Порочный ангел

Глава 4. Лев

Печальный факт № 2993: медуза Turritopsis dohrnii – единственное бессмертное существо в мире.

Я мчу домой, утопив педаль газа спортивной «Бугатти Широн». Люблю мощные двигатели, именно поэтому среди прочего помешан на самолетах.

Мы, Фоллоуилы, Спенсеры и Рексроты, все живем на одной непроезжей улице. Наш тупик размером с поле для гольфа, но все же настолько тесный, что мы постоянно суем нос в дела друг друга. А это и благословение, и проклятие.

Я паркую свою машину, перекрыв проезд папиному «Майбаху», и мчусь на порог дома Бейли. Не стучу и не звоню в дверь. Мы почти одна семья. А это на редкость отвратительная мысль, учитывая, в каком ключе я фантазировал о своей бывшей лучшей подруге последние пять лет.

Я ввожу код от двери, открываю ее и швыряю кеды Nike к стене. Голос Мэл приветствует меня из кухни.

– Лев, милый, есть хочешь?

Должно быть, она увидела, что я иду, по камерам в приложении на телефоне.

– Постоянно. – Я останавливаюсь перед ней с улыбкой пай-мальчика. Мэл оборачивается и подходит ко мне, чтобы обнять, не выпуская из рук кухонную лопатку. Она готовит стир-фрай^[15] с острой креветкой и цуккини. Любимое блюдо Бейли. Не став поддаваться нетерпению, я провожу двадцать минут за болтовней с Мэл. Бейли, видимо, знает, что я здесь, и сходит с ума оттого, что не спешу с ней увидеться. И хорошо. Обсудив с Мэл все на свете: погоду, учебу, планы на лето, поступление в колледж, я наконец спрашиваю: – Бейлз наверху?

– Очень на это надеюсь. – Дружелюбная улыбка Мэл сменяется хмурым взглядом. Кажется, будто за последние несколько дней она постарела лет на пять. – Слушай, спасибо тебе еще раз за… – Она с усилием сглатывает, взмахом пальцев обозначая: «сам знаешь». Вот насколько она близка к тому, чтобы разрыдаться.

Я пожимаю плечами.

– Бейли каждый божий день спасала мне жизнь на протяжении двух лет после смерти мамы.

– Она была необыкновенна, – соглашается Мэл. В прошедшем времени. Уф. Бейлз и правда в немилости.

– Такой и остается, – говорю я так тихо, чтобы Бейли не услышала меня наверху. – Думаю, просто несвоевременно переживает переходный возраст.

– Может быть, – шепотом отвечает Мэл. – Знаешь, я не думала, что вы отдалитесь друг от друга.

Только мы друг друга не переросли. Бейли меня переросла. Она изменилась, а я остался прежним. Расправила крылья, которые я хотел подрезать, лишь бы она никогда не улетела. Это вышло мне боком. По-крупному.

– Не буду тебя задерживать. – Мэл отступает, вытирая глаза. – Передай ей, пожалуйста, что еда готова.

Мне жаль Мэл. Она хочет как лучше. Все вечно критикуют ее родительские навыки, но, по правде говоря, ужасно трудно воспитывать двух умных, независимых девочек. А матери всегда и во всем виноваты вдвойне. Никто и слова плохого не сказал о моем отце в ту пору, когда любимыми увлечениями Найта были запрещенные вещества и алкоголь.

Я поднимаюсь по изогнутой мраморной лестнице на второй этаж мимо семейных портретов высотой во всю стену. Дарья лукаво улыбается в платье с золотыми пайетками от Oscar de la Renta. Бейли красуется в темно-синем платье с треугольным вырезом, расшитом цветочками. Она улыбается безмятежно, любезно, сдержанно, а ее глаза – как два прозрачных озера под безоблачным небом.

Сестры настолько разные, что даже смешно. Дарья – настоящая чертовка, которая любит вечеринки и дизайнерские шмотки. Бейли – ангел, любящий книги и благотворительность.

Когда я прохожу в коридор второго этажа дома Фоллоуилов, у меня сводит живот. Слишком многое произошло с тех пор, как я видел Бейли в последний раз. У меня появилась типа подружка, а у нее – судя по всему, проблемы с наркотиками.

Я иду за ароматом ванили и запахом новой книги, что ведут в ее комнату.

Стучу в приоткрытую дверь, а потом напоминаю себе, что она наркоманка, и уединение ей сейчас ни к чему. Я врываюсь в комнату.

– Бейли?

На меня прыгают сзади. Длинные, мускулистые ноги обхватывают со спины, руки обнимают за плечи. Она хихикает мне на ухо, ее дыхание пахнет корицей и ванилью. Она, черт возьми, окутывает меня повсюду, великолепная, живая и теплая, как первый августовский день, и впервые в жизни мне хочется сломить ее, а не исцелять, потому что ПОШЛО. ОНО. ВСЕ. Она разбила мне сердце, а потом чуть не убила девушку, которую я люблю. Кто так поступает с человеком?

