Заставь меня согрешить

Глава 29

Хлоя

Мы снова занимаемся любовью. Эй Джей обращается со мной так, словно я сделана из самого хрупкого фарфора, который можно разбить, а он незаменим и встречается крайне редко.

Все стены Эй Джея рухнули, вся его защита исчезла. Он полностью открыт для меня, уязвим и эмоционален, и чувства, которые я вижу в его глазах, когда он нежно входит в меня, сводят меня с ума.

Он смотрит на меня так, словно я чудо. Словно я его спасительница.

Но на самом деле это Эй Джей меня спас. Каждый мой вдох приближал меня к этому.

Мы проводим остаток дня за разговорами. Я готовлю спагетти, которые мы едим, сидя на матрасе, скрестив ноги, а потом разговариваем до глубокой ночи.

Эй Джей рассказывает мне о том, как он ехал из Санкт-Петербурга в Нидерланды. О двух днях, проведенных в раскачивающихся вагонах, грохочущих поездах и таких страшных снах, что он просыпался с криком. Из Роттердама он отправился на круизном лайнере в Нью-Йорк — в поезде Эй Джей украл паспорт у похожего на него человека — и прибыл в США с деньгами, которые заработал на боях, свернутыми в пачки размером с кулак, перевязанными резинкой и спрятанными в рюкзаке. Некоторое время Эй Джей жил в молодежном хостеле, управляющий которого был барабанщиком в местной группе. Когда управляющего, переходившего через дорогу, сбило такси, Эй Джей спросил у его вдовы, может ли он выкупить ударную установку. Она отдала ее со словами «скатертью дорога», убежденная, что барабаны приносили ее мужу только несчастье.

— Игрушечный барабан был последним подарком, который мне сделала мама, — говорит Эй Джей, глядя в окно на полуночное небо. Сейчас ясно, дождевые тучи рассеялись, и небо мерцает звездами. — Мне нравился звук, который он издавал, его резкость. Цвета, которые он создавал, когда я бил по нему, были такими яркими. Это ведь в песне «Star-Spangled Banner» поется: «И красные отблески ракет, и взрывы бомб в воздухе»?

Я киваю.

— Его цвета были такие же. И установка, которую я получил от вдовы управляющего хостелом, была тоже дерзкой, яркой и громкой. Мне она нравилась. Иногда я играл на этих барабанах всю ночь напролет. — Он смеется. — И ни у кого не хватало смелости сказать мне, чтобы я прекратил.

— Почему ты приехал в Нью-Йорк?

Эй Джей смотрит на меня. Он лежит на спине, подложив руки под голову и скрестив ноги в лодыжках. Я сижу рядом с ним, обхватив руками колени, и внимательно слушаю каждое его слово.

— Сайори однажды сказала мне, что в мире есть только два города, где человек может по-настоящему исчезнуть. Где можно быть кем угодно, кем сам захочешь, стать невидимым и оставаться таким, сколько бы ты там ни жил. Это Нью-Йорк и Лас-Вегас. — Он снова смотрит в окно. — По крайней мере, у Нью-Йорка есть душа. Это суровая душа, довольно непримиримая, но она есть. В Вегасе души умирают. Этот город — чертово кладбище душ.

Я вспоминаю все те «факты», которые прочитала об Эй Джее в Википедии.

— Значит, все, что о тебе пишут в интернете, твоя биография и все остальное — выдумка.

Он смотрит на меня с удивлением в глазах.

— Ты погуглила меня?

Я краснею.

— Не суди. Я должна была знать, с кем имею дело. Интернет — самое первое с чего следует начинать поиск.

— В интернете полно дерьма, — говорит Эй Джей, не сводя с меня глаз.

Это правда. Отличный пример: любой, у кого есть компьютер, может отредактировать статью в Википедии. Для редактирования многих страниц даже не нужна учетная запись.

