Заставь меня согрешить

Глава 27

Хлоя

Бывают моменты, которые оставляют неизгладимый след.

Бывают моменты, которые меняют вас, и вы понимаете, что даже в тот момент, когда они происходят, вы уже не тот, кем были раньше. Именно эти моменты, делают вас тем, кто вы есть, в большей степени, чем семья, в которой вы родились, или весь ваш предыдущий опыт.

Хорошо это или плохо, но, пережив такой момент, вы уже никогда не сможете вернуться в прежнее состояние.

Я лежу, потная и удовлетворенная, в объятиях Эй Джея, моя голова покоится у него на груди, наши ноги переплетены, а бешеное сердцебиение наконец начинает замедляться. Я знаю, что это один из таких моментов. Я уже не та женщина, которой была еще утром. Я стала темнее. Опаснее. На самом деле я способна на все.

Потому что теперь есть что-то, ради защиты чего я готова лгать, обманывать, воровать или умереть. Что-то, без чего я не хочу жить.

Или кто-то.

И теперь его очередь раскрыться. Между нами больше не может быть стен, не после этого.

— Расскажи мне все, Эй Джей. Начни с самого начала. Ничего не утаивай.

Его грудь медленно поднимается при глубоком вдохе, приподнимая мою голову. Его правая рука лежит на моей голове, пальцы запутались в моих волосах, а левая медленно скользит вверх и вниз по руке, которой я обхватила его грудь.

— Я всегда был крупнее других мальчишек. Даже в детстве я был самым высоким в компании. — Его голос звучит медленно, почти сонно, без грусти или радости, просто констатация факта. — Мое самое раннее воспоминание — это драка. Не знаю, из-за чего, но я дрался с мальчиком, который был на несколько лет старше меня, и победил. — Он делает паузу. — Больше всего я помню крики.

— Кричал тот мальчик?

— Толпа. Люди стояли вокруг нас и смотрели. Подбадривали меня.

— Сколько тебе было лет?

Эй Джей на мгновение задумывается.

— Может, четыре или пять.

Я представляю себе ребенка такого возраста, который дерется на улице без оружия, окруженный разъяренной толпой зевак. Это кажется невозможным.

— Где была твоя мать?

В его голосе слышится пренебрежение.

— Трахалась с каким-то мужиком.

Мы какое-то время молчим, прислушиваясь к шуму дождя. Белла свернулась калачиком у наших ног и спит. Ее лапы дергаются во сне.

— Я никогда не знал своего отца, — продолжает Эй Джей. — Даже не знаю, как его звали. Сомневаюсь, что моя мать сама помнила, кто он такой. В трущобах проститутки часто беременели: клиенты платили больше, если девушки не настаивали на защите. Конечно, была угроза заражения ВИЧ и все такое, но они всегда платили больше, если не нужно было надевать презерватив. Я не знаю почему. — Он снова делает паузу, и его голос становится мрачным. — Некоторые из них платили больше и за беременную проститутку.

Прижавшись губами к его груди, я закрываю глаза.

— Борделем, в котором я вырос, управляла женщина по имени Дарья, но все называли ее Мамкой. Матерью. — Эй Джей насмешливо фыркает. — У волка было больше материнского инстинкта, чем у этой старой стервы. Ее девочки должны были работать, когда они болели, были беременны, измучены, избиты, голодны — в общем, в любом состоянии. Были даже девушки, которые умирали от СПИДа, но все равно подрабатывали. Пока они дышали и могли раздвигать ноги, то были чего-то достойны для Мамки.

Повисает долгая, мрачная пауза.

— А если бы они не дышали, то нашлись бы люди, которые заплатили бы за это отдельно.

Я лежу совершенно неподвижно. Мне хочется это услышать — мне это необходимо, — но я знаю, что это меня подкосит. Знаю, что это будет самое ужасное, что я когда-либо слышала.

Эй Джей резко выдыхает через нос, и от этого выдоха у меня шевелятся волосы.

