

Должно быть, Дикси знает, о чем я думаю.

– Ты поступил правильно, Лев. Ты дал ей шанс вернуть свою жизнь. Для вас еще не все потеряно.

– Откуда ты знаешь?

– Я видела, как вы смотрите друг на друга, – отвечает она твердо и решительно.

– И?

– И пламя, которое вы разжигаете вместе, одолевает все окутавшие вас тени. Глава 35. Бейли

– Молодец, Бейли. Ты делаешь большие успехи. – Куратор подходит к моему столу во время обеда. Я улыбаюсь, оторвавшись от мюсли с йогуртом. Рядом стоит тарелка свежих овощей и соевый пудинг на десерт. Не помню, когда в последний раз так хорошо ела. Черт, я вообще не помню, когда ела в последний раз. В минувшие несколько месяцев у меня совсем не ладилось с аппетитом.

– Спасибо. – Я пожимаю мисс Холл руку, улыбаюсь, и в кои-то веки по-настоящему ощущаю на своем лице улыбку. – Энергии тоже прибавилось, – признаюсь я.

В моей жизни все не так уж прекрасно. Теперь я понимаю, почему родители и Лев настаивали, чтобы я прошла стационарную программу реабилитации. У меня очень изнуряющий график. Очищение организма – не шутка, и нас заставляют проходить интенсивную терапию, и всерьез разбираться в проблемах, которые стали причиной нашего состояния. Я плакала здесь столько, сколько не плакала за все подростковые годы.

Я подавлена, одинока и испытываю жажду, которую не могут утолить ни пудинг, ни таблетки. Но сейчас я ощущаю весь спектр эмоций, поэтому буду считать это победой.

– Придешь вечером играть в пиклбол?^[35] – интересуется мисс Холл.

Я мотаю головой.

– Надо дать ноге отдых.

С тех пор как бросила принимать таблетки, я стала лучше заботиться о своем теле, и это заметно.

Мисс Холл улыбается, явно довольная ответом, и убирает руку.

– Это я и хотела услышать. Приятного вечернего чтения.

Мисс Холл думает, что по вечерам я читаю в своей комнате книги, судя по впечатляющей стопке на моей тумбочке. Но на самом деле я читаю кое-что другое.

Видимо, пока я лежала в больнице в Нью-Йорке, мама забрала домой мой дневник, который купила мне перед поступлением в Джульярд и в котором я сделала тайник. Должно быть, все так, потому что я нашла его в одном из чемоданов, когда заселилась в реабилитационный центр. Только теперь в нем лежат не таблетки. Выемка полна записок, которые она мне написала. Девяносто одна записка, если точно. «По одной на каждый день и еще одна в придачу, просто потому что я тебя люблю». Найдя его в сумке, я чуть не задохнулась от рыданий.

Я заканчиваю ужин, убираю за собой, справляюсь, как дела у нескольких людей, с которыми успела здесь подружиться, и иду в свою комнату. У меня очень хорошая комната, отчего я чувствую вину за то, что вынуждаю родителей тратить на меня так много денег. Бросившись на свою двуспальную кровать, я вздыхаю и смотрю на подаренный мамой дневник, который будто всюду меня преследует. Я достаю очередную записку и разворачиваю ее. Вижу мамин почерк, аккуратный и витиеватый, как шрифт на свадебных приглашениях.

День 28

Бейли!

Я прочла где-то, что фламинго утрачивают розовую окраску, когда растят своих малышей, потому что воспитание потомства – очень непростое испытание. Выполнив свои родительские обязанности, они вновь обретают розовое оперение.

Помню, как когда-то хотела, чтобы с людьми было так же. Мне кажется, мы, родители, никогда не вернем себе розовое оперение. Думаю, мы всегда будем ужасно за вас беспокоиться.

И чем старше дети, тем серьезнее проблемы.

Но хочу, чтобы ты знала: быть твоей матерью – величайшая честь. Ты умная, одаренная, добрая и оригинальная. Ты необыкновенный дар. Воплощение всего лучшего, что могло получиться у нас с твоим отцом.

Мне бы хотелось, чтобы ты ценила себя хотя бы в половину того, как ценим тебя мы.

С любовью, мама.

Я улыбаюсь и вытираю слезы.

Поднимаю взгляд и смотрю в окно. Последние лучи света проникают сквозь стекло, отбрасывая желтые и розовые блики. Будто из ниоткуда прилетает голубь и садится на карниз. Нетерпеливо стучит лапками, словно ищет гнездо. Он что-то держит в клюве. Палочка… нет, не палочка. Ветка. Оливковая ветвь? Невозможно. Я в Пенсильвании. Оливковое дерево должно расти в теплице, чтобы не погибнуть.

Но оно здесь. И я тоже. Знак, посланный Ноеву ковчегу, когда казалось, что надежды больше нет.

Символ суши. Надежды. Опоры. Тихой гавани.

За время учебы в Джульярде я усвоила один ценный урок, и преподали мне его не профессора: самоуважение – слишком высокая цена за успех.

Более того, это главное достояние.

Не существует валюты, выражающей твою ценность.

Пора построить свою жизнь заново и начать с чистого листа.

Глава 36. Бейли

Семь месяцев спустя

В итоге я осталась в реабилитационном центре на дополнительные четыре месяца. Когда пришло время прощаться, почувствовала, что еще не готова. Если честно, мне показалось правильным дать моим травмам заслуженный отдых. Тело ответило мне взаимностью. Я уже не чувствую слабости, головокружения и тошноты.

Сейчас я стою среди своих пожитков и с легкой тревогой жду, когда родители заберут меня из аэропорта Сан-Диего. На мне укороченный розовый свитер с ромбовидным узором, белая теннисная юбка и гольфы с черными туфлями «мери-джейн». Беспрестанно моросящий дождь норовит испортить мой хвостик, безупречно повязанный бантом.

Мы со Львом не разговаривали семь месяцев, и судя по тому, как расстались, больше обсуждать было нечего.

Единственное, что я узнала о нем от мамы: его приняли в Военно-воздушную академию. Не скажу, что удивлена, учитывая наши с Дикси усилия и, конечно, его собственные неоспоримые заслуги.

Следовательно я не уверена, что Лев все еще в Тодос-Сантосе, но во мне теплится крохотная надежда, что он приедет за мной в аэропорт вместе с моими родителями.

Поэтому я оделась, как надувная кукла, готовая перевернуть мир какого-нибудь одинокого девственника.

Прямо передо мной к обочине подъезжает «Порше Панамера». Не скажу, что стать жертвой похищения каким-нибудь богатеньким мужиком с кризисом среднего возраста – мечта всей моей жизни, но это все равно лучше, чем жизнь без Льва.

Открывается пассажирская дверь, и я инстинктивно отступаю назад, ожидая увидеть незнакомца, но оказываюсь лицом к лицу с мамой. Папа слезает с водительского кресла. Сердце ухает прямо в живот, затем раскалывает пополам и сползает в ноги.

– У вас новая машина! – Я натягиваю фальшивую улыбку (где Лев?). – Поздравляю! Она такая… – Зеленая. Очень зеленая. Радиоактивно зеленая. – Классная.

– Ох, милая, не нужно притворяться. – Мама обнимает меня так крепко, словно не верит, что я настоящая. – Мы обе знаем, что она слишком уж зеленая. Все папин возраст сказывается.

– Уж лучше неоновый «Порше», чем секретарша двадцати с небольшим лет с комплексами брошенной дочурки.

Мама нежно улыбается ему, разглаживая ладонью свой кардиган.

– Ох, но милый, она бы отлично смотрелась рядом с документами на развод без брачного договора!

– Ух ты. Двести часов интенсивной терапии вылетели в трубу всего за две минуты. Вы лучшие. – Я выставляю два больших пальца. Они ухмыляются друг другу, а потом начинают хохотать. Видимо, таков их способ растопить лед.