Он протягивает руку и хватает меня за лодыжку, как будто ему просто необходимо к чему-то прикоснуться, и продолжает говорить.

— Я пробыл в Нью-Йорке меньше года. Зима слишком сильно напоминала мне о Санкт-Петербурге, о том чертовом беспощадном холоде, от которого стынут кости. Поэтому я переехал в солнечный, бездушный Вегас. Вскоре у меня закончились деньги. Я не мог найти нормальную работу, потому что у меня не было карты социального страхования, к тому же я боялся, что кто-нибудь узнает о моем прошлом, поэтому я мыл посуду в ресторане за наличные, а потом устроился вышибалой в стриптиз-клуб. Там платили намного больше, чем за мытье посуды. Мне было шестнадцать, но я был крупным и суровым. Мне обычно давали гораздо больше. На вид мне было от двадцати одного до двадцати пяти лет.

Говоря это, Эй Джей рассеянно поглаживает большим пальцем мою лодыжку. Мне это кажется успокаивающим.

— И вот однажды ночью я ввязался в драку. В Петербурге мы дрались кулаками, иногда ножами, но холодное оружие было только у тех, кто состоял в банде. А огнестрельное оружие было редкостью. Оно было слишком дорогим. Но в Вегасе у всех были деньги. А оружие было дешевым. Так что у каждого был пистолет.

Он поднимает руку и показывает мне татуировку на ребре.

«Вера — это уверенность в том, на что мы надеемся, и в том, чего мы не видим».

— Это из Священного Писания?

Эй Джей кивает.

— Послание к Евреям. Видишь три шрама внутри буквы «В» в слове «вера»?

Внутри широкого завитка первой буквы, с которого начинается татуировка, есть три почти одинаковых сморщенных шрама, которые светлее окружающей кожи.

— В ту ночь в меня выстрелили три раза. Я даже не успел нанести удар. Какой-то подонок с полуавтоматическим «Глоком», обдолбанный кокаином, разозлился, что я сказал ему не трогать девушек. Он оставил меня лежать на тротуаре, истекая кровью. Я был уверен, что умру.

Эй Джей тяжело вздыхает прежде чем продолжить.

— Но когда я очнулся в больнице после операции, рядом с моей кроватью на стуле сидел какой-то парень в кардигане с Библией в руках. Я понятия не имею, откуда он взялся, он просто был там. Когда я посмотрел на него, он произнес эту фразу из Священного Писания. Я обозвал его и пригрозил оторвать ему голову. Парень улыбнулся мне и ответил, что ему сказали, что я приду, и он рад, что я наконец здесь. Я подумал, что он полный псих. А потом появляется его жена, настоящая миссис Ингаллс из «Маленького домика в прериях»…

— Ты тоже смотрел это шоу? — Я не могу себе этого представить.

— В борделях много людей, ангелочек, — говорит Эй Джей серьезным голосом. — Там часто смотрят телевизор.

— Американское телевидение?

— Ты когда-нибудь смотрела российское телевидение?

— Нет.

— Мы тоже. Смотреть, как сохнет краска, было бы куда более полезным занятием. И даже в трущобах у нас была такая штука, как спутниковое ТВ.

— О, да. Точно.

— В общем, его жена. Она была такая же чокнутая, как и он, по крайней мере, я так думал. Сначала. Я две недели лежал в больнице, восстанавливался, и каждый день эти два сумасшедших придурка приходили ко мне с домашними кексами и пирожными и несли всякую чушь о Господе и его планах на мой счет, и я был убежден, что они пытаются завербовать меня в секту.

— Так что же случилось?

— Когда я достаточно поправился, чтобы выписаться из больницы, они попросили меня переехать к ним.

— И ты согласился?

Эй Джей фыркает.

