Развод. Семейная тайна (СИ)

Глава 39

Степан Савелов стоял у стола, его фигура, обычно незыблемая, выдавала усталость неподъемного груза. Плечи были чуть ссутулены, кулак на столе белел от напряжения. Внутри ледяной решимостью шевелились тени прошлого: смех Инессы, робкая улыбка юной Аделии. Семья. Горький осадок на языке.

Дверь распахнулась резко. Инесса ворвалась первой, не входя, а врываясь. Подбородок поднят высоко, но румянец пылал пятнами гнева, а не страха. Глаза, острые как лезвия, впились в Степана, выжигая его взглядом. За ней, как жалкая тень, вжалась в косяк Аделия, ее бледность казалась фарфоровой на фоне ярости Инессы, глаза — огромные лужицы немого ужаса.

— Что за цирк, Степан?! — Голос Инессы разрезал тишину, звонкий, полный негодования и вызова. — Михаил несет какую-то чушь про немедленный отъезд! В ночь! Словно каких-то прислуг! Аделия едва на ногах стоит после кошмара в аэропорту! Объяснись! Немедленно! Или это новый твой… каприз?

Степан не вздрогнул. Его голос был тихим, но непробиваемым, как броня:

— Закрой дверь, Михаил. И останься.

Михаил молча исполнил, став безмолвным часовым.

Степан медленно прошел вдоль стола, его шаги отдавались глухим стуком по паркету. Остановился напротив них. Взгляд скользнул по Аделии — она всхлипнула, съежилась. Потом устремился на Инессу. В ее глазах он увидел не страх, а ярость загнанной в угол хищницы.

— Пятнадцать лет, — начал он, и слово прозвучало как приговор самому времени. — Пятнадцать лет ты жила в этом доме, Инесса. Пользовалась его благами. Носила его имя. И как ты отплатила? — Голос его оставался ровным, но каждое слово било с ледяной точностью. — Ты шептала Асе слова смерти. О смерти моей внучки.

Инесса взорвалась. Она не отступила, а шагнула навстречу, ее лицо исказила гримаса неистового гнева.

— Ложь! Гнусная, подлая ложь! — ее голос взвизгнул, эхом отразившись от стен. — Кто тебе нашептал эту мерзость?! Эта… эта истеричка?! — Она резко ткнула пальцем в сторону Аделии, та взвизгнула от неожиданности. — Она сумасшедшая, Степан! У нее кровь хлынула из-за бредовых фантазий о Гордее! Она ненавидит Асю! Она могла наговорить что угодно, лишь бы навредить! А я?! Я только пыталась ее сдерживать! Успокоить! Защитить всех от ее безумия! — Она задыхалась, грудь высоко вздымалась. — Ты веришь ей?! Больной девке, а не своей жене?!

— Я слышал тебя, Инесса! — Голос Степана рванулся как удар хлыста, перекрыв ее визг. Он не кричал, но тихая мощь его слов была страшнее крика. — Слышал твой голос на записи! Этот сладкий, ядрёный яд твоих советов. Ты знала, что делаешь. Ты хотела этого. Хотела смерти моей крови. — Он посмотрел на нее с глубоким, леденящим презрением. — Не лги больше. Это унизительно. И бесполезно.

Инесса остолбенела на мгновение. Ярость сменилась шоком от прямого удара. Она поняла — он знает. Доказательства есть. Но она не сдавалась. Ее тактика сменилась мгновенно. Голос стал низким, шипящим, опасным:

— Да? Слышал? — Она усмехнулась, оскалив зубы. — А слышал ли ты, как твой любимый сын стонал в постели Аделии пятнадцать лет?! Как он клялся ей в любви, когда Ася еще пеленки носила?! — Она видела, как дрогнуло каменное лицо Степана, и это придало ей сил. — Ты думаешь, я одна виновата?! Гордей — вот кто развязал этот ад! Его слабость! Его похоть! Он знал ВСЁ! Знал мои… методы! Знал об Аделии! И молчал! Потому что боялся тебя, Степан! Боялся потерять твои деньги и твое благосклонное кивание! — Она выдохнула, ее глаза горели бешеным триумфом. — Ты хочешь изгнать нас? Прекрасно! Но знай — твой драгоценный наследник — такой же гнилой, как и мы! Он соучастник! И когда это вылезет наружу… А оно вылезет! Я позабочусь! — твой безупречный дом Савеловых станет посмешищем! Твои партнеры отвернутся! Твоя… внучка будет расти, зная, что ее отец — развратник и трус!

Она замолчала, тяжело дыша, ожидая эффекта. Она била по самому больному — по сыну, по имени, по будущему внучки.

Степан слушал. Лицо его оставалось непроницаемым. Только в глазах, таких же ледяных, мелькнула глубокая, неизбывная боль. Когда она замолчала, он произнес тихо, но так, что каждое слово падало, как гиря:

— Гордей… уже заплатил свою цену. Он — никто. Он лишен всего. Как и вы. — Он сделал паузу, его взгляд стал еще тяжелее. — Твои угрозы — пустой звук. Никто не услышит твоего голоса там, куда ты едешь. Никто не прочтет твоих писем. Твоя злоба умрет в глуши. А имя Савеловых… будет очищено. От тебя. От Аделии. От Гордея. От всей грязи. — Он обвел их взглядом. — Все кончено. Вы лишаетесь всего. Денег, имущества, положения. Ваши счета — пыль. Вы уезжаете на Север. В глухую деревню. Крыша, еда, простая одежда. Забвение. И это навсегда. — взгляд на Аделию был безжалостным. — Для тебя — лечение. За решеткой, если потребуется. Чтобы твое безумие больше не угрожало никому.

Инесса поняла окончательно. Весь ее запал и ярость иссякли. Ее лицо поблекло, осанка сломалась. Она не упала, но осела, будто из нее вынули стержень. Глаза остекленели, уставившись в ужасную пустоту будущего. Из горла вырвался не крик, а стон, похожий на предсмертный хрип. Она больше не спорила. Она проиграла.

— Михаил, — Степан повернулся к двери, голос усталый, — Помоги им собрать самое необходимое. Только теплые вещи. Все остальное… продать. Деньги — на их содержание там.

Михаил подошел, взял Инессу под локоть. Она позволила. Шла покорно, как автомат, глаза пустые. Аделия, рыдая, уцепилась за нее. На пороге Аделия обернулась, ее безумные глаза искали Степана:

— Па… Степан… прости… Гордей… я… — Она захлебнулась.

Степан резко отвернулся к окну. Плечи его вздрогнули. Он стоял недвижимо, пока за спиной звучали приглушенные рыдания, шарканье, щелчок двери. Тишина, пришедшая после, была тишиной после битвы. Разрушительной и пустой. Степан медленно опустился в кресло. Он сидел, сгорбившись. Его рука нащупала край портрета деда. Отец семейства. Он провел пальцем по раме.

— Не уберег, — прошептал он хрипло. — Никого. Ничего.