(ГДЕ ЛЕВ?)

– Бейлз! Боже мой, как же мы по тебе скучали! – Мама снова прижимает меня к груди. Папа обнимает сзади. В конце концов, я все же выпутываюсь из их цепких объятий.

ГДЕ. ЛЕВ?

Папа закидывает мои сумки в багажник «Порше», пока мама заталкивает меня на заднее сиденье, будто я могу сбежать. Я словно в тумане. Его нет. По глупости я отчасти была уверена, что Лев приедет. Что за месяцы моего отсутствия он передумал и осознал, что все же хочет, чтобы я была частью его жизни, невзирая ни на что.

Во мне вскрывается зияющая неутолимая дыра. Такое чувство, словно мои эмоции пожирают внутренние органы. И в этом… нет ничего хорошего. Но я только что вышла из реабилитационной клиники, вооружившись приемами и инструментами психологической адаптации. Поэтому делаю десять успокаивающих вдохов, перенаправляю свои мысли и… да, жизнь все такой же отстой.

Но зато моей трезвости ничто не угрожает. Я могу грустить, но при этом не принимать наркотики.

– Умираю с голоду, – объявляю я, пристегивая ремень безопасности. Папа садится за руль. Они с мамой снова обмениваются понимающими ухмылками.

Я хмурюсь.

– Что смешного?

– Ничего, – отвечает папа в тот же момент, когда мама объясняет: – Ты несколько месяцев совсем не хотела есть, пока не легла в клинику. Мне приходилось бегать за тобой и запихивать тебе в рот энергетические батончики. Ты потрясно выглядишь, Бейли. Выглядишь… ну, самой собой.

– Я это я и ужасно хочу перекусить, но точно не энергетическими батончиками, – я шмыгаю носом. – Можем заехать в пиццерию по дороге домой?

– А дети восьмидесятых могут без стеснения разгуливать с поясной сумкой? – Капитан Наобум, он же мой папа, выкидывает вверх кулак. – Я уж думал, ты никогда не спросишь.

Мы снова вливаемся в поток машин и выезжаем с территории аэропорта Сан-Диего. Проходит десять минут пути, когда я не выдерживаю и выпаливаю:

– А Лев сейчас в Колорадо или…

Я чувствую себя жалкой от того, что спрашиваю, учитывая, что по всем признакам он уже обо мне забыл. Поэтому спешно добавляю:

– Я написала ему письмо с извинениями в рамках семиэтапной программы восстановления, но пока не отправила. Мне бросить его в почтовый ящик или… отправить в его учебное заведение?

На самом деле это правда. С тех пор как я завязала, ложь осталась в прошлом.

– Он в Колорадо, – с сожалением говорит папа, и вся моя душа сникает от разочарования. Папа покусывает нижнюю губу. – Если тебе от этого станет легче, то, по словам Дина, его там пережевали и выплюнули, как резиновую игрушку. Каждый день сдирают с него десять шкур. Судя по всему, быть почти профессиональным спортсменом там недостаточно. Его каждый день рвет от одного только физического напряжения. Большинство его товарищей – морские курсанты, молодые морпехи или уже служили в армии, поэтому привыкли ко многому, к чему он сейчас только приспосабливается.

– Меня это… нисколько не утешает. – Я вздрагиваю, заработав после Джульярда серьезный посттравматический стресс.

– А меня утешает. – Папа постукивает по рулю. – Учитывая, что он расстраивает мою дочь.

Сейчас не время признаваться, что их драгоценная дочурка заставила Льва в прямом смысле слова ползти к ее ногам на глазах у всего класса, чтобы она не переспала с его врагом.

– Я отправлю ему письмо в академию, – решительно говорю я.

Я хочу спросить, не казалось ли, что он по мне скучал. Спрашивал ли вообще обо мне. Но правда – мощное оружие, и мне не особо хочется, чтобы оно сейчас подорвало мое хрупкое эго.

– Ой! – Мама щелкает пальцами, вновь изображая радостное волнение. – Дарья сказала, что в выходные приедет в гости со своей семьей. Сисси научилась произносить по буквам Yves Saint Laurent.

– Это… – Я пытаюсь подобрать подходящее слово, – пугает.

– А Луна купила тебе билеты на выступление Али Вонг.

– А вот это здорово. Спасибо, что сказала, мам.

– Не за что! – взвизгивает мама. – Еще она упомянула, что завалена административной работой. Пишет новую книгу, между прочим. Спросила, нельзя ли ей воспользоваться твоими первоклассными организационными навыками и умением все систематизировать. За щедрую оплату, конечно же.

Это лучшее продиктованное жалостью предложение работы, какое только делали выздоравливающему наркоману, поэтому я, конечно же, не могу не ответить:

– Я не возьму с нее ни пенни. И с радостью этим займусь. Буду при деле.

– Отлично!

– Класс.

Вот черт. Возможно, Лев и полагался на меня, но и я привыкла к его вниманию. Кто же я теперь без него?

В машине сейчас не только мы втроем. А еще вопрос на миллион долларов, притулившийся где-то между мной и ворохом моих сумок.

Что ты будешь делать всю оставшуюся часть своей драгоценной жизни, Бейли?

О профессиональном балете не может быть и речи. Черт, он теперь вообще где-то в другой вселенной. Даже если не брать во внимание, что Джульярд дал мне пинка, боевые шрамы на моем теле напоминают, что однажды я едва выжила – лучше не искушать судьбу.

Если честно, я даже не думаю, что хочу получить второй шанс стать балериной. Последнюю пару лет я была несчастна. Измотана, в постоянном стрессе и недооценивала свое везение.

Я не уверена на все сто, чем именно хочу заниматься, но точно знаю, чего не хочу: гнаться за мечтой, которая наказывает за надежду.

Мы заезжаем в пиццерию, и я заказываю себе три жирных куска с грибами и ананасом (давайте без нападок), а еще молочный коктейль. Съедаю все, пока машина еще не успевает заехать в гараж, то есть меньше, чем за десять минут. Но это нисколько не помогает заполнить внутреннюю пустоту.

Когда мы приезжаем домой, я не спешу раскладывать вещи. Подхожу к окну своей спальни и смотрю на дом Льва. Поразительно, каким безжизненным он кажется, когда я знаю, что Лев в нем больше не живет. Теперь понимаю, что прежде, когда он всегда был на расстоянии одного вздоха, текстового сообщения, брошенного в окно камешка, его дом воспринимался как личность. Тело. Как друг.

Глядя на улицу, я приподнимаю край свитера и дотрагиваюсь пальцем до шрама в форме голубя на бедре. Наши голубки сидят на ветке перед его окном, ожидая, когда он выйдет их покормить.

Голуби всегда знают дорогу домой.

Я одергиваю свитер и иду искать им корм.

Я снова дома. Вернулась на берег.

Очень скоро решаю, что не хочу жить с родителями. Дом, который прежде хранил мои любимые детские воспоминания, теперь наполнен флешбэками о разбитом стекле, спрятанных наркотиках и ужасных ссорах.

Я снимаю небольшую квартиру в районе Ла-Холья, примерно в двадцати минутах езды от дома родителей. Вполне близко, чтобы они смогли приехать, если мне что-то понадобится, – Маркс упаси, – но довольно далеко, чтобы я не чувствовала, словно не могу вздохнуть от их обеспокоенных взглядов.

Моя квартира крошечная, простая и чистая. Из нее открывается вид на пляж, и я просыпаюсь под крики морских котиков, которые требуют, чтобы туристы оставили их в покое. Каждый день – это возможность. Каждое утро – благословение. И я стараюсь наполнить эти дни всем, что поможет мне скорее восстановиться. Не стать вновь той, кем я была раньше – та девушка больше никогда не вернется. А девушкой, которую Прежняя Бейли и Зависимая Бейли создали вместе. Она сильнее их обеих. И да, она до сих пор испытывает тягу к наркотикам, но в такие моменты всегда спешит поговорить с сестрой по телефону. Или отправляется по магазинам вместе с мамой. Или читает отличную книгу.