— Работая на Мамку, было разрешено оставлять своих бастардов при двух условиях. Во-первых, девушки должны были продолжать зарабатывать во время беременности. Во-вторых, дети шли работать, как только они могли. Не так, — добавляет он, увидев мой испуганный взгляд. — По крайней мере, не раньше, чем они становились старше. Девочкам должно было исполниться десять, прежде чем они могли начать работать проститутками. Мамка говорила, что из-за раннего начала у них портилось пищеварение.

Я сглатываю.

— А мальчикам?

— Шесть. — Он говорит это без тени сожаления или грусти. Это просто факт.

Я думаю о своем брате в возрасте шести лет. Я помню его только по фотографиям; тогда я еще даже не родилась.

— И поэтому… тебе пришлось…

Эй Джей издает низкий, леденящий душу смешок.

— Нет. Только не мне. Я стоил гораздо больше, чем могли предложить эти петушки. Я был не просто новой дырочкой для траха. Я умел драться. А для заведения принимать сотни ставок на один бой гораздо выгоднее, чем содержать проститутку, обслуживающую по четыре клиента в день, и неважно, сколько таких девок у тебя в «конюшне».

Горечь в его голосе разбивает мне сердце. Мне вдруг становится стыдно за свое привилегированное воспитание, за все те разы, когда я жаловалась на одежду, машины или парней. До сих пор реальная жизнь была для меня такой же реальной, как Санта-Клаус или зубная фея. Реальная жизнь была где-то там, за пределами моего уютного мирка в Беверли-Хиллз.

— Значит, ты начал драться, чтоб «оплатить» за свое место.

Эй Джей кивает.

— Гораздо раньше, чем большинство, потому что я был крупным и всегда злился. Я не понимал, почему я не такой, как все, почему я вижу цвета в звуках, а больше никто не видит. Я чувствовал себя уродом. И чем чаще я побеждал, тем лучше Мамка относилась к моей матери.

Белла рычит во сне и переворачивается. Затем снова устраивается поудобнее, зарываясь в одеяло, и продолжает издавать предупреждающие звуки.

— Моя мать была наркоманкой. Героин, крэк, алкоголь — все, что попадалось под руку. Когда мне было десять, она умерла от передозировки. Рождественским утром. Я не говорил Мамке три дня, пока тело матери не начало разлагаться. — Он задумчиво добавляет: — В ходу были только свежие трупы.

— Боже мой, — шепчу я.

— Поэтому я сказал всем, что она больна и не может встать с постели. К счастью, на той неделе Мамка привезла из деревни пару четырнадцатилетних близняшек. Девочек из деревни в Ленинградской области. Их отец больше не мог их кормить, а Мамка хорошо платила за такие редкости, как близнецы. За них она могла взять в три раза больше, чем за одну проститутку. И все постоянные клиенты моей матери хотели по очереди переспать с близнецами, как и все остальные; слухи распространялись быстро. Большинство других шлюх бездельничали первые несколько недель после появления близнецов. Так что, когда мою ложь раскрыли, было уже слишком поздно. Мамка не могла заработать на останках моей матери.

Эй Джей прижимается лицом к моим волосам. Его сердце бьется под моей ладонью, ударяясь о грудную клетку, словно пытаясь вырваться на свободу.

— За эту ложь меня жестко избили, я десять дней не мог встать с постели. Но мне некуда было идти, поэтому я терпел. Другие проститутки ухаживали за мной, приносили еду и воду. Хотя Мамка вряд ли ожидала, что я выживу. А когда я снова смог драться, Мамка поставила меня против парня, который был на три года старше меня. Его звали Павел.

Голос Эй Джея срывается, когда он произносит имя другого мальчика. Я поднимаю взгляд и вижу, что он закрыл глаза. Его брови нахмурены. Кажется, ему ужасно больно.

— Он был первым… — прерывисто шепчет Эй Джей, — первым, кого я убил.

У меня замирает сердце. Я приподнимаюсь на локте и смотрю на него сверху вниз. Когда он открывает глаза, они блестят, как будто у него жар.