— Нет. Я вернулся к прежней жизни, стал работать вышибалой. Но каждую чертову ночь в какой-то момент моей смены появлялся этот сумасшедший пастор, улыбался, как будто у него был какой-то дурацкий секрет, и говорил об Господе. Не могу передать, сколько раз я угрожал надрать ему задницу, лишь бы он заткнулся.

— Но в конце концов ты переехала к ним.

Он кивает, слабо улыбаясь.

— Думаю, я сделал это только для того, чтобы он от меня отстал. Типа: «Вот он я, твое желание сбылось, отстойно быть тобой, ублюдок, но каким-то образом… все получилось. На самом деле они были просто милыми. Я ни разу не проснулся посреди ночи с его членом в заднице, как ожидал.

Я не могу сдержаться и улыбаюсь. Затем опускаю голову на колени и заливаюсь смехом. Эй Джей смеется вместе со мной.

— Я знаю. Это безумие. Еще большим безумием было то, как они поощряли меня играть на барабанах, брать уроки музыки, вступать в группу, читать книги… эти люди невероятно поддерживали меня. Они желали мне только самого лучшего и гордились мной. Они говорили всем, что я их сын, который был в командировке.

— И никто не удивился твоему внезапному появлению? Этот никому не известный шестнадцатилетний сын появляется из ниоткуда, и никто на это не обратил внимания?

Эй Джей бросает на меня взгляд.

— Хлоя, ты когда-нибудь проводила много времени с по-настоящему религиозными людьми?

Я качаю головой.

— Моя семья — протестанты. Это, пожалуй, самый нерелигиозный вариант, не считая атеистов.

— Да, но это не просто так называется верой. Полное отсутствие недоверия — практически единственное требование. Община Мэтью была небольшой, но очень религиозной. Другими словами, у них была аллергия на все, что напоминало логику. Он сказал, что я их сын, и это с таким же успехом могло быть высечено на каменной скрижали, учитывая все вопросы, которые эти люди не задавали. К тому же мне помогала моя хроместезия; они думали, что я одаренный, особо благословленный Богом. У меня не раз возникало ощущение, что люди ждут от меня, что я пойду по воде или превращу рыбу и буханку хлеба в воскресный бранч.

Эй Джей улыбается вспоминая это.

— В общем, когда я переехал к ним, они оформили на меня все необходимые документы: свидетельство о рождении, карту социального страхования и все такое. Так Алексей, безотцовщина, сын русской проститутки, стал Алексом Джеймсом, любимым сыном американского пастора и его жены.

— А как же заповедь о лжесвидетельстве? Как у пастора может не быть проблем с ложью?

Эй Джей снова улыбается.

— Забавно, но люди берут из Библии то, что им нужно услышать. Может быть, в этом и заключается смысл ее существования. Для Мэтью и Марджори ложь о том, кем я был, технически не считалась грехом, потому что никому не причиняла вреда и потому что Сам Бог велел им заботиться обо мне. Снова вера. По сути, они получили пропуск в святая святых.

— Ого, — я снова смотрю на татуировку с цитатой из Священного Писания. Затем рассматриваю все остальные татуировки на его груди, животе и руках и чувствую, как на меня наваливается груз историй, которые, как я чувствую, за ними стоят.

— Я никогда не разделял их религиозных убеждений, потому что считал, что если Бог и существует, то он чертовски самовлюбленный придурок с дерьмовым чувством юмора, который ни в коем случае не заслуживает того, чтобы ему поклонялись. Но со временем дошло до того, что я стал уважать их веру. Поэтому, когда они умерли, я сделал татуировку в их честь. Из-за всего, что они для меня сделали, это было меньшее, что я мог сделать в память о них.

— Что с ними случилось?

Эй Джей вздыхает.

— Самая глупая вещь на свете: отравление угарным газом. У них в спальне стоял старый пропановый обогреватель, который протекал и однажды ночью наполнил комнату газом. Вот и все.