Мама с папой оплатили мое пребывание в реабилитационной клинике, и я полна решимости вернуть им все до последнего цента. Именно поэтому, когда принимаю предложение Луны стать ее организационным экспертом и понимаю, что ей в самом деле нужен сотрудник на полный рабочий день, то соглашаюсь брать с нее оплату.

Я каждый день приезжаю к ней домой и работаю по пять-шесть часов, заполняя данные, отвечая на электронные письма, обрабатывая заказы книг и управляя ее социальными сетями.

– Ты точно послала мне богом. – Луна кладет голову мне на плечо каждый раз, когда заходит в игровую комнату, которую переоборудовала в мой импровизированный офис. Она безумно много работает, пытаясь написать свою следующую мотивационную книгу, а Кейден ходит в детский сад всего три раза в неделю.

– Марксом, – поправляю я, подмигивая.

Чтобы увеличить доходы, после полудня я даю частные уроки школьникам. Наконец-то мне пригодились сто тысяч факультативных занятий, которые я посещала в школе. Математика – мой язык любви, а статистика – игра на обольщение. Дарья говорит, что я в своем ботанском раю. А еще, по ее словам, с тех пор как прошла реабилитацию, «я аппетитнее помидорки в сырном сэндвиче на гриле».

А это, давайте признаем, настоящий комплимент.

Я дважды в неделю хожу на встречи группы психологической поддержки, а еще у меня есть куратор, с которым переписываюсь каждый день. Во время встреч уже не ощущаю отчужденности и желания защититься, будто мне там не место. Мне там самое место.

Мой куратор Уилл твердит, что я и так уже знаю: я должна отправить Льву письмо с извинениями. И что это не имеет никакого отношения к моим сложным чувствам в его адрес. Речь о том, чтобы жить дальше и ответить за прошлые ошибки. О том, чтобы отделить поступки от человека. Я знаю, что он прав, но не могу избавиться от чувства, что тем самым буду докучать Льву. Очевидно, он оставил прошлое в прошлом, и ему ни к чему лишние сложности, когда он сосредоточен на успешной учебе. Тем более когда кажется, что без меня его жизнь наконец-то наладилась.

Однажды, выйдя со встречи группы психологической поддержки и шагая к своей машине, я останавливаюсь возле витрины. Pointe Made. Я уже бывала там тысячу раз. Мама любит делать покупки в небольших магазинчиках, поэтому мы всегда все покупали здесь, а не онлайн.

За блестящим стеклом красуется шестислойная юбка-пачка. Неоново-зеленого цвета с широкой атласной лентой по краю. Она сразу же привлекает мой взгляд, и сердце начинает сбивчиво колотиться в груди.

Плыви дальше, Бейлз. Эта жизнь не для тебя.

Но я не могу сойти с места. Не могу отвести взгляда.

«Ты же знаешь, что хочешь почувствовать меня на своем теле, – говорит забавная зеленая пачка. – Знаешь, как приятно будет, когда я тебя окутаю».

На заметку: эти слова одинаково правдивы и от пачки, и из уст Педро Паскаля.

Вот бы был способ вернуться в мир балета, не участвуя при этом в конкурсах… не рискуя своим сердцем…

Чувствуя, что опасно близка к критической точке, я достаю из рюкзака телефон и звоню Уиллу. Он отвечает еще до окончания первого гудка.

– Все нормально? – В его голосе слышится беспокойство. Я очень рада, что он у меня есть.

– Да! Не волнуйся. Просто… у меня возникло странное импульсивное желание сделать то, чего я делать не должна.

– Давай вместе обо всем поговорим. – Я слышу, как он садится. – Я здесь. Я рядом. С тобой.

Уилл был звездой бейсбола в престижной частной школе Северной Калифорнии. Из-за наркотической зависимости он лишился не только заманчивого места в университете Лиги плюща, но и бейсбольной карьеры, девушки и, в конечном счете, своих родителей, которых неоднократно обворовывал. У него ушло шесть лет, чтобы стать тем, кем он стал сегодня. И все же ему удалось восстановить не все отношения. К тому же он не стал профессиональным бейсболистом, а курирует других наркоманов в завязке и работает с девяти до пяти, продавая солнечные панели. В этом нет ничего плохого. Просто он хотел совсем другого.

Прокашлявшись, я признаюсь:

– Я просто девчонка, которая стоит перед балетной пачкой в витрине магазина и просит себя не заходить и не покупать ее^[36].

Уилл не улавливает культурную отсылку, потому что он не Лев и не смотрел вместе со мной «Ноттинг Хилл», массируя мне ступки, когда я выиграла в балетном конкурсе в восьмом классе.

– Напомни, почему тебе не стоит носить юбку-пачку?

Я раздраженно озвучиваю очевидный ответ:

– Потому что танцы довели меня до употребления наркотиков.

– Нет, – серьезно возражает Уилл. – Ты себя до этого довела. Не балет. Балет – невинный наблюдатель. Балет не заставлял тебя заниматься им профессионально. Балет не принуждал тебя доводить себя до предела.

– А я. – Колени подкашиваются, и я опускаю голову. – Я все это сделала и теперь буду вечно связывать балет со своим провалом.

– Тогда раздели эти два понятия. Заниматься любимым делом – это хорошо, Бейли. Я тренирую бейсбольную команду младшей лиги в начальной школе возле моего дома. А у меня даже нет детей! – горестно посмеивается он. – Что, если задуматься, немного жутко. Порой твой провал – и не провал вовсе. А просто что-то, происходившее на заднем плане, пока ты находилась в очень тяжелом положении.

Я замолкаю на мгновение. Не могу отвести глаз от балетной юбки.

– Слушай! – в отчаянии восклицает Уилл. – Помнишь, ты сказала мне в нашу первую встречу, что одна из причин, почему тебе так нравилось в реабилитационном центре, заключалась в том, что тебе разрешали устраивать танцевальные мастер-классы для других пациентов по часу в день пять раз в неделю? У тебя глаза сияли, когда ты об этом рассказывала. Возможно, пришло время переосмыслить свою страсть, понимаешь?

Говорят, кто сам не умеет, тот учит, и, возможно, так и есть. Но верно и то, что некоторые люди могут выступать, но находят больше удовлетворения в том, чтобы отдавать другим. Не все хотят быть цветком. Некоторые расцветают, становясь садовником.

Я как раз такой человек. Заботливый. Отдающий. Наблюдая, как тридцатипятилетняя женщина, пережившая алкоголизм, исполняет свой первый арабеск, я испытала больше удовлетворения, чем когда сама выходила на сцену, участвуя в национальном конкурсе.

Учить людей радости танца, красоте языка тела – непростая задача. И если я смогу показать одной или двум Бейли этого мира, что вполне можно любить что-то, не принося себя в жертву, тогда я свое дело сделала.

– Преподавать, – выпаливаю я вполголоса. – Я должна преподавать.

– Вот так-то. – Я слышу, что Уилл улыбается. – Ты ведь уже преподаешь? Даешь уроки. Помогаешь, где можешь. Вот твое призвание, Бейли. Не избегай его. Откликнись.

Преисполнившись решимости, я захожу в магазин, покупаю пачку, а с ней и пару новых пуантов. Старик Гастон, владелец магазина, говорит, что скучал по мне. А еще рад, что я вылетела из Джульярда. Балет – это страсть, а страсти научить нельзя.

Вернувшись в квартиру, я прижимаюсь спиной к двери, сползаю на пол и, поднеся пуанты к носу, вдыхаю. В ноздри ударяет запах клея, кожи и надежды, и я мычу от удовольствия. Атлас блестит, нетронутая стелька полна обещаний.