– Леви! – Она целует меня в щеку, не замечая моего настроения. Ее светлые волосы застилают мое лицо пеленой желтого и золотого цвета. – Ничего себе! Не видела тебя всего несколько месяцев, а ты уже вымахал размером с особняк.

Она ведет себя, будто мы остались прежними. Наши семьи именовали нас #Бейлев, когда нам не исполнилось и шести, потому что мы были неразлучны. Окружающие считали нас парочкой. Все думали, что мы в итоге будем вместе. Не вышло.

– Прости, мы знакомы? – сухо спрашиваю я, отводя взгляд.

– Умница. Знает все твои самые сокровенные тайны. Помешана на списках. Твоя лучшая подруга. Никого не напоминает? – Она покусывает мочку моего уха, и вот вся кровь вмиг устремляется прямиком к члену, и начинает кружиться голова.

И все же я играю роль пресыщенного мерзавца.

– Мои лучшие друзья – взросление без матери и комплекс бога. Попробуй еще раз.

– Не-а. – Бейли трется гладкой щекой о мою обросшую щетиной щеку. Еще секунда – и член расстегнет молнию моих рваных джинсов от Amiri и выглянет, чтобы поздороваться. – Это лучшие друзья твоего психотерапевта, они же причина тому, что она обзавелась загородным домиком в Канкуне.

У меня нет психотерапевта, хотя, пожалуй, стоит его найти при том, сколько злости мне в последнее время приходится подавлять.

– Отстань, Бейли.

– А то что? – Она ухмыляется и – кто, черт возьми, эта девушка?

Чувствуя, словно дурачусь с одной из своих фанаток, а не с лучшей подругой, я тянусь и щекочу ее под мышками. Она падает на ковер из овчины, хихикая и дрыгая ногами. На ней короткие белые шорты и розовая толстовка с логотипом Nirvana. Сдается мне, купленная по акции в «Волмарт». Ее смех возле моего уха и тело, извивающееся подо мной, дарят чувство, словно я проснулся после долгого летаргического сна. Как кто-то может считать, что Бейли с Талией хоть в чем-то похожи? Талия – маргаритка, а Бейли – роза. Талия – открытая книга, девчонка с душой нараспашку. Я раскусил ее задолго до того, как впервые к ней прикоснулся. А Бейли – тщательно упакованный подарок. Ее бархатистые лепестки плотно прижаты друг к другу, и каждый скрывает очередной ее слой.

Встав на колени, я продолжаю щекотать ее бока, чувствительные места на шее, при этом не выдав даже намека на улыбку. Она ерзает и притворно вырывается, но на самом деле только притягивает меня ближе в поисках большего контакта.

Мы делаем вид, что боремся. Снимаем накопившееся за год напряжение.

Бейли, задыхаясь от смеха, упирается ступнями в носках мне в лицо. Я бы и рад продолжать эту игру, но мой стояк вот-вот прорвется через боксеры и помчится в ее ванную, чтобы принять холодный душ. К тому же на повестке несколько животрепещущих вопросов. Я резко останавливаюсь. Мы встречаемся взглядом. Зеленые глаза пристально смотрят в голубые. Я лежу на ней, пригвоздив своим весом. Она выглядит худее, чем в нашу последнюю встречу, но все равно остается самой красивой девушкой на свете. Я опускаю голову, пока наши лица не оказываются в паре сантиметров друг от друга. Ее горячее дыхание щекочет щетину на моих щеках.

– Черт! – Бейли пытается спихнуть меня, но я сильнее, тяжелее и совершенно нетерпим к выходкам. – У тебя ресницы, как у жирафа, – стонет она. – Парни с длинными завитыми ресницами должны быть вне закона.

– Слышал, в Конгрессе пытаются протолкнуть такой законопроект. Будешь навещать меня в тюрьме? – Я облизываю губы.

Она медленно качает головой.

– Нет. Но если правильно воспользуешься обстоятельствами, буду пополнять твой iPay.

Я не могу удержаться от смеха и прижимаюсь лбом к ее лбу.

– Ты настоящая заноза в заднице, ты в курсе?

Бейли кивает, но ничего не говорит. Она уже успокоилась, и я вижу, что ей хочется спросить, почему не пришел навестить ее в больнице. Но она не станет этого делать, потому что знает. У меня на лице написано: я не пришел, потому что ненавижу ее за то, что перебрала с таблетками, и она, черт возьми, все еще под подозрением.

– Прости, – сипит она. – Все так и есть.

Я смахиваю прядь светлых волос у нее со лба.

– С тобой все хорошо, Голубка?

– Да. – Ее голос звучит хрипло. – Спасибо тебе за… ну знаешь. – Наши губы разделяет всего пара сантиметров. Бейли облизывает губы, опуская взгляд к моему рту. У нее вырывается тихий тоскливый вздох. В какое-то мгновение я задаюсь вопросом, не хочет ли она, чтобы я ее поцеловал. В прошлом случалось немало моментов, когда я думал, будто она хочет моего поцелуя. И, как и во всех подобных случаях, стройная балерина выскальзывает из-под меня и, вмиг оказавшись на ногах, отходит подальше. Идет в свою гардеробную и рассматривает бесконечные ряды летних платьев, развешанных по цветам радуги от стены до стены. – Почему ты так долго?

