Заставь меня согрешить

Глава 25

Хлоя

Вот уже пять дней я совершенно не в форме. Я не чувствовала себя так плохо с тех пор, как в двенадцать лет заболела ангиной и пропустила десять дней в школе. Если не считать того, что я каждый день звоню отцу и девочкам, чтобы узнать, как у них дела, большую часть времени я провожу во сне, беспокойно ворочаясь и видя тревожные сны, в которых я просыпаюсь и обнаруживаю, что Эй Джей пропал, или что Эрик гонится за мной по темному переулку, пытаясь схватить меня за шею. Когда я не сплю, я чувствую себя разбитой, у меня болит голова, тело липкое и неповоротливое. Единственный раз, когда я самостоятельно встаю с кровати, — это когда я, как зомби, плетусь в ванную, чтобы воспользоваться туалетом.

Чем занимается Эй Джей, пока я болею?

Задумчивый, угрюмый, крутой барабанщик превращается в Флоренс Найтингейл²⁵.

Он нежно вытирает мой вспотевший лоб холодными полотенцами. Покупает мне все возможные лекарства от простуды и гриппа. Хлопочет надо мной, взбивает подушки, разглаживает одеяла и беспокоится при каждом моем чихе и всхлипывании. Когда я слишком слаба, чтобы сесть и поесть самой, Эй Джей прижимает меня к груди и кормит с ложечки куриным бульоном или органическим мороженым, которое купил в магазине здорового питания.

Он даже читает мне. На первом этаже есть полуразрушенная библиотека, и там он находит экземпляр «Принцессы-невесты» Уильяма Голдмана. Он часами сидит рядом со мной на кровати и читает вслух, озвучивая разные части разными голосами.

Обо мне никогда так хорошо не заботились, даже мама, когда мне было двенадцать. Я чувствую себя в безопасности. Несмотря на то, что я больна, я чувствую себя избалованной. Белла тоже полюбила прижиматься ко мне: днем — на подушке у моей головы, а ночью — у наших ног, пока мы с Эй Джеем спим.

И каждое утро, когда я просыпаюсь, на подушке рядом с моей головой появляется новая птичка, сложенная в технике оригами. Сегодня, в шестой раз, когда я ночую у Эй Джея, это самое сложное из всех его творений: черно-бирюзовый павлин с настоящим хвостом из перьев.

Я беру его в руки и смотрю на него, не веря своим глазам. Он такой идеальный, такой детализированный, будто его сделали на станке. Я слышу, как Эй Джей возится в ванной, и спрашиваю: — Как ты научился делать оригами?

Он высовывает голову из двери.

— Доброе утро! Ты уже встала!

Я вижу, Эй Джей рад, что я разговариваю. Думаю, за последние шесть дней я в основном мычал в ответ на его вопросы или команды. Честно говоря, у меня все немного спуталось в голове. Я все еще слаба, но, по крайней мере, в висках больше не стучит, и озноб наконец прошел.

— Если это можно так назвать.

Я прикасаюсь к своим волосам. Они все спутались. Эй Джей купает меня в ванне, когда у меня хватает сил сесть, но волосы я мыла всего один раз, и они похожи на грязную солому. Интересно, есть ли у меня колтуны.

Он выходит из ванной, выглядя до смешного сексуально в своих маленьких черных нейлоновых боксерских шортах и больше ни в чем. Я не могу удержаться и не пялиться на него, пока он идет ко мне. Мне нравится смотреть на его татуировки, когда он двигается; кажется, будто они живые и танцуют на его мышцах. Я решаю, что спрошу его, что означает каждая из них. Если у меня остался всего один день, я собираюсь расспросить его обо всем, ведь я упустила столько возможностей поговорить с ним.

Мое сердце замирает. У меня остался всего один день на этой неделе. Или сегодняшний день последний? Я сбилась со счета.

Эй Джей опускается на колени на матрас рядом со мной. Я протягиваю ему птичку.

— Ну? Как ты научился это делать?

Он садится на пятки, и на его губах появляется улыбка.

— Тебе нравится?

— Нравится? Нет, не нравится. Это потрясающе. Где ты взял такие маленькие перышки для хвоста?

— В одном магазине. Там есть все виды перьев, которые только можно купить. Кенджи мне порекомендовал его.

Он проводит рукой по своим длинным волосам. Этот жест настолько сексуальный, что выглядит как сцена из порнофильма. Его обнаженная грудь и бицепсы выставлены напоказ, мускулистые бедра раздвинуты, и мне немного трудно сосредоточиться на том, что он говорит. Потому что я знаю, что под этими шортами на нем ничего нет.

Судя по всему, мое либидо восстановилось гораздо быстрее, чем все остальное.

— Так это Кенджи научил тебя оригами?

Это вполне возможно, хотя, скорее всего, я просто полна предрассудков, потому что Кенджи — японец.

— Нет, — тихо говорит Эй Джей. — Я научился этому у японской проститутки.

И вдруг я начинаю ненавидеть этого павлина в своей руке со страстью, граничащей с насилием. Я хочу раздавить его, разорвать его на части зубами.

Эй Джей наклоняется и берет меня за подбородок. Жаль, что мне нравится, когда он так делает, потому что сейчас я серьезно злюсь.

— Все было не так. Она была моей подругой.

Я ничего не говорю. Просто не свожу глаз с павлина. Мне кажется, он ухмыляется.