Впервые за долгое время я знаю, что делать.

Я надеваю пуанты. Натягиваю пачку поверх повседневной одежды.

Я воздух. Я мимолетна. Я повсюду. Я непобедима.

И я начинаю двигаться ради единственного человека, под чью дудку буду плясать отныне.

Ради себя.

Глава 37. Бейли

Моя жизнь без Льва (читай: без сердца) вполне терпима. Как терпима неслащеная овсянка на воде. Я постоянно ощущаю отсутствие вкуса.

Проходит еще три недели с тех пор, как я купила себе новые пуанты, когда наконец набираюсь смелости опустить адресованное Льву письмо с извинениями в почтовый ящик. У меня закончились отговорки, и, честно говоря, мне уже все равно. Да, я ужасно себя вела. Да, совершала чудовищные поступки. Да, я готова сполна за них покаяться. Но я не могу повернуть время вспять. И нам обоим необходимо расставить точки над «i», даже если впоследствии придется отказаться от дружбы – от всего. Я устала находиться в неведении.

Узнав его адрес у Дина, я отправляю ему письмо и заставляю себя забыть об этом. Почти как в ситуации с прослушиванием.

К слову об этом: для меня огромное облегчение, что больше не приходится их проходить. Подвергаться постоянной оценке по одному-двум мгновениям высокого мастерства. Сейчас я подаю документы в колледжи. Хочу изучать педагогику. И хочу учиться в каком-нибудь приятном месте. Где много солнца. Красиво. Там, где я расцвету. Именно поэтому я отправляю заявки в Калифорнийский университет, Стэнфорд и Флоридский атлантический университет.

Не знаю, чего ожидаю после того, как отправила Льву письмо. Телефонный звонок? Сообщение? Ответное письмо?

Я стараюсь понизить ожидания. Объясняю себе, что он очень занят. Но это все равно ранит. Молчание тянется день за днем, будто он счастлив забыть обо мне. Да, между нами произошло нечто ужасное.

Но когда-то мы были лучшими друзьями.

Сказать по правде, мы во всем были друг для друга лучшими.

От такого не отказываются, когда становится нелегко.

Разве что… разве что стараниями лучшего друга ты почувствовал себя как никогда плохо.

* * *

На шестой день после отправки письма Льву я наконец смиряюсь с мыслью о том, что он может никогда не ответить. Что однажды, быть может, через месяц или два, мы встретимся на общем семейном торжестве и обменяемся улыбками, любезностями и малодушными извинениями. Оба сделаем вид, что письмо не дошло, чтобы не смущать друг друга. Мы будем чужими. Приветливы. Вежливы. Холодны.

– Тебе еще что-нибудь от меня нужно? – спрашиваю я у Луны перед тем, как выйти из ее дома, закинув рюкзак на плечи. Я уже надела черное трико, серебристый трикотажный топ и белые легинсы. Сегодня на общественных началах проведу первое танцевальное занятие в местном интернате для престарелых. Если бы слухи об этом дошли до Кати, моей соседки в Джульярде, я бы, как и Лорен, стала объектом очередной байки. Печальной истории о девушке, у которой ничего не получилось. Вот только у меня получилось, я выжила и обрела собственную мечту.

Луна поднимает взгляд от вороха страниц с первым черновиком, явно погруженная в свои мысли.

– Что? О нет! Все готово. Огромное спасибо, Бейли. Ты настоящая спасительница.

Я подмигиваю ей с улыбкой.

– Слушай. – Ее голос заставляет меня остановиться на пути к двери, но я не поворачиваюсь к ней лицом. – Он занят, понимаешь? Найт говорит, что у него едва хватает времени поговорить с ним по телефону. Раз в неделю. – Она пытается успокоить меня в связи с тем, что Лев не выходит на связь.

Я киваю и сдавленно произношу:

– Я знаю. – Я не знаю. Поэтому как-то справляюсь. Дышу глубоко. И даю себе слово, что позвоню Дарье, как только отсюда выйду.

Сев в машину, я еду в закрытый комплекс, в который меня пригласили. Мама нашла мне эту подработку, как только я сказала родителям о своем желании стать волонтером. Когда я приезжаю в спортивный зал, который также служит актовым залом, на парковке остается всего пара машин. Мама сказала, что приедет меня поддержать, так что, видимо, она опаздывает.

Я выключаю двигатель, делаю глубокий вдох, напоминаю себе, что все хорошо, и выхожу из машины. В студии всего несколько пожилых женщин. Все оживленно болтают друг с другом.

Вздохнув, я представляюсь.

– Привет. Я Бейли и сегодня буду вашим учителем танцев. – Я слегка машу им рукой и улыбаюсь, замечая, что впервые за очень долгое время улыбка выходит не вымученной. Все трое поворачиваются на меня посмотреть. Их улыбки тоже выглядят искренними.

– О, мы вас ждали. Очень рады, но все же боимся сломать бедро! – посмеивается одна из них.

Я тоже смеюсь.

– Не волнуйтесь. Я здесь не для того, чтобы готовить вас к Олимпиаде. А для того, чтобы осчастливить. Прославлять ваши тела и веселиться.

– Я не прославляла свое тело с тех пор, как мне исполнилось восемьдесят, а это было три года назад, – смеется еще одна. – Теперь оно приносит одни только разочарования.

Я расплываюсь в улыбке.

– Я люблю сложные задачи.

– Тогда вам очень понравится со мной работать.

Они представляются как Альма, Рут и Мариам.

Я подключаю телефон к стереосистеме и начинаю с легкой разминки. Пытаюсь не думать о том, что пришло только три человека, и вращаю плечами. Вдыхаю позитив. Выдыхаю негатив. И кстати, а где мама?

Сейчас должен был состояться момент просветления. Пролиться луч света, который я искала. Будь у меня мой браслет с голубком, я бы сжала его в руке и успешно со всем справилась. Но здесь это вообще никому не нужно. Кроме этих трех дам.

«Которые важны, – напоминаю я себе. – Очень».

Я свожу лопатки, и женщины повторяют движение. Тихая музыка наполняет кондиционируемое помещение. Я так погрузилась в собственные мысли, что не слышу, как открывается дверь, но в какой-то момент замечаю стоящую возле нее фигуру. Наконец-то мама пришла. Лучше опоздать на десять минут, чем не прийти вовсе.

– А теперь давайте подойдем к станку, и я покажу вам несколько… эм, простых движений. Необязательно вставать на цыпочки, но хорошая осанка поможет укрепить вашу спину и… эм, мышцы-стабилизаторы.

Маркс, мне нужно взять себя в руки. Моя неуверенность становится заметна. У меня правда неважно получается, и это невыносимо, ведь таков был мой план Б.

Подойдя к каждой из трех женщин, я поправляю их позу, заставляя взяться за балетный станок. Мы проходим все пять позиций. Они хихикают, как школьницы, запинаются и сбиваются с ритма. Я заранее раздала листовки и рекламировала свои занятия везде, где могла. Это должно было стать моим искуплением. Не хочу, чтобы все обернулось провалом.

Им весело. Расслабься.

– С вами все хорошо, юная леди? – спрашивает Мариам.

– Не расстраивайтесь из-за плохой посещаемости. Люди нашего возраста не любят пробовать новое, – добавляет Альма.

– Я не расстраиваюсь! Правда! – бодро отвечаю я. – Все прекрасно. Просто замечательно.

– Есть местечко для еще одного ученика? – Я слышу, как стоящая у входа фигура отталкивается от стены и идет к нам. Вот только у нее вовсе не мамин голос.

Я поднимаю голову и вижу… Льва.

Безумно загорелого и красивого. Настолько, что щемит сердце. Лев во всем своем совершенстве.