Я протягиваю свою руку и беру его за руку. Когда я переплетаю наши пальцы, на его лице появляется странное мечтательное выражение, как будто он не может поверить в то, что видит. Эй Джей поднимает глаза и встречается со мной взглядом. В его глазах видна печаль.

— Смерть преследует меня, Хлоя, — бормочет он. — Она всегда была рядом со мной, с самого моего рождения. Смерть — часть меня. Это одна из причин, по которой я не хотел сближаться с тобой. Я не хотел, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Не хотел, чтобы ты пострадала из-за меня.

Я вытягиваю ноги и ложусь рядом с ним, крепко прижимаясь к его теплому твердому телу.

— И кто тут не логичен?

Эй Джей обнимает меня обеими руками и крепко прижимает к себе.

— Логика тут ни при чем. Невезение — это реальность. Спроси любого игрока.

— Ты просто смотришь на все под неправильным углом

Он поднимает голову и смотрит на меня, приподняв брови.

— Сколько твоих друзей выбрались из Санкт-Петербурга живыми?

Его глаза темнеют.

— А что, если бы ты не был таким крупным? Если бы в шесть лет ты не научился драться, что бы с тобой случилось?

Его взгляд становится все мрачнее и мрачнее.

— Именно. А скольких мальчишек из трущоб добрый и умный незнакомец научил читать и ценить музыку и искусство? А если бы ты не помог Сайори в конце, что бы с ней случилось?

Эй Джей совершенно неподвижен и молчалив, его обычно яркие янтарные глаза стали цвета сумерек.

— Итак, ты эмигрировал в другую страну с украденным паспортом — и тебя не поймали за кражу, за тобой не следили власти, которые могли бы заинтересоваться поджогом местного борделя, — и ты нашел где остановиться. Тебя не убили во сне. Не грабила банда головорезов. Даже после всего, что ты видел и пережил, у тебя не развилась опасная для жизни наркотическая зависимость. И ты получил ударную установку…

— От мертвеца.

— И никто вокруг не просил тебя перестать играть, хотя ты, как сам сказал, играл на этих барабанах всю ночь напролет. Насколько я знаю жителей Нью-Йорка, они не стесняются высказывать свое мнение.

Эй Джей выглядит так, будто обдумывает мои слова. Его брови нахмурены и сдвинуты.

— Оттуда ты переезжаешь в другой город, и как раз в тот момент, когда у тебя заканчиваются деньги, ты встречаешь человека, который считает, что Бог послал тебя к нему.

— Потому что он был сумасшедшим. А еще меня подстрелили, помнишь?

— Да, и когда ты приходишь в себя после ранения, рядом с твоей кроватью на стуле сидит пастор, который уверен, что ты — дар небес. Он и его жена усыновляют тебя, обеспечивают любящим домом и всеми необходимыми документами, чтобы скрыть твое прошлое. Я серьезно, Эй Джей, это прямо как сюжет фильма.

— Они умерли, — сухо напоминает Эй Джей.

— Как и все в конце концов, — очень тихо отвечаю я. — И не по твоей вине. Разве они не включили бы обогреватель в своей комнате, даже если бы ты не жил с ними?

Он молчит.

— И Сайори тоже умерла бы. Только не с помощью того, кого она любила. И не с таким же спокойствием в душе.

— А Павел? — резко говорит Эй Джей. — Максим? Матушка? В каком фантастическом мире я могу получить прощение за них? Как ты можешь смыть их кровь с моих рук?

Я прижимаю свою руку к его щеке и смотрю ему в глаза.

— Ты родился в аду, Эй Джей. Там у каждого руки в крови.

Он резко садится и поворачивается ко мне спиной.

— Я не могу с этим смириться.

Я знаю, что с ним нужно быть осторожной. Но я также знаю, что сделаю все — все, что угодно, — чтобы ему стало лучше, пусть даже ненадолго. Поэтому я решаюсь на риск.

— Ты когда-нибудь задумывался о том, что, возможно, тебя проверяют?