— Мне было пятнадцать, ангел. Она была почти на тридцать лет старше меня. И она была просто другом.

Я раздраженно хмурюсь и смотрю на него. Мой разум острее, чем когда-либо за последнюю неделю, и то, что он сказал, не имеет для меня никакого смысла.

— Что делал пятнадцатилетний ребенок рядом с японской проституткой средних лет?

Первое, что Эй Джей произносит, — это жесткое: — Я никогда не был ребенком. — Затем, словно сожалея о своем тоне, он добавляет более мягко: — И долгое время проститутки были моими единственными друзьями.

Я поражена. Как правильно ответить на эти два предложения?

Он вздыхает, отпускает мой подбородок и снова проводит рукой по волосам.

— Да. Я знаю, это звучит странно.

— Нет, вовсе нет! Это звучит вполне разумно, Эй Джей! Разве не все парни-подростки окружают себя проститутками? Я имею в виду, что из-за туфлей на шпильках они вряд ли попадут в футбольную команду, но я уверена, что они отлично умеют «играть»!

Наклонив голову, он пристально смотрит на меня, не обращая внимания на мою саркастическую реплику.

— Ты… ревнуешь?

Я краснею и опускаю взгляд на птичку в своей руке. Может быть, потому что в данный момент у меня нет сил увиливать от ответа, я говорю ему правду.

— Все эти девушки или женщины, которых ты называешь подругами, вероятно, знают о тебе гораздо больше, чем я когда-либо узнаю. Так что да, я ревную. Я так ревную, что если бы ты меня порезал, то увидел бы, что вся моя кровь зеленая.

Наступает момент напряженной тишины. Эй Джей наконец нарушает ее, решительно говоря: — Не стоит. Они все до единой мертвы.

Птица выпадает у меня из рук.

Я думаю о белых розах, которые он отправил на кладбище в Санкт-Петербурге. И о татуировке в виде цветка на его костяшках, о лепестках с двенадцатью инициалами всех, кого он «потерял». Я думаю о том, как Эй Джей сказал моему отцу, что у него есть пара козырей в рукаве и что, если Эрик когда-нибудь узнает, где я, и появится здесь, его больше никто не увидит. Я думаю о том, как Эй Джей сказал, что совершал ужасные, непростительные поступки.

Я вспоминаю, как ответила ему, что мне все равно.

Меня трясет. И кажется, меня сейчас стошнит. Когда я смотрю на него, он наблюдает за мной прищурившись.

— Что сейчас происходит у тебя в голове, Хлоя?

То, что происходит, — это хаос. Колокольчики интуиции звенят громко и настойчиво, преодолевая ленивое, успокаивающее нежелание признавать очевидное, и я слышу только звон и жужжание, неумолимый нарастающий шум, похожий на рой разъяренных пчел. Я сглатываю. Во рту пересохло.

— Ты ведь не из Лас-Вегаса, верно.

Это не вопрос. Эй Джей смотрит мне в глаза, и мне кажется, что это длится целую вечность. Я не уверена, что получу ответ, но потом он медленно качает головой.

Холод пробегает по моему телу, начиная от позвоночника и распространяясь наружу. Я не могу пошевелиться. Я едва могу дышать.

— А то, что твои родители домохозяйка и пастор, тоже было ложью?

Я ожидаю отрицания или молчания, но Эй Джей сразу же отвечает.

— Нет. — Затем он закрывает глаза. — И да, в каком-то смысле. Они не были моими биологическими родителями, но они вырастили меня, дали мне новое имя, новую жизнь. Они меня усыновили. — Он открывает глаза. В них я не вижу ничего, кроме темноты.

— Когда ты был младенцем?

И снова он отвечает без колебаний.

— Я приехал в эту страну, когда мне было шестнадцать.

Шум в моей голове становится громче. Швы на моей щеке пульсируют. Мне хочется их расцарапать. Мне хочется их сорвать.

— Откуда?

Эй Джей неподвижен, как камень. Он шепчет: — Ты уже знаешь.

Он прав, я знаю. Может быть, я знала это с самого начала.

— Из России.

Когда он кивает, меня переполняет облегчение. Наконец-то. Я закрываю глаза. Ужасный шум стихает, и остается только тишина, ясная и холодная.

— А твою биологическую мать зовут Александра Зимнякова.

Когда я снова смотрю на него, на лице Эй Джея читается страдание. В его глазах блестят слезы.

— Она умерла, когда мне было десять. — Его голос срывается. — Она была проституткой.

О боже. Все, чего мне не хватало, начинает складываться в единую картину с поразительной легкостью, словно пальцы, сплетающиеся воедино. Все мои вопросы, все тайны, связанные с мужчиной, стоящим передо мной на коленях, витают вокруг нас, нашептывая что-то и сгущая воздух. С удивительной силой в голосе я требую: — Назови мне свое настоящее имя.

Лицо Эй Джея искажается. Это все равно что смотреть, как здание сгорает дотла.

— Алексей. Меня зовут Алексей Зимняков. — Из его груди вырывается всхлип. — Я не произносил этого вслух двенадцать лет.

Мое сердце вот-вот разорвется. Я чувствую, как оно расширяется в груди, растягиваясь так сильно, что вот-вот лопнет и убьет меня.

Затем Эй Джей вскакивает на ноги и выбегает из комнаты.