Он все еще в форме – в синих брюках и рубашке. Его волосы недавно подстрижены под машинку, и у меня перехватывает дыхание от того, как же восхитительно он выглядит. Его глаза игриво блестят, и мое сердце тает в груди, когда он встает возле балетного станка и смотрит на меня совершенно серьезно, несмотря на всю комичность происходящего.

– Кажется, вы не подходите в нашу возрастную группу, молодой человек, – лебезит перед ним Рут. Хотя на самом деле все смотрят на него с явным обожанием.

Лев оглядывается через плечо и подмигивает ей.

– Уж поверьте, скорее я сам буду вас тормозить.

У меня в голове крутится масса вопросов. Что он здесь делает? Когда приехал? Разве у него сейчас нет занятий? Он же не может просто взять и уехать посреди года. Я открываю рот, готовая засыпать его вопросами, но он говорит шепотом:

– Голубка, мы ждем.

Тряхнув головой, чтобы освободиться от волшебной пыли, которую он рассыпал всюду, когда вошел в зал, я снова встаю перед ними. К моему удивлению, Лев проходит все занятие, оказывая мне моральную поддержку. Стонет, когда переходит из четвертой позиции в пятую, поднимает обе руки над головой и кружится с нелепым и очаровательным видом. Он то и дело подмигивает мне, безмолвно уверяя, что я прекрасно справляюсь. А дамы, похоже, не просто веселятся, они на седьмом небе от счастья, стоит Льву хотя бы сделать вдох.

– Девочки, – серьезно говорю я, хлопнув в ладоши, когда Лев приседает в деми-плие, выпятив круглую, мускулистую задницу. – Вы должны смотреть на меня, а не на мистера Коула.

– Ох, но вы будете здесь и на следующей неделе. А в случае с мистером Коулом этого гарантировать нельзя! – хихикает Мариам.

Когда час истекает, все трое без конца благодарят нас не только за занятие, но и за развлечение. Они выходят из зала, и остаемся только мы со Львом, стоя друг перед другом. Мы оба тяжело дышим после занятия. Веселое выражение его лица тотчас становится серьезным.

– Лев, я… – начинаю я, не зная толком, какие именно слова сорвутся с губ, но больше не могу выносить молчание.

Он перебивает, достав из переднего кармана мое письмо, и разворачивает его передо мной.

– Возьми. Я не хочу твоих извинений. – Он прижимает его к моей груди.

Сердце екает. Не этого я ожидала, когда его здесь увидела.

– Не… не хочешь?

– Нет. – Он мотает головой. – Я хочу разделить с тобой вечность.

Очень может быть, что у меня сейчас случится сердечный приступ. Вероятность двенадцать из десяти.

– Но ты сказал…

– Нам нужно поговорить где-то в другом месте. – Лев за руку уводит меня из зала. Кажется, я забыла свою спортивную сумку, но мне все равно. Мы выходим к моей машине. Видимо, он приехал сюда на такси.

– Как ты узнал, что я здесь?

– Я поехал к твоим родителям, как только получил письмо. Письмо, которое, кстати говоря, ждал несколько недель. Хоть какие-то признаки жизни с твоей стороны. Что-то, что дало бы мне повод снова тебя отыскать. Твоя мама сказала, что ты здесь. Ты ведь не злишься, что я приехал вместо нее?

Я с трудом мотаю головой. Когда мы подходим к моей машине, он садится за руль и трогается с места. Похоже, знает, куда едет. Честно говоря, я тоже знаю. Вселенная стремительно восстанавливается, все встает на свои места, стирая последнюю пару лет, за которую мы отдалились друг от друга.

Вскоре мы подъезжаем к лесу. Лев вырубает двигатель, и, когда оба выходим из машины, я иду за ним.

К нашему гамаку. К нашему миру. К нашим голубям.

Именно здесь, в нашем маленьком снежном шаре, он оборачивается и смотрит на меня со слезами на глазах. Мы стоим друг перед другом. Словно по сигналу, Персей спускается с верхушки дерева и садится Льву на плечо.

Андромеда летит следом и приземляется на мое. Мы улыбаемся друг другу. Как я вообще могла сомневаться, что нам суждено быть вместе? Что мы – финал?

– Прости, что сказал, что ты меня потеряла. – Его голос срывается. – Я не хотел, чтобы ты торопилась с лечением. Отвлекалась от выздоровления. Я должен был отпустить тебя по-настоящему, чтобы ты смогла снова найти путь к самой себе. Мне пришлось.

Лев падает передо мной на колени и прижимается головой к животу. Я инстинктивно обхватываю его голову руками. На ощупь его короткие волосы кажутся другими. Не сдержавшись, я снова и снова провожу по ним ладонью, пока ощущение не становится знакомым.

– Я знаю. – По моим щекам текут слезы. – Знаю, что тебе пришлось это сделать, и хочу, чтобы ты знал: я это ценю. Я не злюсь. Просто мне стыдно за все, что я заставила тебя пережить. И не только тебя, а всех вокруг.

Он поднимает взгляд, его зеленые глаза блестят от слез. Лев крепко обнимает меня за талию.

– Можно я попробую еще раз? – спрашивает он. – Признаться в любви? Та же обстановка. Та же девушка. Другой год?

Я нежно глажу его по щеке.

– Я уже не та девушка, – хрипло произношу я. – И больше никогда ею не буду.

Он прижимается щекой к моей ладони, закрывая глаза.

– Ты права. Ты еще привлекательнее. Со шрамами, которые доказывают, что ты прошла через нелегкую битву.

Я делаю глубокий вдох и киваю.

– Давай попробуем еще раз.

– Бейли Фоллоуил, я влюблен в тебя. Не помню, когда было иначе. И я не представляю своей жизни без тебя. Ты была той самой еще до моего рождения. И будешь ею еще долго после моей смерти. Ты мое начало, середина и… ну, видимо, моя смерть. – Мы оба смеемся. – Поэтому пожалуйста, пожалуйста. – Он складывает ладони вместе. – Прошу, помоги мне написать нашу сказку со счастливым концом. Черт возьми, ты гораздо красноречивее, чем я.

Лев тянется в задний карман. Я знаю, что он достанет не обручальное кольцо. Всему свое время и место, и нам еще очень многое предстоит испытать, прежде чем мы будем готовы. Я хочу ходить на свидания. Целоваться, пока не опухнут губы. Хочу пережить дни, когда мы будем вместе смеяться и плакать, а еще дни, когда просто будем вместе, прижимаясь друг к другу и занимаясь любовью.

При виде того, что он достает из кармана, у меня замирает сердце.

Я громко ахаю.

– Ты починил браслеты. Шнурки совсем новые.

– Но голубки те же. Неизменны. Совсем как мы.

– Но Талия…

– Исчезла из нашей жизни. Навсегда.

Персей и Андромеда улетают. Мы видели их в последний раз, и почему-то – не спрашивайте почему, – я почувствовала нутром, что они с нами попрощались.

Рози прислала их, чтобы указать нам обратный путь друг к другу.

Теперь они больше не нужны.

Эпилог. Лев

Семь месяцев спустя

– Ты так рано поедешь домой, дружище? – Брайан, мой сослуживец, смотрит на меня, вскинув брови, будто сейчас вовсе не половина девятого вечера, а я не пробыл на ногах с пяти утра.

Хмуро глянув на часы, я закидываю сумку на плечо.

– Нужно успеть на рейс до Флориды.

У курсантов на первом году обучения почти нет свободного времени, и мы с Бейли поддерживаем отношения на расстоянии с тех пор, как примирились после ее возвращения из реабилитационной клиники, поэтому я, мягко говоря, очень тороплюсь. Я смогу провести с ней всего пару недель, и первую половину этого времени придется делать вид, что мне нравится ее соседка по комнате, Сиенна, которая так же скучна, как простой тост с тонким слоем пресного масла.

Вторую неделю мы проведем в Джексон Хоул с нашими семьями. И, слава богу, без лекарств.

