Развод. Семейная тайна (СИ)

Глава 15

Аделия

Париж. Посылка лежала на столе, обёрнутая в кроваво-красную ленту. Я разрезала ножом упаковку — тем самым, с гравировкой «Навсегда», что он подарил мне в день, когда мы сожгли письма отца. Внутри, под слоем чёрного шёлка, фотография: Гордей прижимает губы к животу Аси. Его пальцы, привыкшие ломать судьбы, теперь нежно обнимали этот ненавистный шар жизни.

В руке зажала скомканный лист — это фото Гордея, прижатого к её животу, как молитвенник к губам идиота. «Соболезную». Соболезную?! Да я сожгу этот проклятый мир дотла!

Я схватила флакон духов, швырнула в стену, а фото отправила в камин. Пламя поглотило его улыбку, но не смогло сжечь мою ярость. «Солнце», — она назвала себя. Глупая девочка, не знающая, что солнце слепит тех, кто осмеливается на него смотреть.

— Ты думаешь, победила? — прошипела в пустоту, вытирая кровь о шелковые простыни. На столе лежал доклад: квартира её мамаши переписана на братца-ботаника, лицей получил круглую сумму. Гордей вытирает ноги о наше прошлое, как о коврик у двери. — Внутренний диалог: Ты целуешь её живот, как когда-то целовал мои шрамы. Говорил, что они красивее созвездий. Где теперь твоё небо, Гордей? В её грязном свитере?

Под фотографией лежала детская шапочка — голубая, с вышитой ромашкой. Мои пальцы сжали ткань, и вдруг…

Тот вечер. Он врезался в память как осколок стекла — болезненно и ярко. Мне было восемнадцать, ему двадцать пять. Отец Гордея только что женился на маме три года назад, а сегодня они помпезно праздновали третью годовщину, и наш особняк наполнился чужими запахами: тяжелыми духами класса люкс, от которых хотелось выйти на улице и дышать полной грудью, пудра для лица, виски в хрустальных бокалах. Гордей вернулся из Швейцарии с глазами пустыми, как недопитые бутылки после их свадьбы.

Я нашла его в библиотеке, где пахло старыми книгами и пеплом. Он сидел, уставившись в окно, пальцы сжимали виски так, будто пытались выжать из стекла ответы.

— Ты тоже ненавидишь это место? — спросила я, надев мамино чёрное платье, которое съехало с плеча нарочито небрежно.

Он не обернулся. Свет луны резал его профиль, делая похожим на мраморного демона.

— Уходи, Адель.

Но я подошла ближе. Пальцы коснулись его воротника, потом — горячей кожи у основания шеи. Он вздрогнул, как раненый зверь.

— Мы же одинаковые, — прошептала, чувствуя, как его дыхание сбивается. — Два сироты в доме лжи.

Он резко встал, отбросив стул. Но я уже знала — это не остановит. Его руки дрожали, когда он схватил меня за талию, прижав к стеллажам с книгами. Шкаф заскрипел, старые тома рухнули на пол, поднимая облака пыли.

— Ты играешь с огнём, — прошипел он, но губы уже искали мою кожу.

А я смеялась. Потому что это была не игра. Это — месть. Миру, который сделал нас чужими. Ему — за то, что не увидел, как я тонула в одиночестве. Себе — за то, что всё ещё верила в спасение.

После он плакал. Сидел на полу среди разбросанных книг, лицо в ладонях.

— Мы… мы не должны… — голос его разбился о тишину.

Я прижала губы к шраму у его ключицы — следу от падения в детстве, о котором рассказывала Инесса.

— Должны, — ответила. — Потому что кроме нас, здесь никого нет.

И тогда он посмотрел на меня — не как на девочку, а как на равную. На проклятие, которое сам создал.

С тех пор мы горели. Тайно, яростно, как бумага в огне. Каждая встреча — попытка доказать, что мы не просто ошибка. А потом… Потом пришла она. Своим глупым солнечным смехом, ромашками в волосах и верой в то, что любовь может спасти.

Шапочка упала в камин. Пламя пожирало ткань, выжигая ромашку за ромашкой. В зеркале моё лицо распадалось на грани: — 18-летняя девчонка с сигаретой на балконе… — 25-летняя любовница, дарящая ему нож с гравировкой «Навсегда»… — 30-летняя тень, сжимающая ампулу с дигоксином.

Ты выбрал её, потому что она чистая? Я сделаю её грязнее нас обоих. Лия родится в тот день, когда ты узнаешь цену предательству. И имя выбранное вами. Решили назвать её Лией? Звучит как «ложь». Или «лиана» — та, что душит деревья. Я вырву тебя с корнем, Гордей.

Телефон завибрировал. Сообщение от Инессы: «Врач готов. Сегодня заменит её витамины».

Адель провела пальцем по ампуле с дигоксином. Холодное стекло напомнило о прикосновении Гордея в ту ночь, когда он впервые испугался её силы.

Она подошла к окну. Дождь застилал Париж пеленой, но вдали угадывались огни Эйфелевой башни — той самой, где он когда-то поклялся, что их тайна умрёт вместе с ними.

— Ты хотела солнца, Ася? — прошептала Адель, рисуя ногтем на запотевшем стекле имя Лия. — Оно оставит тебя слепой.

Написала СМС Гордею: «Поздравляю с отцовством. Цветы на могилу выберу сама».

За окном лил дождь. Я прижала ладонь к стеклу, представляя, как он будет кричать, держа на руках мёртвый комок плоти.

А потом придёт ко мне. Как тогда, в библиотеке. Как всегда. В ящике стола зашипел принтер. Новое фото: Ася на УЗИ, её лицо светится идиотским счастьем. Я обвела контур ребёнка красным маркером.

— До свидания, Лия. Твоя тень уже здесь.

В ящике стола зашипел принтер. Фотография из клиники: Ася смеётся, держа снимок УЗИ. Адель обвела контур ребёнка красным маркером, затем разорвала лист. Клочья бумаги упали в камин, завершая ритуал.

Она надела чёрные перчатки, пряча дрожь в пальцах, и вышла под дождь. В кармане — флакон с ядом и ключи от квартиры напротив их дома.

Скоро, Гордей. Твоё солнце погаснет!