– Ты даже не написала, когда приехала в город, – ворчу я, вскочив на ноги.

Бейли изображает удивление. Возможно, танцовщица она отличная, но актерские способности у нее на нуле.

– Разве? Мне казалось, я ответила на твое сообщение.

– Нет, не ответила. Я могу смириться с тем, что ты напортачила, но вранье терпеть не стану.

Она собирает волосы в хвост и опускает взгляд под ноги.

– Прости. Последние несколько дней тяжело дались. Я пыталась набраться храбрости, чтобы позвонить тебе. Старалась придумать, что хочу сказать.

– И как, придумала? – спрашиваю я, подойдя ближе.

Бейли мотает головой, прикусив нижнюю губу.

– Ладно. Тогда говорить буду я. У тебя проблемы с наркотиками? – Я упираюсь локтем в дверной косяк, не давая ей выйти из гардеробной.

– Господи, Лев! – Она шлепает себя по бедру кардиганом, который держит в руке. – Почему, стоит мне начать жить и пробовать новое, так все сразу переживают?

– Ты не ответила ни «да», ни «нет». – Мой голос, словно стальное лезвие, звучит резко, холодно и колко.

– Мои проблемы с наркотиками заключается только в том, что все вокруг постоянно говорят со мной о наркотиках.

– У тебя была передозировка.

– Нет, я пробовала новые обезболивающие. Купила что-то с примесью. Прокололась. Я сделала это только для того, чтобы унять боль от травм. Но с этим покончено.

Мне хочется верить ей, потому что в противном случае я сойду с ума. Не хочу контролировать каждый ее шаг, но если ей необходима жесткость из лучших побуждений, то Бейли напрашивается на неприятности, потому что я глаз с нее не спущу и прослежу, чтобы она ничего не употребляла.

– Тогда почему было так сложно придумать, что сказать? – я смеряю ее взглядом.

– Потому что мне стыдно из-за случившегося.

– И все же в тот момент ты позвонила именно мне.

– Прикинь. – Бросает раздраженный взгляд.

– Почему? – не отстаю я.

Она с усилием сглатывает.

– Потому что.

– Дамы и господа, представляю вам президента дискуссионного клуба. – Я медленно хлопаю, глядя на нее с усмешкой.

– Потому что твой номер оказался первым, который я смогла найти! – Она топает, как ребенок. – Это ничего не значит, ясно? Не надо искать скрытый смысл.

Я разрываюсь между желанием вывести ее на чистую воду и уйти отсюда.

Бейли издает вздох.

– Слушай, я уже с ума схожу в четырех стенах. Можно мне прокатиться?

Конечно, можно, Голубка. Да хоть трижды. На моем члене.

Мне правда пора перестать думать в таком ключе, когда я рядом с ней.

– Тебе теперь нужно разрешение? – Я щелкаю костяшками пальцев и присвистываю. – Как низко ты пала.

Она поджимает губы.

– Мама с папой сказали, что мне можно выходить из дома только в их сопровождении или в твоем.

Я цокаю.

– Кто бы мог подумать. Правду говорят, как начнешь, так и кончишь.

В детстве, наоборот, она обращалась со мной, как с тамагочи.

– В нашей с тобой ситуации никто кончать не будет. Я не настолько вне себя. – Она снимает розовую толстовку Nirvana, сминает ее в руках и бросает в меня.

Я ловлю ее, накидываю на лицо и, запрокинув голову, нюхаю, как извращенец.

– Тебе же хуже. А это пойдет в мою коллекцию фантазий для самоудовлетворения. – Я засовываю толстовку в задний карман джинсов – вот настолько я больше этой крохи.

Бейли, стоя в розовом спортивном лифчике, издает раздраженный рык, отчего ее пресс сокращается. Она и правда изменилась. Прежняя Бейли не рычит, не фыркает, не ухмыляется. Она только вежливо улыбается, суетится и сияет.

Я осматриваю верхнюю часть ее тела, пока взгляд не останавливается на пластыре на ее руке с фиолетовыми отметинами после капельницы. А затем замечаю следы по всему ее телу. Оно отмечено фиолетовым, черным и синим. За свою жизнь я повидал множество спортивных травм. Это другое. Хуже. Намного хуже.

Узлы в животе скручиваются все сильнее и туже, становятся больше, как резиновый шарик, и, кажется, вот-вот прорвутся через кожу. Даже если у Бейли нет зависимости от лекарств, она в зоне риска, потому что, должно быть, ужасно больно жить в ее теле. Пока она надевает голубое атласное платье, я говорю:

– Может, и хорошо, что Мэл и Джейми за тобой присматривают. Ты о себе не заботишься.

Бейли закатывает глаза. А Бейли никогда их не закатывает.

– А тебе об этом известно, потому что…

– Я не слепой. Взгляни на себя. Ты вся в синяках и ссадинах.