Брайан закатывает глаза.

– Как тебе хватает времени на девушку?

На самом деле не хватает. Но я точно усвоил в жизни одно: в ней всегда найдется место для того, что тебе по-настоящему важно. Сон – для слабаков.

– Она того стоит. Ладно, увидимся через две недели. – Мы с Брайаном ударяемся кулаками, и я стрелой мчусь к свободе. К гражданке. Беру такси до аэропорта, где меня ждет Грим, отдохнувший и самодовольный, как не знаю что. Он играет в «Боулдер». Это сильная футбольная команда, и он в ней блистает, хотя ведет себя как полный придурок, когда ему вздумается.

– Ух ты, Лев. Я бы сказал, что вид у тебя отстойный, но видал отбросы, которые выглядели свежее тебя.

Я ему верю. У курсантов есть поговорка, что Военно-воздушная академия – образование стоимостью в сто пятьдесят тысяч долларов, которое засовывают тебе в задницу по пенни зараз.

Похлопав Грима по спине в дружеском объятии, я отпускаю его и, посмеиваясь, отступаю назад.

– Ты выглядишь счастливым.

– И я счастлив, – всерьез признается он. – Спасибо, что вовремя начал думать головой, а не задницей.

– Может, уже хватит метафор про зад? – ворчу я.

Он сует мне в грудь коричневый бумажный пакет с бейглом и протягивает кофе.

– Это можно, но я еще не закончил действовать тебе на нервы.

Мы идем к нашему выходу на посадку. Я подталкиваю его плечом.

– Все еще обманываешь себя, будто встреча с гонщиком Гран-при Майами – ничего не значит?

Именно поэтому Грим сейчас летит во Флориду, вместо того чтобы провести отпуск с семьей в Тодос-Сантосе. Я, по крайней мере, увижусь с любовью всей своей жизни. А он познакомился с этим чуваком буквально пять секунд назад, и уже ищет способ, как перевестись ради него в Майами.

– Ничего не значит, – настаивает он. – И повторяю в миллионный раз: не из Гран-при Майами. А из автопарка Ки-Бискейн. Он престижнее Формулы-1.

– Я услышал только, что у него игровая гоночная полоса на заднем дворе. – Я ухмыляюсь.

Перелет в Форт-Лодердейл проходит мучительно медленно. Все это время я переписываюсь с Голубкой.

Лев: Что на тебе?

Бейли: Черные легинсы Lululemon, твоя толстовка Moschino и пушистые носки. Сиенна ставит кондиционер на двадцать один градус! Это не экологично, и я все время мерзну.

Лев: Хорошо. Перефразирую: что ты надела ради моих извращенных фантазий?

Бейли: Ничего, кроме пары туфель от Jimmy Choo и съедобных стрингов.

Бейли: Конечно же, со вкусом бекона.

Лев: Я ТАК СИЛЬНО ТЕБЯ ЛЮБЛЮ, ЧТО ЗАЖЕНЮСЬ НА ТЕБЕ ДО ПОТЕРИ СОЗНАНИЯ.

Бейли: А я так сильно тебя люблю, что нарожаю от тебя детей. Буквально штук пятьсот. Когда закончу, мой живот будет похож на тесто для печенья.

Лев: Я люблю тесто для печенья. И как тебе всегда удается стать еще идеальнее?

Бейли: А что на тебе?

Лев: Душа нараспашку, конечно. Ты лишила меня хладнокровия.

Бейли: Когда ты приземлишься?

Лев: Через сорок минут, малышка.

Бейли: Хорошо. Посмотрим, смогу ли я к этому времени найти съедобные стринги со вкусом бекона.

* * *

Когда мы приземляемся, солнце уже почти взошло.

Бейли ждет меня в аэропорту в клетчатой юбке, кроссовках и белом свитере крупной вязки. Ее золотистые волосы повязаны большим атласным бантом черного цвета, и она выглядит в точности как девчонка, на которую я тайком поглядывал за ужином и во время школьных мероприятий и щипал себя, напоминая, что мне нельзя с ней разговаривать открыто.

Она прыгает на меня, обхватывая ногами за талию, и я, впившись пальцами в ее бедра, набрасываюсь на нее в жадном, влажном, небрежном поцелуе.

– Надеюсь, под этой одеждой скрываются съедобные стринги со вкусом бекона, Голубка, – рычу я ей в губы.

Она хихикает, прильнув к моим.

– Есть только один способ это выяснить.

– Снимите комнату, – стонет Грим у меня за спиной. – А вообще лучше целый бункер.

Бейли все не выпускает меня из объятий и покрывает поцелуями мое лицо, не обращая внимания на взгляды, которые на нас бросают. А я поворачиваюсь к Гриму спиной, показываю ему средний палец и иду к месту, где Бейли припарковала свою машину.

– Увидимся через две недели, придурок.

– Еще чего, – бубнит Грим.

Как только мы приезжаем в квартиру Бейли, Сиенна принимает ответственное решение не быть полной бестолочью и объявляет:

– Я в магазин за мылом! Скоро вернусь.

Ага. В магазин за мылом. Как я и сказал: примитивнее некуда. Хотя я не жалуюсь. Так у нас с Бейли появляется возможность сорвать друг с друга одежду прямо посреди гостиной. Мы занимаемся сексом два раза подряд, прежде чем она предлагает мне что-нибудь выпить, а потом еще три раза, после чего неохотно прерываемся, чтобы заказать с доставкой первые блюда, какие появляются на экране телефона. Слава богу, кубинская кухня. Было бы отстойно, выпади салат. И наконец, после восьмого раза, когда наступает вечер и Сиенна возвращается с пакетом ароматного мыла и уймой неинтересной, обрывчатой информации о том, как прошел ее день, мы с Бейли устраиваемся в постели и разговариваем. В будние дни мы только и делаем, что разговариваем. И все же это воспринимается иначе, когда ее теплое тело прижимается к моему.

– Как учеба, Голубка? – Я глажу ее по волосам цвета нарциссов, вдыхая ее тепло.

– Здорово. – Она проводит ноготками по моей груди, и у меня бегут мурашки. – А у тебя?

– Отвратительно. Но говорят, с годами становится не так ужасно.

Нам с Бейли еще долго предстоит поддерживать отношения на расстоянии. По крайней мере, пока она не закончит учебу. Будет трудно, но оно того стоит. Мы заслужили свою вечность тяжким трудом. О неудаче не может быть и речи. Именно поэтому я должен сделать то, что собираюсь.

– Слушай, Голубка?

– Ммм?

– Что думаешь о том, чтобы съездить в Калифорнию перед тем, как отправимся в Джексон Хоул?

– Я думаю… – Она озадаченно хмурит брови. – Что, наверное, устану от долгого перелета. А что?

Я достаю два билета, которые купил для нас, из своей сумки, стоящей у нее под кроватью.

Бейли округляет глаза.

– Лев, здесь написано, что наш самолет вылетает через четыре часа. Из Майями.

Я невинно хлопаю глазами.

– Ты умеешь быстро собираться.

* * *

Когда мы приземляемся в Калифорнии, я даже не утруждаюсь заезжать домой. Еще успею. Как я и просил, папа оставил «Теслу» на парковке аэропорта вместе с ключом. Бейли всю дорогу смотрит на меня с подозрением и волнением.

– Это не та дорога, что ведет к нашим домам, – говорит она, когда я проезжаю оба поворота в закрытый жилой массив Эль-Дорадо.

– Очень проницательно. – Я легонько хлопаю ее по бедру, отчего у меня сразу слегка встает. К черту армейскую жизнь. – Ты всегда была невероятно умна.

– Ты увиливаешь, – Бейли прищуривается.

– Видишь? Проницательная, а еще сообразительная.

– Лев.

– Да, это я.

– Твой самый важный орган окажется на полу машины, если не скажешь, куда ты меня везешь.

