Бар "Безнадега"

Глава 9

Элисте Громова

В квартиру я вхожу с нелепым чувством вины и облегчения. Вина – из-за Вискаря, нелепость – из-за вины, облегчение – тут постарался Зарецкий. И я совершенно не понимаю, какое из этих чувств сильнее. В голове роятся мысли, сразу обо всем, наползают друг на друга, толкаются, сбиваются в кучи, гудят и не дают ни за что ухватиться.

Но стоит мне оказаться в квартире, все тут же выходит само собой. Проблемы надо решать по мере их поступления, и первое на повестке сегодняшнего дня – голодный сопливый кот.

- Вискарь, - бормочу, натыкаясь взглядом на соплежуя, встречающего у порога. Он реально ждет, реально встречает, на морде – упрек.

Мы пялимся друг на друга, наверное, достаточно долго, потому что я пропускаю момент, когда мимо протискивается Зарецкий, закрывая дверь.

- Ты назвала кота Вискарь? – спрашивает Аарон, приседая на корточки, рассматривая животное. Животное на него внимания не обращает, пялится по-прежнему на меня.

- Шредингера, - отвечаю рассеянно, стягивая куртку и кроссовки.

- Что «Шредингера»?

- Вискарь Шредингера, - повторяю. – Его фамилия.

Зарецкий молчит ровно две секунды, а потом начинает хохотать. У него красивый смех, очень. Такой же, как и сам Аарон, и этот смех цепляет и тянет меня в бархат и кашемир. Но кот все еще зыркает недовольно, по-моему, еще более укоризненно, чем до того, как перед ним сел Зарецкий, и я вздыхаю и тащусь сначала в ванную, а потом на кухню.

- Это к нему ты так спешила? – Аарон застывает в дверном проеме, все еще посмеивается, а я ныряю в морозилку, выуживаю мясные шарики.

- Ага. Можешь посмотреть, не наделал ли он где-нибудь?

- Любой каприз, - в голосе Зарецкого опять смех. Мне не смешно, чувство вины грызет неожиданно сильно. Я включаю микроволновку и кофеварку, тянусь к мобильнику, чтобы проверить список. С утра там ничего не было, но за эти несколько часов все могло измениться. Два пустых дня подряд – непозволительная роскошь. Надо позвонить ребятам и еще Глебу, рассказать про вчерашний труп. Я обещала, что семья Ариза узнает.

В списке – двое, Дмитрий и Мария, Дмитрий через три часа, Мария спустя почти два после мужчины, адреса кажутся вполне себе обычными: никаких саперных лопаток, липовых удостоверений и оружия. Да и по расстоянию… есть вариант, что успею даже заскочить куда-нибудь перекусить.

От размышлений отрывает дзынь микроволновки, когда я поворачиваюсь за кошачьей миской, спотыкаюсь взглядом о Зарецкого и кота...

Вискарь спокойно сидит у мужчины на руках, тело скрыто ладонью Шелкопряда, торчит только несуразная башка. Кот смотрит с превосходством, а Аарон с любопытством.

- Он на удивление воспитанный, хотя выглядит как бандит. Сходил куда надо, ничего тебе не подрал. Я убрал в его корыте.

- Спасибо, - отвечаю немного заторможено, потому что не совсем понимаю собственные реакции на последнее заявление Шелкопряда. Потому что никак не могу перестать рассматривать живописную картинку перед моими глазами. Вискарь в руках Зарецкого смотрится неуместно, будто Человек Дождя и Чарли, и я зависаю на них. Наверное, выгляжу глупо.

- Эли?

- Ничего, - трясу головой, все-таки беру миску и отворачиваюсь к столешнице. – Не отпускай его, пожалуйста, ему еще надо нос закапать.

- Нос?

- У него сопли, так что осторожнее, - хмыкаю. Сзади шаги и шорох, Аарон садится на стул.

- Как он у тебя оказался?

- Привязался. Но это ненадолго… надеюсь…

- Хочешь отдать?

