Заставь меня согрешить

Глава 20

Хлоя

Когда около десяти часов раздается стук в мою входную дверь, я уже готова и отрепетировала всю речь.

К чему я не готова, так это к тому, в каком состоянии будет Эрик, когда придет. От него разит перегаром. У него мрачное и небритое лицо. Глаза налиты кровью, и взгляд совсем не дружелюбный. Я мгновенно напрягаюсь.

Не говоря ни слова, он проталкивается мимо меня в квартиру. Встревоженная, я наблюдаю за тем, как он ходит кругами по гостиной. Я закрываю дверь и, скрестив руки на груди, стою на кухне, наблюдая за ним.

— Эрик. Что ты делаешь?

— Я знаю, ты собираешься сказать мне, что между нами все кончено. Я понял это по твоему тону, когда ты говорила по телефону. — Он невесело смеется. — Я все равно уже знал. Понял, что между нами все кончено, как только с твоих губ сорвалось имя этого куска дерьма.

Услышав, как он называет Эй Джея, я так злюсь, что хочу схватить тарелку со шкафа и швырнуть ему в голову. Но это было бы глупо и непродуктивно. Все, чего я сейчас хочу, — это чтобы он ушел, не устраивая сцен.

— Я вижу, что это не будет конструктивный разговор. Почему бы нам просто постараться не говорить ничего обидного, попрощаться и лечь спать?

Эрик перестает расхаживать взад-вперед и смотрит на меня с такой обжигающей злостью, что я делаю шаг назад и хватаюсь за горло.

— Хочешь поговорить конструктивно, Хлоя? Ладно, как насчет такого варианта: порви с ним и вернись ко мне, или я сделаю своей личной миссией разрушить его жизнь.

Моя кровь застывает в жилах. Ошеломленная, я смотрю на него.

— Ты этого не хочешь.

— Посмотри на мое лицо, Хлоя, — медленно произносит он.

Я смотрю, и это чертовски пугает меня. Кто этот человек? Я никогда не видела Эрика с этой стороны и понятия не имею, как с ним вести себя. Я отодвигаюсь от стойки, пытаясь увеличить расстояние между нами.

— Я уже говорила тебе, что мы с ним не встречаемся.

Эрик подходит ближе, его взгляд устремлен прямо на меня, и он очень мрачен.

— Знаешь, что мне в тебе больше всего нравилось, Хлоя? Ты никогда не лгала. Но ты изменилась, и я знаю, что заставило тебя это сделать. А точнее, кто.

— Думаю, тебе пора уходить.

— О, так ты об этом думаешь? Потому что я думаю, что тебе стоит опуститься на колени и сделать что-нибудь, чтобы убедить меня не превращать его жизнь в ад. — Его рука опускается на ширинку. Губы кривятся в горькой усмешке.

Мне так страшно, что я начинаю дрожать. Несмотря на то, что его тон спокоен, злоба и безумие, сверкающие в его глазах, делают его совершенно невменяемым. С бешено колотящимся сердцем я медленно отступаю к входной двери.

— Ты пьян. Это не ты, Эрик. Я знаю тебя…

— Вот каким ты меня сделала, — шипит он, следуя за мной. — Я люблю тебя, Хлоя. Нам хорошо было вместе. Мы подходили друг другу. Пока ты не решила свернуть на дорожку шлюх, все было идеально. Я готов простить и забыть, но ты должна вернуть мое доверие. И для начала тебе придется встать на колени и умолять меня о прощении.

Он расстегивает ширинку и достает свой возбужденный член.

Я не знаю, откуда оно взялось, но возмущение, которое бурлит в моих жилах, подобно электричеству, обжигающе горячему и яркому, оно освещает меня изнутри. Я выпрямляюсь, подхожу к входной двери, распахиваю ее, поворачиваюсь к Эрику и кричу: — Убирайся к чертовой матери из моего дома!

В этот момент по лестнице спускается моя соседка сверху. Она пожилая женщина, одинокая, недавно разведенная, та самая, которая стучит в потолок, если я слишком шумлю. Я всегда думала, что я ей не нравлюсь, и она пользуется любой возможностью, чтобы это доказать.

Соседка бросает на меня один взгляд, стоящую в дверном проеме, и говорит: — Знаешь, если ты собираешься каждую ночь в два часа ночи доводить себя до кричащего оргазма, тебе, возможно, стоит купить беруши для всего дома. — Она злобно улыбается мне, разворачивается и идет дальше.