Мы проезжаем центр города. Еще несколько закрытых жилых массивов. Библиотеку.

– Ты правда думаешь, что сердце – самый важный орган человеческого тела? Не пойми меня неправильно, так и есть, но без легких и печени тоже жить нельзя. Но им не достается и половины той славы…

– Лев! – с досадой кричит Бейли сквозь смех. – Куда мы едем?

– Это сюрприз.

– Я ненавижу сюрпризы.

Это правда. Бейли обожает все контролировать. Но ей придется разок пойти мне на уступку.

– Ну, меня-то ты любишь, так что не ной.

Через десять минут мы оказываемся на нашем месте в лесу. А эта часть потребовала некоторой подготовки. Папе с Найтом пришлось подключить связи. Кое-что сделать. Они очистили брезент, повесили между деревьями гирлянды и принесли генератор, чтобы место выглядело как в сказке. Сочетание сумерек и огней гирлянд и правда подчеркивает волшебство нашего секретного места. А может, я сам втемяшиваю в свою голову всякую чушь, чтобы убедить самого себя, что она согласится.

Я веду ее за руку и смотрю, как озаряется ее лицо при виде нашего места.

– Лев! – Она поворачивается меня обнять. – Это удивительно.

– Это ты удивительна, – сухо отвечаю я. Угрюмо. Я немного нервничаю, ясно?

– Кто все это сделал? – Бейли осматривается.

– Папа с Найтом. За ними был должок.

– За что? – спрашивает она с улыбкой, оглядывая красивую обстановку. Она что, из ЦРУ?

– Не знаю, за то, что я есть. – Я озираюсь по сторонам. – Хм, ты отходишь от меня. Вернись сюда.

Я ведь правда справляюсь? Но ужасно нервничаю. И полон надежды. Черт, сейчас вся моя жизнь на кону.

Бейли оборачивается с обеспокоенным и слегка изумленным видом. Она неспешно подходит ко мне и с улыбкой опускает руку мне на плечо.

– Я здесь.

– Хорошо. Тут и оставайся. Никуда не уходи.

– Ты почему весь взмок, малыш? – улыбается она.

Потому что, может статься, что примерно через тридцать секунд мое сердце будет разбито.

Я беру ее лицо в ладони, словно драгоценный бриллиант, и провожу кончиком носа по ее носу. Я не встаю на одно колено. Она уже знает, что я готов ползти к ней на карачках.

– Бейли. Ты моя единственная. Ты мое все. Я ненадолго вкусил жизнь без тебя, и это был худший ее период. Если мама чему-то и научила меня перед смертью, так это тому, что время слишком ценно, чтобы проводить его вдали от любимого человека. Наши голубки улетели – и не случайно. Они нам больше не нужны. Теперь кое-что другое напоминает нам о том, что мы вместе навсегда – это мы сами. Так сделай меня самым счастливым ублюдком на свете и скажи «да».

Достав из кармана мамино обручальное кольцо, я держу его между нами, глядя Бейли в глаза. Сначала папа отказывался отдавать принадлежавшие маме вещи – особенно кольцо, которое он ей преподнес, – но я напомнил, какой ад он заставил меня пережить. А потом добавил: если Бейли будет носить это кольцо, то оно всегда будет у него перед глазами, напоминая о маме и об их любви. Думаю, его убедил именно последний аргумент.

Но Бейли пока не сказала «да». Она смотрит на меня с таким выражением лица, какого я не видел никогда прежде. А потом делает нечто неожиданное.

Бьет меня в грудь.

– Лев!

Вот черт.

– Что?

– Я думала, ты никогда не попросишь!

Я озадаченно хлопаю глазами.

– Так… это значит «да»?

– Да, черт возьми! – Она вырывает кольцо у меня из рук и надевает на палец. Даже не смотрит на него. Ее вообще не интересует бриллиант. Боже, как я люблю эту девчонку. – Я люблю тебя!

– Я тоже тебя люблю. А сейчас, Голубка…

– Что?

– Замри и поцелуй меня.

Бейли

– О, мой Маркс, Бейли. Вот это кольцо! Такое огромное. Такое броское. Мне нравится. – Дарья сжимает мою ладонь мертвой хваткой и рассыпается в восторгах от моего обручального кольца. Мы собрались за ужином после долгого дня катания на лыжах. Когда я ездила в Джексон Хоул в последний раз, то была на пике своей зависимости. Это место до сих пор вызывает у меня болезненные ассоциации, но не такие сильные, как считает Лев, судя по щенячьим взглядам, которые он то и дело на меня бросает, чтобы убедиться, что со мной все хорошо.

Лев, сидящий рядом со мной, сжимает мою руку – ту, которую не держат в заложниках женщины, живущие с нами под одной крышей, – и небрежно целует меня в плечо.

– Шутки в сторону. – Ленора округляет глаза, рассматривая кольцо. – Я бы могла изваять из этой штуковины младенца в натуральную величину.

– Хватит уже детей, – бормочет Вон.

– Само воплощение богатства, – соглашается Луна.

– Само воплощение Рози, – поправляет Дин с другого конца стола, накалывая вилкой брюссельскую капусту и отправляя ее в рот. Обычно в такой момент он попрекает нас и называет Рози своей женой – в настоящем времени, – но когда мы все смотрим на него, он лишь пожимает плечами и продолжает есть.

Все присутствующие неосознанно выдыхают с облегчением.

Дикси опускает ладонь на плечо Дина и улыбается мне.

– Ты замечательно выглядишь, Бейли. Здоровой и счастливой. И кольцо тебе очень идет. Как чудесно, что у вас с Рози одинаковый размер.

– Спасибо, Дикси. – Я улыбаюсь в ответ. – Ты вся сияешь. Я… – Я спохватываюсь, отчаянно желая сказать правильные слова. – Ты прекрасно вписалась в семью.

От эмоций в уголках глаз Дикси блестят слезы.

– Прошу прощения. – Она порывается встать за салфеткой, но Дин достает носовой платок из кармана пиджака и протягивает ей. Дикси, посмеиваясь, вытирает глаза. – Простите, в последнее время я очень эмоциональна. И как только увидела, что Лев и Бейли такие счастливые… – Она замолкает.

– Да, – манерно тянет дядя Вишес, глядя на дно винного бокала и опустив руку на плечи тети Эмилии. – Уверен, что ты расчувствовалась именно поэтому, а не потому, что уже седьмой месяц беременна отродьем дьявола.

Дин одаривает его жгучим взглядом.

– Следи за своим языком.

– Это физически невозможно, – язвит Вишес.

– Так вы расскажете нам, как дело дошло до беременности? С помощью кухонной спринцовки или… – Найт указывает вилкой то на Дина, то на Дикси.

Дикси краснеет, как помидор, и встает. Ее большой живот обтянут черным вечерним платьем, и она покровительственно поглаживает его рукой.

– Самое время сказать, что меня одолела изжога, и пойти поискать таблетки. Спасибо за ужин, Милли.

Дин оглядывается на нее через плечо.

– Сейчас приду, Леди Ди.

Уж лучше Леди Ди, чем Дикс. Уверена, что она это ценит. Знаю, что Лев так точно.

Дин поворачивается и смотрит на Найта, сердито раздувая ноздри.

– Да что с тобой не так?

Найт со вздохом откидывается на спинку стула.

– Ох господи. Список длинный. Устраивайся поудобнее, пап.

– Кто задает такие вопросы? – вмешивается мама, недовольная таким поворотом разговора. – Это личное дело Дина и Дикси. Где твои манеры?

– Я бы сказал где, да тебе это не понравится, – ворчит Вон.

– Но они даже не вместе, – канючит Найт.

– Но папа купил ей дом, – задумчиво добавляет Лев. – И не взаймы. Он взял и заплатил наличкой, чтобы она смогла поселиться по соседству – так близко, что он сможет постоянно видеться с ней и ребенком. – Лев замолкает.