- Или в приют, или просто кому-нибудь, - киваю, поворачиваясь с тарелкой. И застываю, потому что Аарон капает нос коту. Сидит и капает черную пипку. Спокойно, очень по-деловому. Кот не дергается, даже не пищит своим «мя», спокойно терпит. Меня клинит, клинит сильно, и я совершенно не реагирую на слова Зарецкого. Отмираю только после того, как он ставит капли на стол.

- Что, прости?

- И к мясу ты его приучаешь, потому что отдать решила? И сюда сегодня так торопилась тоже поэтому?

- Ты знаешь, как воняет корм, Зарецкий? – ворчу, ставя миску на пол. От вопросов Шелкопряда становится неудобно. – Не строй иллюзий на мой счет. Я – худший вариант хозяина даже для кактусов, не то что для кота. Меня постоянно нет дома.

- Как скажешь, – Зарецкий опускает Вискаря и поднимает обе руки вверх. Не спорит и не настаивает. Хорошо. Кот несется к тарелке примерно так же, как когда-то несся «Восток» к звездам: не замечая преград и не видя препятствий, чуть не сносит с ног меня, почти врезается в стул.

А мой взгляд падает на мобильник, и я вспоминаю о Бемби и о просьбе Шелкопряда.

- Сегодня два трупа, привези на них Варвару, и я покажу ей нормальное извлечение и…. поделюсь опытом.

Аарон ерошит волосы, снова щурится, в пепельных глазах какая-то странная эмоция.

- Ты уверена? – смотрит как-то напряженно. Его напряжение мне не особенно понятно.

- Да.

Он молчит еще какое-то время, снова проводит пятерней по волосам, и я ловлю себя на том, что мне хочется повторить этот жест, ощутить, как жесткие волосы скользят между пальцами, под ладонями, ощущаются подушечками.

- Хорошо. Я приведу ее, - царапающий голос немного приводит в чувство, заставляет снова взять в руки телефон.

Я скидываю Шелкопряду первый адрес и отталкиваюсь от столешницы. Он наблюдает за мной, пока я достаю чашки, наливаю кофе, выуживаю из шкафа сахар, из холодильника - молоко. Смотрит странно. Слишком пристально и снова с этой его дурацкой хитринкой. Странно, но я ощущаю этот взгляд особенно сильно.

- То есть кота ты кормишь мясом, а сама питаешься кофе? – выдает наконец-то Аарон, когда я заканчиваю суетиться.

- Я неприхотлива, - пожимаю плечами. – Дома питаюсь редко. И потом, у тебя тоже завтрак из доставки.

- Туше, - кривит губы Зарецкий, и морщинки бегут от уголков глаз к вискам, странным образом делая глаза глубже, выражение лица ехиднее.

- Кстати, у тебя – это где?

- Загородом, - кивает Аарон, делая глоток кофе, довольно жмурится. А у меня волоски на шее вдруг встают дыбом. Не потому что страшно, потому что заводит.

Его спокойствие и безразличие к этой теме не обманывают. Я вижу, как он напрягся, чувствую в воздухе, в запахе, улавливаю во взгляде и немного сжатой челюсти. Про хозяина «Безнадеги» слухов ходит удивительно много, но… они так же удивительно одинаковы и бесполезны: выродок, темный, опасный. К нему приходят, когда… когда действительно со всех сторон безнадега, когда больше не осталось вариантов и возможностей, в самых исключительных случаях. Но… меня настораживает не это. Меня настораживает сила, запертая в этом мужчине. Его ад. Он огромный, настолько большой, что я не представляю, как Аарону удается его сдерживать, как получается не срываться.

Сегодня… В его доме, задыхаясь от его прикосновений и голода в почерневших глазах, я чувствовала этот ад почти полностью, он окутывал и опутывал меня, поглощая почти так же, как и Зарецкий, и… мне нравилось, мне не было больно, страшно, неправильно. Все с точностью до наоборот.