За долю секунды до того, как Эрик реагирует, я думаю, что хуже уже быть не может. Но затем он с рычанием бросается на меня и доказывает, что я ошибалась.

Он захлопывает дверь и хватает меня обеими руками за шею. Затем прижимает меня к стене и начинает кричать.

— Ты лживая шлюха! Гребаная сука! Ты грязная маленькая пизда, я тебя убью!

Эрик снова и снова бьет меня головой о стену. Он дышит мне в лицо перегаром. Его губы растянуты до злобной улыбки, обнажающей все зубы, глаза безумны, и я уверена, что сейчас умру. В комнате становится темно. Я цепляюсь за его руки, отчаянно нуждаясь в воздухе. Я не могу дышать.

Затем я резко поднимаю ногу и бью Эрика по яйцам.

Он вскрикивает от боли и, согнувшись, отступает назад. Я падаю на колени, задыхаясь и кашляя. Одна рука прижата к горящему горлу, другая упирается в пол, поддерживая мой вес, пока я пытаюсь встать. Слезы застилают глаза, я ползу вперед, тянусь к дверной ручке, но Эрик приходит в себя. Он снова бросается на меня, я падаю на пол, а Эрик наваливается сверху и начинает рвать на мне одежду. Когда я сопротивляюсь, он бьет меня по лицу. От удара моя щека вспыхивает от боли.

Его перстень. Это оставит неприятный след.

Мой мозг каким-то образом отстранен от того, что происходит с моим телом.

Эрик с силой распахивает мой кардиган. Пуговицы отлетают и с грохотом падают на деревянный пол. Он наклоняется надо мной, тяжело дыша и выкрикивая ругательства, хватает меня за грудь и сильно сжимает. Я пытаюсь ударить его по лицу, но он с легкостью отмахивается.

И вдруг я словно парю над собой и смотрю вниз. Меня охватывает странное чувство спокойствия, как будто я попала в эпицентр урагана, где все тихо и неподвижно. Мой разум ясен, я отстранена и могу мыслить.

Я помню статью о моем отце, которая вышла в газете «Лос-Анжелес Таймс» прошлым летом, после того как его наняли защищать известного баскетболиста от обвинений в домашнем насилии. Все обвинения в итоге были сняты, когда мой отец раскрыл заговор между женой игрока и ее любовником, которые пытались нажиться на контракте стоимостью тридцать миллионов долларов, который только что подписал игрок. Впоследствии мой отец выдвинул против жены обвинения в вымогательстве, шантаже и преступном сговоре.

Заголовок гласил: «Кармайкл бьет в яремную вену».

Я смотрю на шею Эрика, бледную и уязвимую над открытым воротом рубашки.

Затем я бью его в кадык.

Он издает ужасный рвотные позывы и обхватывает руками шею. Мне удается пошевелиться, и я отталкиваю его от себя. Пока он кашляет и его рвет, я, шатаясь, поднимаюсь на ноги, бегу на кухню, выдвигаю ящик для мусора, хватаю баллончик с перцовым спреем, который мама подарила мне, когда я переехала, и возвращаюсь к Эрику. Я распыляю на него всю эту дрянь, покрывая его лицо и верхнюю часть тела.

Он кричит, трясущимися руками трет глаза, воет и задыхается, падает с коленей на задницу и начинает кататься по полу.

Тяжело дыша, я бреду к двери. Мне нужно выбраться отсюда. Я не могу думать ни о чем, кроме того, чтобы выбраться, выбраться, выбраться. Я выбегаю из квартиры, оставив дверь распахнутой. Эрик продолжает кричать, когда я выхожу в коридор. Я прислоняюсь к стене рядом с лифтом и ударяю кулаком по кнопке вызова. Кровь стекает с моего лица на руку. Моя грудь, бюстгальтер и рукава кардигана забрызганы кровью. В горле стоит ком, дышать почти невозможно. Меня сильно трясет, я стягиваю разорванный кардиган на груди и начинаю плакать.

Когда двери лифта разъезжаются, внутри стоит Эй Джей.

Он бросает на меня один взгляд и издает звук, которого я никогда раньше не слышала от человека, — гортанный рык чистой ярости.

Всхлипывая, я падаю вперед, в его раскрытые объятия.

— Эрик, это Эрик, он в моей квартире, он сошел с ума, я оставила его там!

— Я с тобой, детка. Я с тобой.

От этих слов я плачу еще сильнее.

Один из соседей высовывает голову из двери своей квартиры.