– Нет, это ты бредишь, – огрызается она. Ого. Ладно. Понятия не имею, кто эта девчонка и что она сделала с моей лучшей подругой.

– Что с тобой случилось? – Я хмурюсь. Да и с кем я вообще, черт возьми, говорю? – Ты была безумно успешной девчонкой. Гордостью Тодос-Сантоса.

– А ты считаешь, раз я работаю в поте лица, и это видно, значит, я уже не та? – выпаливает она. – Что ж, сообщаю: успех в элитной школе дорого обходится. Добро пожаловать в мир за пределами нашего детства, Коул. – Она наигранно разводит руками. – Успех дается кровью. А когда участвуешь в спортивных соревнованиях, случаются травмы. Тебе об этом, конечно, ничего неизвестно. Я ни разу не видела, чтобы квотербек хотя бы вспотел от напряжения. Что самое страшное, что с тобой случалось? Поцарапал коленку?

Охренеть можно. Да это прямо первоклассный нервный срыв. Как в дилетантски смонтированном, погано написанном реалити-шоу на кабельном. Я задумываюсь, не накрыло ли ее что-то вроде абстинентного синдрома.

Кем бы ни была эта девчонка, она все не унимается и смотрит на меня с насмешкой.

– Признай, Лев. Даже если я переборщила с тренировками, то не тебе читать мне нотации. Ты всю жизнь боишься сказать дорогому папочке, что ненавидишь футбол и хочешь поступить в летную школу. Ты трус. Просто хорошо это скрываешь. Кстати, когда ты ему признаешься?

Думаю, «никогда» – самое подходящее время.

Когда я не отвечаю, она морщится.

– Ты ведь скажешь ему?

Я стискиваю челюсти.

– Речь сейчас не обо мне.

Бейли запрокидывает голову и заходится невеселым смехом.

– О. Ух ты.

Для меня футбол – больная тема. Я силен в нем, но терпеть его не могу. А это все равно что быть актером с двадцатипятисантиметровым членом, который жаждет стать священником и дать обет безбрачия. То, что я могу, не значит, что должен. Но дело в том, что в Школе Всех Святых я представитель футбольной элиты во втором поколении. Мой отец играл. Старший брат Найт тоже играл. В прошлом году моя школьная спортивная куртка ушла с молотка за семь тысяч долларов. Сложно отказаться от такой любви. Признаться, я пристрастился к славе. Засудите меня, черт возьми.

– Прости, я на нервах. – Бейли устало потирает лоб.

На чем-то уж точно.

– Ты и правда какая-то… рассеянная, – мягко замечаю я, ведь, признавшись, что совершенно ее не узнаю, мало чего добьюсь. – Тебе что-нибудь нужно?

Она мотает головой.

– Только подышать свежим воздухом. Хочешь перекусить перед уходом?

– Жареными креветками с цуккини и гарниром из твоих выходок? – Я приподнимаю бровь. – Пожалуй, откажусь.

– Я буду хорошо себя вести. – Бейли одаривает меня скромной отчаянной улыбкой. – Пожалуйста? Мне просто нужно…

– Срочно поехать в реабилитационный центр?

Она устало улыбается, и мне кажется, я вижу проблески настоящей Бейли.

– Отдохнуть.

Я со стоном провожу рукой по коротким волосам.

– Черт. Ладно.

Мы спускаемся и едим приготовленную Мэл еду. Вкусно, но лучше всех на свете готовит Бейли. Главным образом потому, что за несколько месяцев до маминой смерти она каждый день навещала ее и записывала все ее рецепты, чтобы я не остался без своих любимых блюд. Она научилась готовить все, что меня радует: вафли (с корицей и финиковым сиропом), куриный суп с лапшой (сельдереем, сушеным луком и желтком), шоколадный торт (с добавлением яиц). Все фирменные блюда Рози Коул. Бейли привозила маму на инвалидном кресле на кухню и под ее присмотром готовила мое любимое блюдо, следуя подсказкам.

«Положи еще желток».

«Побольше соли».

«От щепотки петрушки еще никто не умирал, Бейлз».

Если можно устоять и не влюбиться в свою лучшую подругу, глядя, как она отчаянно спешит освоить рецепты твоих любимых домашних блюд, то не знаю, что еще может этому поспособствовать. Неудивительно, что я помешан на этой девушке. Все мое прошлое, мое становление – полностью в ее руках.

Однажды, когда Бейли уже уехала в Джульярд и формально мы перестали быть друзьями, она сорок минут проговорила со мной по фейстайму в три утра по восточному времени, пока учила готовить мамины вафли просто потому, что на меня нахлынула ностальгия и я не мог заснуть. На следующее утро у нее был важный экзамен, но ее это не остановило. В этом всегда и заключалась наша с Бейлз проблема. У нас ужасно получалось устанавливать границы в общении друг с другом.