Он поворачивает голову. Я вижу его профиль: прямой нос, тонкие губы и твердый, несгибаемый подбородок, смягченный светом свечи.

— Я не говорю, что это Бог; я даже не знаю, верю ли я в Него. В Нее. Не важно. Но я верю в судьбу, Эй Джей. Верю, что все происходит не просто так. И все, что произошло в твоей и моей жизни, привело нас к этому моменту. К тому, что происходит прямо сейчас. Мы здесь, в этой комнате, вместе. Мог ли ты когда-нибудь предположить, что с тобой случится что-то подобное? Что ты будешь испытывать такие чувства к другому человеку?

Он сглатывает. Его ресницы опускаются. Спустя долгое время Эй Джей говорит: — Нет.

Я касаюсь его сильной обнаженной спины.

— Я тоже. Может быть, в каком-то смысле эта цитата из Священного Писания действительно верна. Вера не обязательно должна означать веру в Бога. Может быть, вера в то, на что ты надеешься, и в то, чего ты не видишь… это про нас.

Он поворачивается и пристально смотрит на меня.

— Может быть, дело вовсе не в религии. А в любви. Потому что я всю жизнь надеялась на что-то подобное, и вот оно случилось. Вот ты. И, честно говоря — пожалуйста, не считай это глупостью, но это единственное подходящее слово — это похоже на… что-то святое.

Нет слов, чтобы описать выражение его лица. Но я уже видела этот взгляд. В его глазах застыла тоска. Я забираюсь к нему на колени. Он обнимает меня, и, как всегда в его объятиях, я чувствую себя в полной безопасности. Я кладу голову ему на плечо и слушаю его дыхание.

Мы долго сидим так, не говоря ни слова. Наконец Эй Джей выдыхает и целует меня в макушку. Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Теперь он выглядит спокойнее, но в его глазах все еще что-то есть — беспокойство или боль, которые не исчезли ни после его признания, ни после моих заверений.

Меня слегка пробирает тревога, и я думаю, не связано ли это с тем, что у него еще остались секреты.

— О чем ты думаешь? — шепчу я.

Пока Эй Джей гладит меня по волосам, я задерживаю дыхание, молясь о том, чтобы он не закрылся от меня, не отвернулся и не убежал навсегда.

— Я думаю, нам нужно провести какое-то время в ванне, — говорит он хриплым голосом. Затем проводит большим пальцем по моей нижней губе, и я не могу сдержать улыбку.

— О, да? Тебе нужно хорошенько отмокнуть? — поддразниваю я с облегчением.

Он поднимает на меня взгляд. Тьма рассеивается, и его глаза загораются.

— Это из-за твоих волосы, Солнышко. Я не собирался ничего говорить, но ты становишься похожа на младшую сестру Зигги Марли²⁶.

— Эй! Я болела!

Эй Джей встает и с легкостью поднимает меня на руки. Теперь он улыбается, и мое сердце замирает. Он несет меня в ванную, усаживает на крышку унитаза и наклоняется, чтобы включить воду. Выпрямившись, он говорит: — Сейчас вернусь.

— Куда ты идешь?

Эй Джей смотрит на меня сверху вниз, его волосы падают на глаза, и он улыбается мне так нежно, что у меня перехватывает дыхание.

— Пора принимать ванну под музыку, детка. У меня есть то, что нужно.

Он уходит в другую комнату. Через несколько секунд я слышу, как под шум воды начинает играть песня. Это «Take Me to Church» Хозиера.

Эй Джей возвращается с охапкой незажженных свечей. Он расставляет их на полу в углах, вокруг раковины, на выступе над ванной. Из аптечки он достает спичечный коробок и зажигает все свечи одну за другой. Когда он выключает верхний свет, комната озаряется золотым сиянием.

Он заходит в ванну, поворачивается ко мне и протягивает руку. Его глаза горят.