— Что за крики? — Он видит меня и ахает. — Боже мой. Что происходит?

Эй Джей поднимает меня на руки. Я прижимаюсь к нему и плачу, уткнувшись ему в шею. Он рычит на соседа: — Нам нужен ваш диван.

Отказаться нельзя, если сосед хочет сохранить голову на плечах, что он прекрасно это понимает. Эй Джей врывается в квартиру моего соседа, аккуратно укладывает меня на отвратительный диван в клетку, покрытый кошачьей шерстью, целует меня в лоб, поворачивается к соседу и резко говорит: — Звоните в 911. Сообщите о нападении. — Эй Джей на мгновение замолкает. В его глазах появляется убийственный блеск. — Нет. Сообщите о двух нападениях. — Затем разворачивается и уходит.

Через несколько мгновений из коридора доносятся новые крики.

Пока мы с Эй Джеем едем в больницу на машине скорой помощи, мы не разговариваем. Чтобы он мог поехать с нами, я сказала парамедикам, что он мой муж. Он сидит рядом со мной, сжимая мою руку, пока я лежу на неудобных носилках, и по моим щекам молча текут слезы.

Его костяшки пальцев в крови. Я нахожу в этом извращенное удовлетворение.

В отделении неотложной помощи меня сразу же проводят к врачу, хотя в приемной полно народу. Судя по всему, если вы весь в крови, вас сразу же ставят в начало очереди. Я еще не видела своего лица и не хочу смотреть; моя щека так сильно пульсирует, что я чувствую эту пульсацию даже пальцами ног. Мне делают компьютерную томографию, которая показывает перелом скуловой кости, а затем накладывают четырнадцать швов, чтобы закрыть рану, образовавшуюся на коже из-за перстня Эрика. Врач обеспокоен синяками вокруг моей шеи. Судя по всему, отек — распространенный побочный эффект травмы пищевода, и есть риск, что дыхательные пути тоже отекут и закроются.

Меня положили в больницу и оставили на ночь для наблюдения. Эй Джей все это время был рядом, командовал людьми, допрашивал врача и медперсонал, пугал бедных медсестер своими резкими требованиями. Он как-то странно разбирается в медицинских терминах и часто говорит как настоящий врач. Это еще один вопрос, который я задам, если он мне позволит.

Я отказываюсь от обезболивающего, которое пытается дать мне медсестра. Мне хочется быть в здравом уме, когда я буду разговаривать с полицией, которая уже приехала и ждет снаружи.

Затем я прошу Эй Джея позвонить моему отцу.

— Пресвятая Богородица.

Отец с побелевшим от ужаса лицом застыл в дверях моей палаты. Даже в пять часов утра, когда его вызвали в больницу, где его раненой дочери оказывают помощь после жестокого нападения, он принял душ, побрился, идеально оделся в сшитый на заказ темно-синий костюм «Бриони» с подходящим галстуком и нагрудным платком и выглядел как богатый и успешный бизнесмен, каким он и является.

Я неплохо справлялась с ситуацией. Однако в тот момент, когда он входит в комнату, я превращаюсь в испуганную пятилетнюю девочку, которой нужно, чтобы ее отец проверил странный шум, который она услышала под своей кроватью.

Мое лицо морщится, и я начинаю плакать.

— Папа, — шепчу я.

Двигаясь быстрее, чем я видела за все эти годы, он подбегает к моей кровати и обнимает меня. Он молча укачивает меня, позволяя мне выплакаться на его красивом фирменном лацкане. Когда мне становится немного лучше, я отстраняюсь и откидываюсь на подушку. Папа протягивает мне свой носовой платок. Я сморкаюсь в него, понимая, что только что испортила шелковый платок стоимостью двести долларов, но утешая себя тем, что моему отцу будет все равно.

Начинается допрос третьей степени.

— Как ты себя чувствуешь? Как с тобой обращаются? Компетентен ли врач? Я позвонил доктору Мендельсону, он будет здесь через двадцать минут.

Доктор Мендельсон — наш семейный врач, которого мы держим на постоянной основе, как адвоката, для решения любых вопросов — от ежегодных осмотров до неотложной помощи. Моя мать — профессиональный ипохондрик²¹, а отец терпеть не может ждать чего-то столь обыденного, как прием у врача. Отсюда и нелепая роскошь — семейный врач в XXI веке, который готов отправиться в любую точку мира, чтобы оказать помощь своим работодателям. Иногда мои родители просто невыносимы. Но прямо сейчас я так благодарна им, что готова умереть.