Я смотрю через стол на девушку, которая полгода своей жизни ходила тенью за умирающей женщиной, чтобы я мог и впредь наслаждаться мамиными вафлями, и понимаю, что веду себя неразумно. За последние полгода двое ребят из команды очнулись в реанимации после слишком бурной вечеринки, и тренер ничего толком не сказал по этому поводу. Пока показывают результат – они в шоколаде. Бейли приняла ряд неправильных решений, но не могу отрицать, что жить на высоченном пьедестале, должно быть, довольно утомительно, да к тому же одиноко. Мне ли не знать – нас обоих считают «безупречными».

У нее травмы от занятий балетом. Что с того, что она немного переусердствовала с лекарствами? Кто я такой, чтобы судить?

Я протягиваю руку через стол и беру ее ладонь. Сжимаю. Она проводит большим пальцем по моим костяшкам. По спине пробегает дрожь. Вот и негласное перемирие.

Доев, мы едем в YoToGo, где я покупаю нам огромные стаканчики замороженного йогурта, после чего мы отправляемся в наше секретное место в лесу. Наверное, сейчас самое время рассказать ей о Талии, но меня что-то останавливает.

Возможно, как раз то, что и рассказывать особо нечего – Талия просто моя постоянная половая партнерша. А может, все дело в том, что я потеряю толику надежды, если окажется, что Бейли все равно.

Ладно, всю надежду.

Наконец Бейли нарушает молчание.

– Они еще там?

Она имеет в виду двух горлиц, которых мы нашли много лет назад. Я киваю.

– У них на дереве висит жестянка с кормом. Я пополняю ее примерно раз в неделю.

Бейли откидывается на спинку сиденья, покусывая нижнюю губу.

– Как думаешь, почему у них никогда не было птенцов?

– Может, они одного пола. Может, один из них бесплодный. Может, у них платонические отношения. А может, они дорожат своей независимостью и не подчиняются устаревшим общественным нормам. Да и дети к тому же ужасно дорого обходятся.

Бейли хохочет, закрыв лицо ладонями.

– Я и забыла, какой ты забавный.

Я едва заметно улыбаюсь, но не стану показывать ей, как весь свечусь от ее слов.

– Думаю, они обе самки. – Она надувает губы. – Голубки.

– Мой косяк. – Я чешу покрытый щетиной подбородок. – Видимо, я спроецировал. Ну ты поняла.

– Не думала, что ты представишь все настолько буквально.

Мы смеемся, и, возможно, лед между нами еще не растаял, но точно тронулся.

Поразительно, как мы нашли этих голубей. Да в какой день. Это знак. Послание свыше. Обычно горлицы не водятся в Северной Америке, а значит, они откуда-то сбежали. Как и мы в тот день.

Мы паркуемся, а потом идем к нашему участку в лесу. Некоторое время назад я натянул огромный кусок брезента между четырьмя дубами, привязав его к стволам, и теперь у нас с Бейлз есть огромный гамак, на котором можно проводить время. Примерно три с половиной на три с половиной метра. На нем всегда полно листьев и грязи, и это тот исключительный случай, когда Бейли не прочь утратить безупречный вид. Когда мы на природе.

Мы забираемся на брезент.

Бейли облизывает ярко-зеленую ложку.

– Что у тебя нового?

У меня постоянная подружка, и каждый раз, когда трахаю ее, то думаю о тебе, а это, пожалуй, мой самый поганый поступок в жизни. Папа с Найтом подталкивают меня играть в футбол в колледже. А стоит мне подумать, что с тобой что-то не так, то хочется пырнуть того безликого безымянного ублюдка, который продал тебе эти таблетки.

– Да все по-старому. – Я разгрызаю замороженную вишню. – Как Джульярд?

– Невероятно. – Ее глаза – словно два блестящих снежных шара. – Там так много талантов и вдохновения. Город славится своей культурой. Я каждые выходные хожу на разные выставки, а дважды в неделю занимаюсь с одиннадцатиклассником из малообеспеченной семьи в Гарлеме. А еда, Лев! – ахает она. – Нью-Йорк – настоящий рай для гурманов.

– Мама говорила, что Нью-Йорк – ее любимый город, – делюсь я. – Там они с папой начали встречаться. Думаю, они переехали сюда потому, что она хотела быть ближе к тете Эмилии.

Бейли улыбается, и впервые за день я узнаю девчонку, которая учила меня завязывать шнурки и бросать плоские камешки по поверхности реки возле нашего дома.

– Я постоянно об этом думаю, – тихо говорит она. – Помнишь, твоя мама рассказывала, как твой отец скупил для нее все розы во всех цветочных магазинах в районе?

– Да. – Кажется, от улыбки у меня вот-вот треснет лицо. Бейли краснеет, прикусывая нижнюю губу белыми зубами.

– Пару месяцев назад я ходила на ту улицу посмотреть, не закрылись ли еще цветочные магазины. Четыре из пяти работают. Я купила несколько букетов в каждом магазине и отправила маме. Она положила их на могилу Рози.

– Так это была ты? – Я удивленно вскидываю брови. – Папа подумал, что у нее был любовник. Видела бы ты его припадки.

Бейли безумно хохочет.

– Ты же шутишь, да?

– Немножко, – смеюсь я.