Правда, которую Найт и Лев, похоже, никак не могут принять, заключается в том, что Дин и Дикси зачали своего нерожденного ребенка вовсе не в библейском смысле. Дин к этому не готов. Не готов оставить Рози в прошлом. Возможно, однажды этот день настанет, но точно не в ближайшие несколько лет. Но он готов полюбить снова. Еще одного ребенка. Нового члена своей семьи.

У Дина и Дикси совершенно уникальные отношения. Они балансируют на хрупкой грани между друзьями и любовниками, и так будет всегда. Я верю, что они станут замечательными родителями для своего ребенка, но дыра, оставшаяся в сердце Дина после Рози, не затянется никогда. И это нормально. Он выглядит довольным. Состоявшимся. С нетерпением ждет рождения малыша.

– Вы уже знаете пол ребенка? – пищу я, пытаясь сменить тему. Краем глаза вижу, как жених взглядом говорит мне «я вижу, что ты пытаешься сделать».

Дин расплывается в улыбке и впервые за пять лет выглядит не просто довольным, а по-настоящему счастливым.

– Будет девочка, – говорит он, краснея, и тут же добавляет: – Мы назовем ее Рози. Благодарности

Я всегда утверждала, что Лев и Бейли обретут свою историю, только если меня посетит отличная идея. При том, как завершилась серия «Школа Всех Святых», Лев и Бейли казались неконфликтной парой. Оба были тошнотворно безупречны. Я любила их, но не увлеклась их историей. Совершенство – это скучно. За людей стоит бороться именно из-за их недостатков.

Злоупотребление лекарственными препаратами, от которого страдала Бейли, знакомо мне благодаря ужасному опыту, через который прошла моя подруга в реальной жизни. Ее муж – идеальный, успешный, романтичный мужчина, за которого она вышла, – стал зависимым. И она любила его. Но своих детей и их будущее любила еще больше.

Это заставило меня задуматься о том, насколько мы все уязвимы. Зависимость находит нас в моменты наибольшей слабости. Нужно всегда оставаться начеку. Эта подруга – первый человек, которого я хочу поблагодарить за то, что поделилась со мной своей историей, своей травмой, своими слезами и надеждами. Твой вклад в эту историю бесценен. Спасибо.

Особая благодарность моему невероятному дизайнеру Летиции Хассер, которая всегда старается на славу, как и Стейси Райан Блейк, мой верстальщик.

Огромное спасибо моим бета-ридерам Тихуане Тернер и Ванессе Вильегас, а еще моим бета/альфа-редакторам и корректорам: Саре Плочер, Лесли Весселс и Кейт Хоган.

Огромная благодарность Кимберли Брауэр и издательству Bloom за то, что взяли эту серию. Спасибо Дому, Кристе, Летти, Памеле, Мэдисон, Гретхен и Кайли.

Я также хотела бы поблагодарить инфлюенсеров на ЖЖ, группу поддержки Sassy Sparrows и всех, кто поддерживал эту серию сейчас или в прошлом – читателей, блогеров, буктокеров.

Большое спасибо, что прочли мою книгу.

С любовью,

Л. Дж.

Сноски

1

Род птиц семейства голубиных.

Вернуться

2

Одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки. Расположено в нью-йоркском Линкольн-центре.

Вернуться

3

Замороженный продукт, состоящий из запанированных на один укус кармашков для пиццы, внутри которых томатный соус, имитация сыра и различные начинки для пиццы.

Вернуться

4

Американский правовед, именной профессор права юридического факультета Йельского университета, где преподает с 2001 года.

Вернуться

5

Девушка из долины – социально-экономический, лингвистический и молодежный субкультурный стереотип и типичный персонаж, возникший в 1980-х годах. В последующие годы этот термин более широко применялся к любой женщине в Соединенных Штатах, которая воплощала легкомысленность или больший интерес к демонстративному потреблению, чем к интеллектуальным или личным достижениям.

Вернуться

6

Стрессовые (усталостные) переломы – это мелкие частичные переломы костей, вызванные повторяющейся нагрузкой, а не конкретной травмой.

Вернуться

7

Упражнения, помогающие правильно управлять собственным телом и гармонично задействовать мышцы.

Вернуться

8

Известная прима-балерина XX века.

Вернуться

9

Американская корпорация, которая публикует онлайн-новости и информацию о здоровье и благополучии человека. Этот веб-сайт WebMD также является важным информационным сайтом в области здравоохранения.

Вернуться

10

Индийское и непальское приветствие, произошло от слов «намах» – поклон, «те» – тебе.

Вернуться

11

Японская мраморная говядина.

Вернуться

12

Овощной салат, основным ингредиентом которого является капуста. Помимо капусты, в салат могут входить сладкий перец, тертая морковь, репчатый лук, тертый сыр, ананас, яблоко, которые смешивают с салатной заправкой на майонезе или сливках.

Вернуться

13

В американской системе школьного образования 12 классов.

Вернуться

14

Имя Грим (Grim) созвучно со словом grim в сочетании Grim Reaper – буквально «мрачный жнец» – образ смерти с косой.

Вернуться

15

Традиционная для китайской кухни техника быстрого обжаривания пищи в раскаленном масле в глубокой сковороде с покатыми стенками при постоянном помешивании.

Вернуться

16

Американский постапокалиптический сериал, основанный на одноименной компьютерной игре.

Вернуться

17

Американская поэтесса XIX века.

Вернуться

18

В переводе: когда голуби плачут.

Вернуться

19

Родитель, чрезмерно трясущийся над благосостоянием своего чада, «зависший» над ребенком за круглосуточным наблюдением за ним.

Вернуться

20

Популярное американское блюдо – куски обжаренной в панировке курицы на венских вафлях.

Вернуться

21

Бумеры – это ироничное название старшего поколения людей, родившихся в 40–60-х годах. Они родились до компьютерной революции, и считается, что не умеют и не хотят пользоваться интернетом, не особо ладят с современной техникой и достаточно консервативны в своих взглядах.

Вернуться

22

Главная антагонистка в фильме 2004 года «Дрянные девчонки».

Вернуться

23

Название Джексон Хоул частично созвучно со словом hole – в переводе: «дыра».

Вернуться

24

Имеется в виду сравнение Селены Гомес и Хейли Бибер – возлюбленных Джастина Бибера, между которыми был громкий конфликт.

Вернуться

25

Искусство изготовления фигурок и открыток из бумаги с помощью ножниц.

Вернуться

26

Один из наиболее распространенных видов мужского генитального пирсинга.

Вернуться

27

Спортивный тонизирующий напиток с витаминами.

Вернуться

28

Игра, в которой участник делает стойку на руках над бочонком с пивом и пытается выпить как можно больше.

Вернуться

29

Алкогольная игра, в которой игроки бросают мяч для настольного тенниса (пинг-понга) через стол, стремясь попасть им в кружку или стакан с пивом, стоящий на другом конце этого стола.

Вернуться

30

Шоу клинического и судебного психолога, в котором принимают участие самые обычные люди и делятся своими проблемами.

Вернуться

31

Имеется в виду финальная сцена фильм ужасов «Кэрри» по роману Стивена Кинга, где на главную героиню на выпускном выливают ведро свиной крови.

Вернуться

32

Несколько лет назад был тренд на танец, как в вирусном клипе на песню What Does the Fox Say.

Вернуться

33

Название созвучно со словом naked, в переводе – «голый».

Вернуться

34

Популярный вид итальянской трубчатой пасты с ребристой поверхностью.

Вернуться

35

Вид спорта, сочетающий в себе элементы бадминтона, большого тенниса и настольного тенниса.

Вернуться

36

Переделанная реплика героини фильма «Ноттинг Хилл»: «Я всего лишь девочка, которая стоит перед парнем и просит его полюбить ее».

Вернуться