— Тут хорошо обо мне заботятся. Я чувствую себя нормально. У меня болит горло. Думаю, мое лицо выглядит хуже, чем все есть на самом деле.

Отец поджимает губы. Очевидно, он считает, что мое лицо выглядит ужасно.

— Тебя покормили?

— Полчаса назад мне дали положенную порцию каши. Я жду, что в любую минуту у меня начнется сепсис.

Моя жалкая попытка пошутить немного смягчает убийственную ярость в его глазах. Теперь он просто выглядит разъяренным.

— Как давно ты здесь?

— Примерно с одиннадцати вечера вчерашнего дня.

— И какие анализы они у тебя взяли?

Я рассказываю ему обо всех анализах и их результатах. Папа кивает с мрачным удовлетворением.

— Когда тебя выпишут?

— Еще не сказали. Были опасения, что у меня перекроет горло из-за отека, но пока этого не произошло…

В глазах отца снова появляется убийственный блеск. Я сжимаю его руку.

— Я в порядке, пап. Могло быть и хуже; я сбежала. — Я стараюсь говорить беззаботно. — К тому же я ударила Эрика коленом в пах и применила мамин перцовый баллончик к его жалкой заднице, так что это не совсем проигрыш.

Затем мы молчим. Я так хорошо знаю своего отца, что вижу, как он мучается из-за нашей последней встречи, ужасного ужина, когда он спросил, когда мы с Эриком поженимся.

— Этот прекрасный молодой человек, — сказал он. Интересно, простит ли он когда-нибудь себя за этот просчет. Обычно папа разбирается в людях даже лучше, чем Грейс.

На этот раз победила она.

— Что ты сказал маме? — Я спрашиваю только потому, что знаю: он сказал ей неправду. По крайней мере, не всю правду. В конце концов, папа зарабатывает на жизнь тем, что защищает преступников; правда может стать серьезным препятствием на пути к тому, чтобы люди не попали в тюрьму.

— Я сказал ей, что нужен на работе. — Его губы трогает тень улыбки. — И не смотри на меня так. Я был нужен. Моей малышке. — Он гладит меня по волосам.

Мы смотрим друг на друга, и между нами повисает глубокая тишина. Я вижу, что он тщательно обдумывает, что сказать дальше. Наконец папа тихо спрашивает: — Кто был тот парень, который мне звонил?

— Его зовут Эй Джей. Он здесь, просто пошел за едой. Он был со мной всю ночь. Эй Джей мой друг, пап. — Я краснею. Опускаю взгляд на свои руки и тереблю датчик сердцебиения, прикрепленный к указательному пальцу. — На самом деле он мне больше чем друг. Мы… близки.

— Понятно.

О боже, как тяжело это осознавать. Я знаю, что мои предположения верны. Мой отец только что сложил всю эту неприглядную картину, не услышав и пары слов. Я испытываю мучительное смущение. Но мой замечательный отец избегает неловких разговоров о том, кто занял место его долгожданного зятя в постели его дочери, и переключается в режим профессионального юриста.

— Хорошо. Хлоя, мне нужно, чтобы ты рассказала мне все, что произошло. Начни с самого начала.

Я так и делаю. Я также рассказываю ему о своих последних встречах с Эриком и о его все более непредсказуемом поведении. Когда я заканчиваю, отец сжимает мою руку так сильно, что мне кажется, он перекрыл кровообращение в моих пальцах. Его глаза блестят и сверкают, как бриллианты.

— Я бы хотел убить этого сукина сына. Я бы хотел вырвать его сердце из груди голыми руками. Я бы хотел сжечь его заживо. А потом я бы перерезал ему оба ахилловых сухожилия, бросил бы его в клетку со львами в зоопарке и стал бы метать в него ножи, пока они вырывали бы его поджаренные кишки.

Я в шоке. Мне никогда не доводилось слышать, чтобы мой отец ругался или произносил слова, полные такой ненависти. Я не знала, что он способен на такие сильные эмоции.

Он видит выражение моего лица, наклоняется и обхватывает ладонями мою голову.

— Я не всегда был Томасом Кармайклом, честным бизнесменом, уважаемым гражданином, платящим налоги. До того, как я встретил твою мать и изменил свою жизнь, я был Дважды-Томми²², рецидивистом, самым главным и жестоким бандитом в Южном Бостоне. Услышав мое имя, все остальные главари банд предпочли бы оказаться в аду. А если бы кто-то посмел хоть пальцем тронуть мою семью или друзей, он бы лишился этого пальца… и всей руки.

