Развод. Семейная тайна (СИ)

Глава 59

Парк у озера. 17:58. Сумерки сгущались быстрее, окрашивая снег в синеву. Ася сидела на скамейке, кулаки в карманах пуховика сжаты до боли. Каждый нерв звенел от напряжения. Вчерашний поцелуй горел на губах, как клеймо, смешивая стыд с лихорадочным ожиданием. Что я наделала? Что скажу? Мысли метались, как пойманные птицы.

Шаги. Твердые, быстрые. Знакомые. Она подняла голову.

Он. Точно вовремя. Темный пуховик, сосредоточенное, бледное лицо. Глаза, едва скрывавшие бурю, сразу нашли ее. Подошел, остановился на привычной дистанции. Не сел.

— Привет, — голос ровный, но в нем — стальная струна напряжения.

— Привет, — ее собственный голос показался чужим, хрипловатым. Пауза. Гораздо тяжелее, чем вчера. Вчера была стена молчания. Сегодня между ними висел тот поцелуй. Незримый, жгучий, изменивший правила игры.

— Вчера… — начал он, глядя мимо ее плеча на замерзшее озеро. — Я… не ожидал. Совсем. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Я не знаю, что ты почувствовала. Что хотела этим сказать. Но для меня… — Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде была такая обнаженная уязвимость, что Ася едва сдержала вздох. — Это было как… пробуждение. Или обещание его. Я не просил. Не смел. Но теперь… это все, о чем я могу думать.

— Ася молчала. Что сказать? Что сама не понимает? Но ложь не шла. Поцелуй был правдой. Ее правдой в тот миг.

— Я тоже не знаю, — выдохнула она честно. — Это вырвалось. Как крик. Без мыслей.

Он кивнул, будто понял. Сделал шаг ближе. Всего один. Дистанция сократилась до минимума. Она чувствовала холодок его дыхания, видела тень ресниц на щеке.

— Ася, — его голос стал тише, гуще. — Я не смею тебя трогать. Не смею ничего просить. Но… я не могу просто стоять в этом морозе и говорить о вчерашнем. Не после… этого. — Он едва заметно обозначил жестом пространство между ними, наэлектризованное воспоминанием. — Пойдем… куда-нибудь? Где тепло? Где можно… просто посидеть? Поговорить? Как люди. Не как враги или… — он запнулся, — …или как те, кто только что… — Он не договорил, но смысл был ясен: не как те, кто только что страстно целовался на морозе.

Вариант "ко мне" витал в воздухе, но Ася внутренне сжалась. Квартира? Слишком интимно. Слишком опасно после вчерашнего взрыва. Слишком похоже на капитуляцию.

— Только в людном месте. Кафе. Или… ресторан. — сказала она резко, почти отрывисто.

Мгновенная тень разочарования или страха промелькнула в его глазах, но он тут же кивнул. Быстро, деловито.

— Хорошо. Я знаю место рядом. Не пафосное. Тихое. С отдельными кабинками. Там можно говорить. — Он вынул телефон. — Забронировать? Или просто пойдем?

— Просто пойдем, — сказала Ася, вставая. Публичность была ее щитом. Ее страховкой от новой вспышки безумия.

Ресторанчик "У Камина" действительно оказался не пафосным. Уютный, в старом стиле, с темными деревянными панелями, мягким светом и действительно — с небольшими полузакрытыми кабинками вдоль стены. Пахло дровяной печью, кофе и чем-то вкусным. Было тепло и… безопасно из-за приглушенного гула других посетителей.

Их усадили в дальнюю кабинку. Гордей снял пуховик, под ним — темный тонкий свитер, облегающий плечи. Ася невольно отметила, как он изменился — плечи стали шире, осанка увереннее, но без прежней барской небрежности. Он изучал меню, избегая ее взгляда. Она делала то же самое, видя буквы расплывчато. Напряжение висело между ними плотной завесой, несмотря на публичность места.

Официант принес воду, взял заказ. Гордей заказал для них, не спрашивая — он помнил ее предпочтения. Когда они остались одни в полумраке кабинки, тишина стала оглушительной.

— Ася… — начал он, наконец подняв глаза. В них была та же мучительная искренность, что и в парке. — Спасибо. Что пришла. И… вчера. Спасибо даже за… тот поцелуй. Хотя он меня… перевернул. — Он нервно провел рукой по волосам. — Я не спал. Все думал. О том, как я тебя потерял. О том, как ты строишь свою жизнь. О Лие… — Его голос дрогнул на имени дочери. — Я хочу… нет, я должен спросить… Можно… можно хотя бы увидеть ее? Не трогать, не подходить близко. Просто… увидеть. Рядом с тобой. Хотя бы раз. Чтобы понять… какое чудо я чуть не погубил навсегда.

Слова били в самое больное место. Не просьба о прощении. Просьба о виде. О возможности узреть.

— Я… — она начала, голос предательски дрожал. — Я не знаю, Гордей. Это… Это жестоко. И для нее… когда она подрастет… если что-то пойдет не так..