— Я так злился. Из-за матери, из-за своей жизни. Я просто обезумел. Я был как зверь. И шум толпы, подстрекающей меня, крики, которые становились все громче и громче по мере того, как проливалась кровь, цвета их голосов, все было такое черное…

Эй Джей снова закрывает глаза, словно не может заставить себя смотреть на меня.

— Когда Павел упал на пол, я наступил ему на горло и сломал шею. — Он прикасается к одному из крестов, вытатуированных у него на шее, — самому маленькому, расположенному ближе всего к уху. Хотя он его не видит, его пальцы идеально повторяют контур, как будто делали это уже тысячу раз.

Мой ужас настолько велик, что я могу лишь поверхностно и прерывисто дышать.

На его шее три креста.

— После этого Мамка стала лучше обо мне заботиться. Она заработала много денег на том бою. Поэтому переселила меня в комнату получше, стала кормить лучше и сказала, что у меня есть цель в жизни. Я был ценен. Я мог драться и побеждать, а значит, я был ценен. Неважно, что я этого не хотел. Важно было только выжить. К тринадцати годам я был ростом метр восемьдесят и был знаменит в определенных кругах. Меня называли Медведем. Это значит медведь.

Я думаю о том, как Трина называет его «большим плюшевым мишкой», и меня тошнит.

— Я дрался почти каждую неделю. И редко проигрывал. Когда мне было четырнадцать, меня поставили в пару с парнем моего возраста. Он был слишком маленьким. Не знаю, почему его отдали мне, но я с первого взгляда понял, что он будет вторым после Павла. К тому времени мне было все равно, причиняю ли я боль парням, с которыми дерусь. Меня волновало только то, чтобы толпа кричала и чтобы я получил свои деньги. Его звали Максим. У него было кукольное лицо. Я имею в виду, до боя.

Эй Джей проводит пальцем по другому маленькому кресту на шее, тому, что ближе к кадыку. Меня трясет. Внешне Эй Джей спокоен и рассказывает мне эту ужасную историю ровным, почти отстраненным голосом, но его глаза полны ненависти к себе и отвращения, а лицо очень бледное.

— После того боя я стал знаменитым. Мамка не могла найти местного бойца, который мог бы сразиться со мной, поэтому они начали приезжать из других городов. Я просто продолжал расти и набирать вес, с каждым боем становясь сильнее, и для меня это было легко. Я был хорош в этом. Я был четырнадцатилетним бездушным ублюдком ростом сто девяносто сантиметров и весом почти сто килограммов, который воровал, дрался и жил с проститутками, и я думал, что так будет всегда.

Дождь не прекращается, он барабанит по крыше и стекает по стеклам, словно серебристые слезы. Белла вздрагивает во сне. Мне холодно, хотя я прижимаюсь к горячему телу Эй Джея.

— А потом появилась Сайори.

Он надолго замолкает, словно подбирая слова. Или, может быть, пытается не заплакать. Я не могу сказать наверняка; его горло сжимается, словно он сдерживает сильные, невысказанные эмоции, но его взгляд устремлен в потолок, и он ничего не видит. Мне кажется, Эй Джей погрузился в себя, в какое-то ужасное воспоминание, которое он вот-вот раскроет.

— Она была слишком старой для проститутки. Обычно к тому времени, когда девушки достигали ее возраста, они умирали от передозировки, болезней, неудачных абортов или были убиты клиентом, но некоторые доживали до средних лет. Сайори была родом из Токио, дочерью богатого бизнесмена и бывшей гейши, которую готовили к карьере танцовщицы. Она была избалована. Упряма. — Его голос становится тише. — И прекрасна. Она была прекрасна до самого последнего вздоха.

В небе гремит гром. И я вздрагиваю от неожиданности, понимая, что задерживала дыхание.

— Сайори приехала в Россию совсем молодой, чтобы быть рядом с мужчиной, в которого влюбилась. Оказалось, что он женат и не захотел иметь с ней ничего общего, когда узнал, что она беременна. Отец лишил ее наследства, когда она уехала из Японии, чтобы быть с любимым, так что ей не к кому было обратиться. А отчаяние так или иначе превращает нас всех в проституток. Этот подонок бросил ее на произвол судьбы, отдав другому, еще более мерзкому типу, который продал ее коллекционеру с фетишем на азиатских девушек. Когда она наскучила и ему — к тому времени ей было тридцать, — коллекционер продал ее кому-то еще, кто в итоге продал ее кому-то еще, пока она не оказалась на пороге у Мамки. Когда мы познакомились, ей было сорок четыре.