- Насколько ты силен, Зарецкий? – спрашиваю, разбивая тишину между нами на хрусткие осколки ожидания с некоторым сожалением. С ним комфортно молчать, очень мягко.

- Насколько ты опасна, Громова? – вторит искатель.

- По шкале от одного до десяти на восемьдесят, - отвечаю, переводя взгляд на кота. Сейчас почему-то важно отвести взгляд. Иначе снова провалюсь в него, захлебнусь, проголодаюсь.

- По шкале от одного до ста на тысячу, Эли, - эхом отвечает Аарон.

С ним просто не будет, да?

Я качаю головой и кошусь на часы, то же самое делает Шелкопряд.

- Нам пора собираться, - он подносит кружку к губам. – Иначе не успеем на твой труп.

- А Бемби? – я хмурюсь. Мне казалось, что…

- Заедем за ней вместе, это снимет часть головной боли. Иди в душ, Лис, - он кивает головой в сторону ванной, а я… Я тупо допиваю свой кофе и действительно иду в душ. В себя прийти помогают первые же капли теплой воды.

Лис… Странное прозвище, возможно, чересчур интимное. Возможно, чересчур поспешное. Вообще все, что сейчас происходит кажется чересчур поспешным. Поведение Аарона тоже.

Зарецкий удивительно свободно себя чувствует в моей квартире, удивительно легко. Командует, почти приказывает и… у меня это не вызывает отторжения, не бесит, не заводит, как обычно. Может, потому, что он все делает молча, не задает дурацких вопросов даже по мелочам, не старается угодить. Просто делает.

Да… не объясняет ничего тоже, но и не душит… его внимание не заставляет задыхаться, не унижает, не ослабляет. А еще Зарецкий сильный.

Я все пытаюсь сложить в голове паззл, понять, кто он, сгребая и сгребая разрозненные кусочки, но вариантов слишком много, а информации слишком мало.

Я качаю головой, вспенивая шампунь, закусываю губы, языком натыкаясь на ранку и тут же давлю судорожный всхлип.

Черт…

Сегодняшний секс был одним из самых потрясающих в моей жизни. Насыщенным, обжигающим, громким… Если не самым потрясающим.

Черт…

Кажется, я вязну…

Зарецкий спокойно ждет на кухне, когда я выхожу из ванной, кот сидит у его ног, и они гипнотизируют друг друга, похожи на старых друзей, которые встретились после многолетней разлуки и никак не могут узнать один другого, поэтому так отчаянно всматриваются в лица: с недоверием, удивлением и настороженностью.

- У тебя очень забавный кот, Эли, - склоняет Зарецкий голову набок.

- Не у меня, - поправляю машинально и скрываюсь в комнате, бросая, - я быстро.

Когда выхожу, Аарон уже в коридоре, накидывает на плечи куртку, кот снова сидит у стены, теперь несуразная башка повернута в мою сторону и выражение на морде снова укоризненно-осуждающее.

- Тебе не показалось, что с ним что-то не так? – спрашиваю у Шелкопряда, когда мы уже внутри его тачки.

- С кем? – он сосредоточен на чем-то другом, думает о чем-то своем, немного отстранен с того самого момента, как мы выехали. Наверняка позвонил Бемби, пока я была в душе. Возможно, разговор с ней погрузил Зарецкого в это состояние, возможно, что-то другое. Мне нравится за ним наблюдать: за тем, как он двигается, немного хмурится, как руки лежат на руле, как перекатываются мышцы под курткой, когда он поворачивает. Нравится настолько, что почти удается забыть куда и зачем мы едем. Кожа ему идет. Ему идут джинсы и футболки, однотонные дорогие рубашки, не сомневаюсь, что так же идут и костюмы, и смокинги. Так же, как и не сомневаюсь в том, что он умеет их носить. Не могу представить, что ему не идет. Не могу представить, чего он не умеет.

- С котом, Аарон.

- Нет. Нормальный вполне кот. Тощий правда и цвет странный.

- У тебя когда-нибудь был кот?

- Нет.