— Я знаю, — он перебил тихо, но страстно. — Знаю, что жестоко. И эгоистично. Но я… я не могу больше просто знать, что она есть. По фоткам, которые папа иногда показывал украдкой. Я хочу видеть. Хоть раз. Хоть минуту. Чтобы понять, за что я борюсь. За что готов… на все. — Он умолк, глотая ком. — Я не требую. Я прошу. Как милостыни.

Слезы снова подступили к глазам Аси. Она видела его мучение. Видела, что это не каприз, не попытка манипуляции. Это была агония отца, осознавшего свою вину слишком поздно. И в этой агонии была страшная правда.

— Я… подумаю, — прошептала она, отводя взгляд. Это было не "да". Но и не "нет". Это была трещина в ее броне. — Я должна быть уверена… что это не навредит ей. Ни сейчас, ни потом.

— Клянусь, — выдохнул он, и в его глазах вспыхнула надежда, яркая и пугающая. — Клянусь всем, что мне осталось святым. Я буду… тенью. Наблюдателем. С благодарностью за каждую секунду.

Официант принес еду. Они ели почти молча, разговор вертелся вокруг нейтральных тем: погода, ее бизнес. Он задавал осторожные, умные вопросы, восхищаясь ее успехами. О своей работе. Гордей рассказывал о трудностях, о провалах, о маленьких победах без ложной скромности и без самобичевания. Это был странный танец — два человека, связанные огненным прошлым, взрывным вчерашним днем и больным настоящим, пытающиеся вести светскую беседу. Каждое случайное прикосновение руки к столу, каждый встретившийся взгляд — все это било током, напоминая о том, что скрывается под поверхностью слов.

Ася ловила себя на том, что смотрит на его руки — сильные, с коротко остриженными ногтями, без следов былой изнеженности. На его губы… которые так жарко прижались к ее вчера. Она видела, как он тоже смотрит на нее — не как на добычу, а с тем же восхищением и болью, что и в письме. И с… голодом. Тот же голод, что горел и в ней. Голод по близости, по пониманию, по тому, что было когда-то и что, возможно, можно было попытаться отстроить заново. Или это была иллюзия? Игра гормонов и боли?

Они отказались от десерта и кофе. Когда Гордей расплатился, они вышли на морозный воздух. Он вызвал такси для нее.

— Куда? Домой? — спросил он тихо, когда машина подъехала.

— К маме. Лия там, — ответила Ася.

— Позвонишь, когда приедешь? — спросил он, открывая ей дверцу такси.

— Да, — кивнула Ася, садясь в машину. Она чувствовала его взгляд на себе.

— Ася… — он наклонился к открытой дверце, не заходя в салон. Его лицо было в тени, но глаза горели в темноте.

— Спасибо. За сегодня. За разговор. За… возможность дышать одним воздухом с тобой. — Он замолчал, будто борясь с собой. — Завтра… я жду твоего решения. О Лие. Как бы оно ни было. Я приму.

Он не стал просить о новой встрече. Не пытался поцеловать на прощание. Он просто закрыл дверцу и отступил на тротуар, засунув руки в карманы. Такси тронулось. Ася обернулась. Он стоял под фонарем, высокий, одинокий силуэт на фоне заснеженного парка, и смотрел вслед машине. Пока она не скрылась за поворотом.

Она откинулась на сиденье, закрыв глаза. В голове гудело от смеси эмоций: облегчение от публичности встречи, щемящая боль от его просьбы о Лие, остаточное напряжение от его близости и… неудовлетворенность. Та самая неудовлетворенность, что витала в кабинке ресторана. Разговор был. Но поцелуй вчерашний требовал чего-то большего. Какого-то выхода. Какого-то подтверждения, что это не сон, не ошибка.

Телефон в кармане гудел — мама. Ася сглотнула ком и ответила:

— Мам? Я еду. Все… все нормально. Он… — она замялась, — …он попросил увидеть Лию. Хотя бы раз. Со стороны. Я… сказала, что подумаю. Пауза на том конце.

— А я что говорила? — голос Ольги был усталым. — Сердце — опасная вещь, доченька. Оно тянет тебя туда, куда разум боится ступить. Подумай. Хорошо подумай. Ради Лии. Ради себя.

— Я знаю, мам. Знаю. Скоро буду. Она положила трубку. Улицы мелькали за окном. Она сжала телефон в руке. Его слова эхом звучали в ушах: "Я жду твоего решения. О Лие. Как бы оно ни было. Я приму."

Но решение о Лие было только вершиной айсберга. Главное решение — о нем, об их будущем, о том, что означал вчерашний поцелуй и сегодняшняя пытка сдержанностью в ресторане — это решение висело над ней, тяжелое и неизбежное. Она смотрела на отражение своего лица в темном стекле такси. В ее глазах, еще влажных от невыплаканных слез, не было растерянности. Была усталость, страх и… решимость. Она подумает. Обо всем. Скоро. Потому что жить в этом подвешенном состоянии между прошлой болью и возможным будущим счастьем — было невыносимо.