– Тьфу! Я думала, что сказала тебе. К девятнадцати мои умственные способности должны были достичь пика.

Бейли совершает приятные поступки, повинуясь искреннему желанию, а не потому, что хочет признания. Еще год назад я бы взорвался конфетти из красных сердечек от ее откровений. Но она уже не та девушка, что год назад.

– Спасибо, Голубка. Это был красивый жест. – Я кулаком подталкиваю ее руку.

Бейли прижимается плечом к моему плечу и крадет ложку моего замороженного йогурта.

– Не будь соплей, Леви.

– Ты хоть знаешь, что это? – Я приподнимаю бровь.

– А то. Временная проводка. Я изучала технику в углубленном курсе информатики, помнишь? – Она стучит себя по виску.

– Зубрила, – шепотом кричу я.

– Тупой качок. – Бейли показывает мне язык.

Мы оба притворно смеемся, хотя я бы предпочел зацеловать ее до потери сознания.

Словно по команде, оба наши голубка слетают с ветки и спускаются к нам. Персей и Андромеда. Имена выбирала Бейли. Как-то там связанные с великой безусловной любовью и совместным преодолением трудностей. Вот уж глупость, потому что эти гады бесплатно живут в гнезде, которое я собственноручно для них соорудил. Привилегированные поганцы.

У Андромеды, у которой, в отличие от Персея, нет синего цвета в оперении, к тому же недостает одной лапки, поэтому их легко отличить. Они садятся на край брезента, но не слишком близко. Птицы узнают и рады нас видеть.

– Я хочу слетать в Нью-Йорк перед поступлением в колледж, – говорю я, обращаясь к Бейли. – Побывать в маминых любимых местах. В ее старой квартире.

– Мы должны сделать это вместе! – Она расцветает, а мне кажется ужасно глупым строить планы с девушкой, которая мне больше не подруга и даже на саму себя уже не похожа. – Отправиться в тур де ЛеБлан. – Она виляет бровями, изображая ужасный французский акцент. – Часовня Святого Павла, Леди Свобода, места Лонг-Айлендского сражения… а здесь, дамы и господа, мадам Рози ЛеБлан задала жару мистеру Дину Коулу!

Я смеюсь, не сдержавшись. Теперь она снова похожа на мою лучшую подругу. Мы всегда были самыми неприметными. Дети-невидимки. Никаких проблем. Никаких скандалов. Безупречные оценки. Сумасшедшие результаты теста на проверку академических способностей: у меня 1560, у Голубки идеальные, блистательные 1600.

– Как ты вообще вышла на наркодилера? – Похоже, я никак не могу оставить эту тему.

Услышав мой вопрос, Бейли резко поворачивается ко мне и сердито раздувает ноздри.

– Разве это важно?

– Ты сейчас серьезно? – Я медленно моргаю. – Этот ублюдок разгуливает и толкает людям обезболивающие с примесью наркотиков. Да, думаю, это важно.

Бейли заметно поеживается.

– Я не расслышала его имени, и вообще дело было не на территории школы.

– А если он продает их другим людям? А если…

– О-мой-Маркс, может заткнешься? – огрызается она, а затем достает из кармана сигарету и закуривает, словно это обычное дело. – Не у меня генетическая предрасположенность к злоупотреблению запрещенными веществами. Хватит проецировать, Коул.

Вот она снова ведет себя как стерва. У меня голова идет кругом, но я начинаю отличать ее новую версию. В один миг она милая и нормальная, а в следующий – настоящая чертовка. Демонстрирует поведение человека, страдающего от зависимости.

К тому же она, черт возьми, всего на год меня старше. А не какая-то тетка тридцати с лишним лет, которая познала все суровые истины во вселенной.

Я стискиваю челюсти.

– В последнее время твое настроение мотает сильнее, чем вялый член во время похода в раздевалку. – Мой взгляд устремляется к горящему кончику сигареты. – И с каких пор ты куришь?

– С таких, когда нашла у Дарьи в комнате сигарету – наверное, Пенна, – и решила немного расслабиться. Что тебя не устраивает? – Она морщится, словно от меня дурно пахнет. – Ты первый предложил мне покурить, когда мы еще учились в школе.

– Так и было. – Я смеряю ее пристальным взглядом. – До того, как ты стала чертовой наркоманкой.

Все. Я сказал это. Озвучил открыто и не стану забирать слова назад. Достаточно всего раз взглянуть на нее, чтобы понять, что она, вне всяких сомнений, совсем другой человек.

Бейли с раздражением засовывает стаканчик из-под йогурта в мусорный пакет.

– Все. Хватит с меня допросов.

– Я хочу, чтобы ты помочилась в стаканчик, – выпаливаю я.

– Что, прости? – Такое чувство, что ее брови готовы взлететь со лба и наброситься на меня.

– Какие-то трудности? – манерно тяну я. – Я делаю это каждые два месяца. Могу даже во сне. И знаю лабораторию, которая выдает результаты анализов в течение шести часов. Докажи мне, что ты не употребляешь. Успокой мой разум.

