Развод. Семейная тайна (СИ)

Глава 47

Ключ повернулся в замке с приятным щелчком. Ася толкнула дверь — и ее встретил не хаос стройки, а теплый, уютный гул тишины нового дома. Воздух пахнет едва уловимо свежей краской, древесиной и… чистотой. Лучшая команда не подвела: ремонт был закончен, уборка — идеальная, и самое главное — вся мебель уже стояла на своих местах.

— Ух ты! — выдохнула Ольга Ивановна, заходя следом с осторожно прижатой к плечу переноской, где сопела Лия. — Как в журнале! Прямо как ты хотела, доченька!

Ася замерла на пороге, впитывая атмосферу. Ее атмосферу. Свет от больших окон мягко ложился на светлый ламинат, подсвечивая мягкий серый диван в гостиной, уютное кресло с пледом и уже собранный белоснежный стеллаж, где кое-где виднелись пока еще не расставленные книги и безделушки. На кухне, отделенной изящной барной стойкой, блестел новый холодильник, аккуратно стоял набор кастрюль. Все было чисто, продумано, готово к жизни. Никаких коробок, пыли, ожидания — прямо сейчас.

— Да, — прошептала Ася, и по щеке скатилась предательская слезинка. Не от пафосной победы, а от глубокого, тихого облегчения и счастья. Дом. Настоящий. Безопасный. Их с Лией. — Да, мам. Получилось. Сердцем квартиры, конечно же, была детская. Ася почти бегом прошла в нее. Идеальная. Стены нежно-голубые с серебристыми звездочками.

Кроватка-люлька с балдахином из воздушного тюля. Пеленальный столик с мягким матрасиком и кучей ящичков. Корзина для игрушек в виде плетеной луны. И уже висевший над кроваткой мобиль с крошечными вязаными птичками — ее первая работа для Лии. На комоде в симпатичной рамке стояла фотография новорожденной дочки. Пахло уютом и любовью. Мечта.

— Ты просто волшебница, — сказала Ольга Ивановна, осторожно вынимая из переноски проснувшуюся Лию. Малышка сморщила носик, потянулась, ее личико нахмурилось, готовясь заплакать от нового запаха и просто потому, что она проснулась. — Ой-ой, наша принцесса недовольна! Где же твой трон, королева?

Ася взяла дочь на руки, прижимая к себе. Знакомая тяжесть, тепло, запах. Но резкое движение отозвалось тупой, тянущей больювнизу живота. Она сдержала легкий стон. Роды и переезд за два дня — не лучшая комбинация для заживающего тела. Она опустилась в кресло-качалку, уже стоявшее у окна в детской, и начала тихонько покачиваться, прижимая Лию к груди.

— Тссс, солнышко, мама здесь. Мы дома. Видишь? Твоя комната, — шептала она, но Лия, чувствуя мамину усталость и напряжение, начала хныкать, разгоняясь к полноценному плачу. Усталость накатила на Асю тяжелой, липкой волной. Недосып, остаточная слабость, гормональные качели — все это слилось в ощущение полной, беспомощной измотанности. Она закрыла глаза, качая плачущий комочек, чувствуя, как слезы подступают снова — теперь уже от бессилия.

— Все, мои хорошие, тревога! — Ольга Ивановна сняла куртку, взяла командование на себя. — Витя, чайник на кухню! Самый большой! И найди печенье, я видела коробку в шкафу. Ась, ты не шевелись. Сиди, качай нашу реву. Сейчас все наладится. Дом-то какой шикарный, привыкнем! Ася кивнула, уткнувшись носом в темный пушок на головке Лии. Радость от квартиры никуда не делась. Она была фактом, теплым и надежным, как стены вокруг. Но сейчас главным был этот маленький, плачущий человечек на руках и ее собственная физическая и эмоциональная опустошенность. Счастье было реальным, но и усталость — абсолютно осязаемой. Первый вечер в новом гнезде выдался не только радостным, но и очень, очень земным.

Запах в помещении Гордея был другим. Сырость. Пыль. И едкий дух дешевого кофе, который он пытался заварить в стареньком пластиковом чайничке. Его офис в полуподвале был размером с гардеробную. Хлипкий стол, заваленный бумагами. Два старых стула. Ноутбук с потрескавшимся корпусом. Единственный намек на обстановку — дешевый плакат с мотивирующей надписью на стене, который он стыдливо прикрыл курткой, услышав шаги. И папка с договорами — его главное сокровище.

Гордей пытался разобраться в претензиях клиента по поводу задержки доставки (виноват был ремонт дороги, конечно), когда дверь скрипнула. Он поднял голову, ожидая курьера, и остолбенел.

В проеме, заслонив тусклый свет из коридора, стоял Степан Григорьевич. Он окинул взглядом кабинет сына. Не брезгливо. Не презрительно. Скорее, оценивающе-нейтрально. Как будто проверял крепость фундамента перед стройкой.

— Отец, — Гордей вскочил, смахнув со стола крошки печенья. Неловкая тишина. Что он забыл в этой дыре? Пришел констатировать крах? Степан молча вошел, осмотрелся. Взгляд задержался на папке с надписью «Договоры. Активные».

— Работаешь? — спросил он просто. Без интонации.

Гордей кивнул, молча протянул верхний лист — договор на поставку плитки в новый кофейню. Мелкий заказ. Копейки. Степан взял бумагу, надел очки, пробежался глазами по тексту. Молчал. Гордей ждал. Насмешки? "На этом особняк не построишь"? Отец сложил лист, положил обратно. Посмотрел на Гордея. В его глазах не было привычного ледяного блеска. Была усталость. И что-то еще… признание?

— Норм, — произнес он наконец, коротко. — Держись. — Он ткнул пальцем в пункт договора. — Форс-мажор тут расплывчато. Пиши четко: "наводнение, ураган, решение мэра". И уведомление — сутки максимум. Чтобы не кинули. — Дельный совет. Без нравоучений. Как бывалый — новичку. Гордей сглотнул. Он ждал чего угодно — денег, упреков, презрительного молчания. Но не этого. Не этого простого "норм" и практической подсказки. В груди что-то кольнуло — тепло и горько одновременно.

— Спасибо, — выдохнул он. Потом, глядя в пол, добавил тише: — Пап… спасибо. Слово "пап" вырвалось само, неожиданно, по-детски. Не "отец". "Пап".

Степан Григорьевич замер. Его лицо не дрогнуло. Но уголки глаз чуть смягчились. Он не стал обнимать сына. Просто коротко кивнул. Его рука легла Гордею на плечо — тяжело, на одно мгновение.

— Звони, если что, — бросил он, уже поворачиваясь к выходу. — Не по бабкам. По… работе. — И вышел, оставив Гордея одного в его убогой конторе с папкой договоров и странным ощущением, что ледяная стена дала первую трещину. И за ней — не пустота.