- Мне кажется, он меня ненавидит, - хмыкаю. – И осуждает.

- Вполне возможно, - улыбается Зарецкий быстро, немного неловко. – Он просто маленький, и ему хочется внимания.

- Вот поэтому я и хочу его отдать, - тру шею, вспоминая полный скорби и немого упрека взгляд.

- Как скажешь, - соглашается Аарон. Так покорно-снисходительно. И погружается обратно в свои мысли.

Я не настаиваю и не спешу снова заговорить. Мне нравится его машина, нравится, как в ней пахнет и как чутко она реагирует на движения Зарецкого, нравится, как шуршит под колесами асфальт, как шумит едва слышно за окном трасса, даже тишина салона мне нравится.

Я расслабляюсь и собираюсь перед двумя новыми трупами и Бемби.

Думаю о том, что стоит и чего пока не стоит рассказывать Варе. Здравый смысл говорит, что рассказать стоит все, причем в красках и с примерами, опыт, тот самый, который у меня вместо интуиции, – что самую жесть стоит попридержать, посмотреть на реакцию на лайт-вариант. Что выбрать я раздумываю весь оставшийся путь, краем глаза продолжая наблюдать за хозяином «Безнадеги».

Просто не могу оторваться.

Решение принимаю, когда замечаю у подъезда Бемби в розовом пальто…

«Можно и в зелененьком, но уже не то». М-да…

Лайт. Однозначно.

А там потом разберемся, что и как ей говорить или нет.

Малышка не скрывает своего удивления, когда Аарон вместо передней дверцы открывает перед ней заднюю, и разочарования – когда видит меня. По ее лицу очень легко читать, ее эмоции слишком очевидны и открыты. И это плохо.

Было бы…. Если бы она собиралась стать собирателем.

- Привет, - здороваюсь первой, обернувшись к Бемби. – Готова?

- Привет, - пробует Варя улыбнуться, но улыбаются только губы, в глазах прячутся испуг и недоверие. – Можно и так сказать.

- Возможно, так, как в прошлый раз, не будет. Возможно, будет легче и быстрее.

- Но ты не уверена….

- В этой работе уверенным можно быть только в наличии или отсутствии трупа, и то не всегда. Все остальное может оказаться хренью неведомой.

- Как вчера?

- Вчера-то как раз хрень была вполне себе ведомой, - пожимаю я плечами, краем глаза наблюдая за тем, как Аарон выруливает на трассу. – Полагаю, у тебя есть вопросы, можешь задать, пока есть время.

- Нам долго ехать?

- Минут тридцать, Кукла, - бросает Аарон через плечо, находит мою ладонь и показательно сжимает. Сам смотрит в зеркало, на Варю, а Варя не сводит взгляда с наших рук. Голова опущена, так что выражение ее лица я разглядеть не могу. Ну да и ладненько.

Пауза затягивается, Аарон, кажется, забывается и переплетает наши пальцы, поглаживает мое запястье, больше не наблюдает за Бемби, сосредотачивается на дороге.

- Варя?

- Да… - трясет она головой, - прости, я… задумалась.

- Бывает, - беззлобно усмехается Зарецкий.

Бемби Шелкопряда игнорирует, специально или нет непонятно. Но все-таки кажется, что специально. Зря, потому что это требует от Варвары усилий, а Зарецкому по большому счету все равно.

- Ты давно этим занимаешься? – наконец-то решается хоть на что-то девочка в розовом пальто.

- Давно, - отвечаю немного раздраженно. – Варя, соберись, у нас всего полчаса до тела. Спрашивай то, что действительно важно, задавай мне правильные вопросы, а вежливый интерес оставь на потом.

Не-дай-бог-собирательница давится воздухом и словами, собирающимися сорваться с губ. Снова замолкает на несколько мгновений, взгляд мечется по салону и улице. А я ощущаю себя в этот момент злобной училкой.