Моя нижняя челюсть отвисает и безвольно болтается. Через мгновение я беру себя в руки и говорю: — Главарь банды? Ты шутишь! Мама никогда бы не вышла замуж за бандита!

Он целует меня в щеку.

— Конечно, нет. Мне пришлось исправиться, прежде чем она согласилась со мной встречаться.

— Н-но вы же познакомились в загородном клубе! — возмущенно говорю я. — Когда играли в гольф!

Мой отец улыбается. Это полуулыбка хитрая и кривая. В ней я вижу отголосок прежнего Дважды-Томми, бандита из Южного Бостона, который не отличил бы «Бриони» от бублика.

— Она играла в гольф. Меня едва не уволили с работы в закусочной за кражу пива и шоколадных батончиков. Когда я впервые увидел ее, мне показалось, что меня ударила молния. Я никогда не встречал такой красивой и элегантной женщины. Я перепрыгнул через стойку, подошел к ней и пригласил на свидание. Она задрала нос, оглядела меня с ног до головы и сказала: «Постригись и получи диплом юриста, и тогда я подумаю». И что, как ты думаешь, я сделал?

Я в благоговейном трепете шепчу: — Ты подстригся и получил диплом юриста.

Он кивает, отпускает мое лицо и откидывается на спинку стула, поправляя запонки.

— Ничто не помешает мне добиться того, чего я хочу. В этом ты похожа на меня. Мы оба борцы. Мы непреклонны, когда ставим перед собой цель. Хотя, слава богу, ты унаследовала внешность своей матери.

Я не могу удержаться от смеха. У меня начинает першит в горле, и я кашляю. Отец наливает мне стакан воды из пластикового кувшина, стоящего на столе рядом с моей кроватью, и я пью, а в голове у меня кружится новая информация.

— Почему я никогда раньше не слышала эту историю?

— Потому что одним из условий, на которых твоя бабушка согласилась выдать за меня свою дочь, было то, что мое грязное прошлое будет погребено под толстым слоем респектабельности. Так и было. — Он пожимает плечами. — Это было до интернета. Тогда люди еще могли начать жизнь с чистого листа.

Мне не терпится расспросить обо этом маму. Все эти годы она осуждала моих парней, а сама вышла замуж за гангстера. Невероятно.

Отец становится серьезным.

— Ладно. Ты готова дать показания полиции?

Хоть я и боюсь снова все это пересказывать, но это нужно сделать. Я киваю, слегка побледнев.

— Я буду рядом с тобой. Просто расскажи им, что произошло, в точности так, как ты рассказала мне. — Он делает паузу. В его голосе слышится мрачная нотка. — И не позволяй их настроению влиять на тебя.

— Что ты имеешь в виду?

— Они из полиции Лос-Анджелеса, Хлоя. Они его коллеги.

— И что? Почему это должно что-то менять?

— В полиции существует кодекс верности. Это братство, чем-то похожее на банду, если честно. Они поддерживают друг друга. В случаях домашнего насилия прибывшие на место офицеры часто не сообщают о нападении, если его совершил другой офицер. Они знают, что его могут отстранить от службы, лишить табельного оружия и перевести на бумажную работу, а то и вовсе уволить. Это считается проблемой в отношениях, проблемой социального работника, а не настоящей работой полиции. Я слышал, как полицейские пытались убедить избитых до крови жен и подруг, что их мужья просто испытывают сильный стресс на работе.

Меня тошнит.

— Это ужасно!

Отец кивает.

— Бывают случаи, особенно в спорах об опеке, когда женщины ложно обвиняют своих мужей в побоях или жестоком обращении с детьми, чтобы детей у них забрали. Каждый офицер слышал немало таких историй. Так что я хочу сказать: не жди, что тебе поверят. С другой стороны, я здесь, и все они знают, кто я такой, так что, даже если они не поверят твоей истории, они не настолько глупы, чтобы сказать об этом вслух. А я позабочусь о том, чтобы отчет был передан начальнику и по нему была проведена проверка.

Он встает с кровати, поправляет галстук и расправляет плечи. Его голос становится низким и грубым.

— И мы добьемся судебного запрета. Этот сукин сын будет держаться от тебя подальше или отправится за решетку.

Я прячу дрожащие руки под одеялом, а отец зовет в комнату полицейских.