Когда Эй Джей слишком долго молчит, я подсказываю: — А тебе было пятнадцать.

— Она была доброй, — шепчет он. — После смерти матери я не знал, что такое доброта. Сайори научила меня читать, ценить музыку, делать оригами. — Его голос звучит благоговейно. — Как и у тебя, у нее был голос ангела.

«Призраков», — сказал он. — «Хочешь знать, что я вижу, когда смотрю на тебя? Призраков».

— Как ты думаешь, почему она проявляла к тебе такой особый интерес?

— Я был единственным мужчиной, который никогда ее не трахал и не унижал. Так она говорила. Какое-то время Сайори была мне как вторая мать. — Его голос дрожит. — Поэтому, когда она заболела… я не мог сказать «нет»…

По моему телу пробегают мурашки. Сердце бешено колотится, я смотрю на его лицо.

Внезапно Эй Джей переворачивается на бок, увлекая меня за собой. Он обнимает меня, подтягивает колени к моим и опускает голову так, что его лоб упирается мне в затылок. Его тело дрожит. Дыхание прерывистое и неровное.

— Когда время подошло, Сайори была слишком слаба, чтобы помочь себе. Она сильно исхудала. Думаю, это был рак, хотя она мне об этом не говорила, т. к. знала, что происходит с проститутками, которые умирают в доме Мамки, и не хотела, чтобы с ней случилось то же самое. Я пообещал ей, что позабочусь о ней, что я вытащу ее оттуда или сделаю так, чтобы Мамка не узнала об этом, пока не станет слишком поздно, но она отказалась. Сайори сказала, что задержалась там только из-за меня и не хочет, чтобы у меня были неприятности. Так что проблема, по ее мнению, заключалась не столько в том, как умереть, сколько в том, как оставить тело, слишком изуродованным даже для извращенных вкусов одного из особых клиентов Мамки.

Мне хочется заткнуть уши руками. Мне хочется встать с этой кровати, убежать далеко-далеко и спрятаться. Мне казалось, что я понимаю, к чему он клонит, но теперь меня охватывает ужасающая уверенность в том, что то, что я сейчас услышу, навсегда застрянет у меня в голове.

Дрожь в теле Эй Джея перерастает в судороги. У него стучат зубы, как будто он смертельно болен. Все волоски на моем теле встают дыбом.

— Я использовал подушку, — говорит он, и его голос срывается через каждые несколько слов. — Я дождался раннего утра, когда все спали. Сначала Сайори поцеловала меня на прощание и сказала, что я ее лучший друг. Потом… потом я…

Он не может продолжать. Его так сильно трясет, что начинает трясти и меня. Мы оба заставляем простыни шевелиться, а матрас — ходить ходуном. Белла у наших ног поднимает голову и лает.

Затем изо рта Эй Джея вырываются прерывистые, задыхающиеся слова, словно он выплевывает яд из своей души.

— Когда все закончилось, я разбудил всех остальных девочек и вывел их из дома, кроме Мамки, она всегда спала так крепко, что не слышала, как мы уходили, не слышала, как я расплескал бензин по полу, не слышала, как я чиркнул спичкой, или звука, с которым загорелся бензин. Свист, шипение и хлопо́к. Она проснулась, только когда почувствовала запах дыма, но к тому времени было уже слишком поздно, весь дом был в огне, и когда Мамка выбежала из дома на улицу в одной ночной рубашке, она тоже была в огне. Ее лицо плавилось, а все волосы растрепались. Все сгорело, и запах, о боже, этот запах…

Эй Джей разражается громкими, сотрясающими все тело рыданиями.

Через мгновение Белла начинает выть.

Этот звук в точности такой же, как шум в моей голове.