– Твой разум не моя забота. – Выражение ее лица становится непроницаемым. – Учитывая твою наследственность, может, как раз мне стоит попросить тебя помочиться в стаканчик.

– То, что ты ведешь себя как стерва, не поможет тебе пройти тест на трезвость. – Я качаю головой. Прежняя Бейли никогда не была такой колючей, такой вспыльчивой. И никогда не курила. Называла обычные сигареты «раковыми палочками», а самодельные – «дурацкими палками». Что звучало несколько эротично, но не в этом суть.

– Да и ты, будучи заносчивым засранцем, не сумеешь снова стать моим лучшим другом.

Голубка совсем выжила из ума. Так я и понимаю, что она наркоманка. Моя бывшая лучшая подруга ни за что не стала бы говорить такие гадости. Она знает, что у моего старшего брата случилась передозировка, когда умирала мама. Она стала первым человеком, которому я доверил этот секрет, когда Луна мне обо всем рассказала.

– Если у тебя нет проблем с наркотиками, – цежу я сквозь зубы, – тогда почему ты слетаешь с катушек от каждого моего слова? Почему выглядишь, как истощенная жертва болезни Викторианской эпохи? Почему у тебя зрачки размером с блюдца?

– Да потому что, когда меня выписали, мне дали…

Но я не даю ей договорить.

– У тебя два варианта: либо ты позволишь мне помочь, либо я умываю руки от этого бардака, и мы снова становимся чужими. Потому что смотреть, как ты себя разрушаешь, невозможно. Я видел, как умирает мой самый любимый человек на свете, и у нее не было выбора. Не она себя до этого довела. Я не позволю тебе убивать себя на моих глазах. Поняла?

– Прекрасная речь. – Бейли спрыгивает с брезента, и Андромеда пролетает над ее плечом. Отряхнув колени, она озирается вокруг и задирает нос. – Я готова ехать домой, рядовой Болван.

* * *

Чертовы наркотики. Она просто взяла и достала чертовы наркотики.

Мысли вихрем проносятся в голове. Всю обратную дорогу мы не говорим друг другу ни слова. Высадив Бейли, я иду домой.

Чувствую себя отвратительно. Если с Бейли все в порядке, то я – летчик-истребитель. Которым, к сожалению, никогда не стану, потому что папа с Найтом наседают, чтобы я пошел в профессиональный спорт, и, скажем так, остался в живых.

Избегать чего-то из страха – совсем не в ее духе. Нормальная Бейли помочилась бы даже в кувшин для молока, лишь бы доказать, что я не прав. Я открываю дверь и бросаю спортивную сумку у входа. Папа расхаживает по террасе, плечом прижав к уху телефон. За стеклянным дверями его голос звучит приглушенно.

– Лев пришел. Я тебе перезвоню, Дикс.

Раздвинув двери, он заходит с кухонным полотенцем, перекинутым через мускулистое плечо. В руке у него тарелка с горой сочных стейков. Папа – привлекательный мужчина средних лет. А еще руководитель инвестиционной компании. Он мог бы заполучить любую, кого только захочет. Однако он, судя по всему, хочет до следующего столетия держать во френдзоне биологическую мать Найта – Дикси, и жить как монах. А еще он называет ее Дикс, что звучит не слишком приятно. Я не великий романтик, но никогда не стал бы называть ту, кого хочу трахнуть, Дикс. Да и любыми другими гениталиями.

Может, я ни черта не знаю. Возможно, он поспешил повесить трубку, потому что они занимались сексом по телефону и на самом деле регулярно трахаются. Надеюсь, дело в этом. Но непохоже, что папа готов отпустить прошлое. Когда мама умерла, вместе с ней похоронили и его сердце. Теперь у него в груди огромная дыра. И похоже, единственное, что хоть как-то ее заполняет – мои занятия футболом.

– К чему такая скрытность? – Я беру маринованный огурец из салата и кидаю в рот.

– А к чему такая подозрительность? – Он ставит тарелку со стейками на обеденный стол. – Просто хотел с тобой поздороваться. Разве Талия не должна была прийти на ужин? – Папа идет на оформленную по индивидуальному проекту кухню, где на столе с хрустальной столешницей ждет салат, гавайские булочки и вода San Pellegrino.

Я провожаю его взглядом, пока мою руки в раковине.

– Я все отменил.

Ответом мне служит какой-то гортанный звук.

– Ну надо же. Ни в жизнь такого не ожидал.

– Сарказм – низшая форма остроумия, пап.

– И все же остроумие. Стараюсь одерживать победу всюду, где могу. Как прошла тренировка?

Черт.

– Хорошо.

– Да? – Он сверлит взглядом мою щеку. – Странно, потому что пару часов назад я видел в супермаркете тренера Тейлора, и он сказал, что ты был не в лучшей форме. Если точнее, по его словам, от грубых футбольных жестов бывало больше толку, чем от тебя на сегодняшней тренировке.

Вот же чертов стукач. Он знает моего отца еще со времен расцвета его футбольной карьеры, поэтому вечно делится с ним лишними подробностями.