- Андрей сказал, - все-таки произносит Варвара, - что есть какой-то принцип, по которому собиратели забирают души, что вы не можете прийти просто так, к любому, что…

Она продолжает говорить, а я зависаю на сотые доли секунды, не понимая, кто такой Андрей и почему он ей что-то рассказывал. Потом доходит.

- Во-первых, собиратели не забирают души, Бемби. Мы их извлекаем, показываем выход, направляем, иногда… приводим к отелям, но не забираем. Это две большие разницы.

- Отели?

- Бывает, что душа не может уйти, что ее держит тут какая-то нить, какое-то дело, привязанность, долг, и она не видит проход, не чувствует его, пока не разберется с этим. Решение проблемы, как правило, требует какого-то времени. Не всегда ответ очевиден, не всегда вопрос на виду. Но нахождение души тут, без… - я обрываю себя, потому что, оказывается, подобрать правильные слова очень сложно, туплю. И вместо того, чтобы искать подходящий вариант, думаю о том, что надо было речь отрепетировать или что-то типа того, набросать пару заготовок на бумажках, забить в заметки в мобильник, да хоть просто проговорить, но...

- Присмотра, - подсказывает Аарон, и я благодарна за эту подсказку, потому что она сглаживает углы и шероховатости, она лучше, чем те слова, что вертятся на языке у меня.

- Да, - киваю, наверное, слишком поспешно, но девушка ничего не замечает, - «присмотра»… Без этого, без особых условий души «портятся» и «портят» окружающее пространство. Они, как и тела, подвержены процессу… - снова туплю несколько мгновений, но в этот раз все-таки справляюсь без помощи Зарецкого, - распада. Теряют память, привязанности, понимание себя как человека. Путают низ и верх, вход и выход. Люди обычно их не чувствуют, замечают только тогда, когда начинают болеть или попадают в «полосу неудач», когда начинают сниться непонятные сны, или когда в доме что-то постоянно случается: лопаются трубы, коротит проводка, ломается техника. В общем, чтобы «заземлить» душу и созданы отели – там безопасно. Для всех. Что до принципа… Я забираю только умерших насильственной смертью, есть собиратели, которые забирают только детей или стариков, только мужчин или женщин, только погибших от определенной болезни или определенным способом.

- А я? – пищит Бемби совсем тихо.

- Ты… - я вздыхаю. – Ты, скорее всего, будешь забирать всех подряд. И детей, и стариков, и мужчин, и женщин. Что же до причины смерти, - качаю головой, - пока не понятно. Надо немного больше времени.

- Почему так? Кто решает кому кого забирать?

Аарон сжимает мои пальцы чуть крепче, то ли предупреждая, то ли поддерживая. А я снова ищу слова, чтобы соврать так, чтобы не соврать.

- А какая разница кто, Бемби? Ты ничего не изменишь и никак на это не повлияешь. Если решишь остаться в… «профессии», - я правда очень стараюсь душить в себе ехидство, проблема в том, что я так давно этого не делала, что практически разучилась, - это знание никак не облегчит тебе жизнь, если решишь уйти – тем более.

- Что происходит, когда ты извлекаешь?

- Неправильный вопрос, детка, - качаю головой.

- Тогда… я не знаю, какой правильный, - Бемби дует губы и смотрит на меня исподлобья. Должного эффекта не производит: нет во мне раскаянья и сочувствия, чувства вины тоже нет. Мозг в нашей работе – штука, которая облегчает, а иногда и спасает жизнь, и не обязательно только твою.

- Возможно, позже поймешь, - улыбаюсь я. – А сейчас уже нет времени, Варя, мы приехали. Сегодня ты будешь не просто смотреть.

- Но…

Я не хочу слушать, что там «но», поэтому быстро открываю дверцу машины и почти несусь к подъезду. Мы в спальном районе, возле одного из бесчисленного множества одинаковых домов: шестнадцать этажей, серые стены и избитые дождями и временем балконы. Крыльцо пугает ощеренным домофоном и истертой лавочкой неровно-зеленого цвета, под окнами – клумбы, припорошенные полусгнившей листвой и бычками.