– Бейли вернулась, – ворчу я.

– Да, слышал. – Папа накладывает нам в тарелки вырезку, салат и булочки.

Я уже поел у Мэл и перекусил замороженным йогуртом, но снова умираю с голоду.

– Как она справляется? – Он поглядывает на меня через стол, когда мы садимся.

Ни для кого не стало неожиданностью, что в доме все осталось неизменным после того, как четыре года назад мама умерла от муковисцидоза. Ни одну фотографию не переставили. Ни одну стену не перекрасили. Мы даже лампочки не меняли, пока не дошло до паранормальной чепухи. Мигающего света, перебоев с электричеством, взрывов бытовых приборов. Папа не отрицает мамину смерть. Он знает, что она умерла. Просто решил с ее уходом уничтожить малейший шанс на любовь или дружеское общение. Прямо как горлица.

В ответ я мычу, уткнувшись в еду.

– А словами не сказать? – Он внимательно изучает меня взглядом.

– Не жадничай. – Мои приборы позвякивают о дорогую тарелку. – Следом начнешь просить, чтобы я строил целые предложения с запятыми и всем прочим.

Папа пригвождает меня взглядом. Я вредничаю. Переживаю из-за Бейлз и хочу, чтобы он рассказал, что происходит у них с Дикси. Если бы у него был кто-то, кроме нас с Найтом… возможно, я бы не чувствовал, что совершу предательство, если подам заявку в Военно-воздушную академию, пока еще не поздно. Часики тикают. У меня осталось мало времени. Мне не по себе от того, что все папины надежды и мечты связаны с мыслью о том, что я стану игроком НФЛ.

– С виду уставшая, но в целом нормально, – говорю я, уступив.

– Присматривай за ней.

– Как раз собираюсь.

– Наркозависимость – жесткая штука.

– Она говорит, что у нее нет зависимости. – Я жую сочный стейк, погрузившись в размышления.

– Я тоже так говорил, – вздыхает он. – И Найт.

– Спасибо, пап, за напоминание о том, что буквально все небезразличные мне люди в какой-то момент пытались себя угробить.

Видимо, мне суждено любить людей, которые играют в русскую рулетку со своей жизнью. Спасибо огромное, карма. Кстати, ты ошиблась адресом.

Я запихиваю булочку в рот и медленно жую.

– Сменим тему? – Отец приподнимает бровь.

– Хорошая мысль.

– Сегодня с почтой тебе прислали брошюру. Военно-воздушной академии. – Он закатывает глаза, будто мне предложили присоединиться к сатанинскому культу. Сердце учащенно бьется. Он ведь даже не догадывается? Вот как плохо он меня знает. – Лично я считаю возмутительным, что они до сих пор рассылают свою пропаганду каждому школьнику, который скоро окончит школу. – Он накалывает мясо на вилку и, указав им на меня, отправляет в рот. – Предпочитаю, чтобы мой ребенок был жив и невредим.

Не все вращается вокруг тебя, пап.

Военно-воздушная академия прислала брошюру, потому что я заполнил форму. Теперь мне придется копаться в мусоре, чтобы ее найти. Меня охватывает и ужас, и приятное волнение. Хочется ее прочесть, даже если из этого ничего не выйдет.

– Все хотят, чтобы их ребенок был цел и невредим. Тебе ли жаловаться, пап.

– Тут не поспоришь.

Наступает молчание. Такого никогда прежде не случалось. Но я соорудил на чердаке усовершенствованный пилотажный тренажер с кабиной пилота, авиапедалями и изогнутым монитором, где проводил порой по пять часов в день, и у них с Найтом стали закрадываться подозрения. А когда устроился волонтером в местном частном аэропорту и подключился к командно-диспетчерскому пункту, им окончательно сорвало крышу. Папа с братом поняли, что я всерьез хочу стать военным летчиком.

Папа не обращает внимания на витающее напряжение.

– Следующая пятница будет непростой. У команды Святого Иоанна Боско отличные результаты. Нервничаешь?

– Когда мы играли с ними в прошлый раз, их тренер наехал на квотербека и подогнал резервного игрока, когда мы еще даже напрячься не успели. – Я пожимаю плечами. Если бы папа хоть секунду подумал головой, то понял бы, что футбол не вызывает у меня интереса и не доставляет удовольствия. В последний раз я смотрел Суперкубок лет в двенадцать. – Будешь булочку? – Я указываю подбородком на его тарелку. Даже не знаю, зачем спрашиваю. Аппетит совсем пропал.

Он мотает головой.

– Ешь на здоровье.

Оставшуюся часть ужина папа раскладывает футбольную статистику и дает мне советы по предстоящей игре. Когда мы заканчиваем, я мою посуду, выуживаю из мусорного ведра брошюру, иду в свою комнату и смотрю на окно Бейли через дорогу. Свет не горит. Как не горели сегодня и ее глаза. Но все же я открываю окно и кричу ей:

– Как там сегодня небо, Голубка?

Бейли не отвечает.

Да и пошла она.