- Давай, Бемби, смелее, - зову я Варвару, застывшую у машины. – Или ты передумала?

Конечно, я не надеюсь на то, что она передумала. Вот только… Кажется, пришла моя очередь задавать вопросы. А времени для этого не особенно много, совсем ничего, если уж честно. Скоро двор заполнится воем сирен скорой и полиции, соседями, любопытными прохожими. Несколько тысяч лет прошло, а толпа почти не изменилась: хлеба и зрелищ. Люди не любят сюжеты, в которых все хорошо, счастье, как сам факт, как свершившееся событие никому не интересно, обесценено. Оно плохо покупается и продается, еще хуже запоминается. Но вот трагедия…. Это – да: Шекспир, Хемингуэй, Гете, Достоевский.

Страдания притягивают людей, как хищников к раненному животному.

- Варя, - я жду Бемби у лавочки, вцепившись в деревянную спинку, чувствуя, как прилипают к пальцам мелкие крупицы краски, - скажи мне, чего ты хочешь? Зачем хочешь стать… быть, - тут же поправляю себя, - собирателем?

Девчонка уже подошла, смотрит так, будто у меня вторая голова выросла, уродливая вторая голова того самого чудовища, которым ее пугали в детстве и которого она боялась до усрачки и ночных истерик.

Молчит.

Ищет взглядом Аарона ака Андрея.

Все еще молчит.

- Я хочу перестать видеть эти сны… - бормочет невнятное себе под нос.

- Если тебя закроют, ты перестанешь, - я не давлю. Ладно, стараюсь не давить. Но Бемби отводит взгляд, стискивает руками ремешок сумки.

- Я… - и опять тишина. Только шелест листьев и музыка из какого-то открытого окна. Тяжелая музыка, громкая.

Я жду, ждет Зарецкий, стоящий за спиной Варвары. Он держит руки в карманах и тяжелым взглядом сверлит узкую девчоночью спину.

Времени все меньше и меньше. Но мне важен ответ, от него зависит, что я сделаю дальше.

- Это второй урок, Варя. От твоего ответа зависит, каким будет третий.

- Я видела вчера, что ты сделала с душой, - она наконец-то находит в себе силы, чтобы посмотреть мне в глаза. – Видела, как было плохо тому… мужчине. Зачем ты показала это мне? Зачем заставила смотреть? – в ее словах мало смысла. Бемби говорит о чем угодно, только не о том, что мне действительно нужно. Я не слышу главного – причину, поэтому хмурюсь. А девчонка продолжает скороговоркой: – Можешь не отвечать, мне кажется, что я и так знаю, - косится на Аарона. – Но, понимаешь, я не хочу, чтобы было так, как у тебя. Я не буду делать это, - обводит она рукой пространство перед собой, - так, как делаешь ты. Я хочу помогать. Действительно помогать. Чтобы они уходили без этой грязи и мерзости, без жестокости и боли.

Да? Как интересно…

Усмешку удержать не получается. Мне забавно наблюдать за тем, как Варвара Лунева корчит из себя того, кем не является, как свято сама же верит своим словам. Наверняка верит. Ведь ее так воспитали, всех так воспитывают – социально одобряемое поведение.

- Это неправда, Варя, - качаю головой.

- Я… - и давится снова, когда до нее доходит смысл моих слов. А доходит не сразу: слишком много возбуждения, слишком много эмоций.

- Не правда, - киваю головой. – Ты врешь и мне и, что примечательно, себе. Давай же… признайся. Вслух можешь не говорить, - улыбаюсь.

Бемби собирается протестовать, горячо доказывать мою неправоту. Первые секунд пять. А потом я вижу удивление в ее глазах, осознание.

Крак!

И очередной песчаный замок пал.

- Пойдем, - зову за собой, направляясь к подъезду. Мне достаточного того, что она поняла сама. На моих губах улыбка.

Зарецкий раскусил Бемби раньше меня. Чего может хотеть маленькая девочка? Чего может желать ребенок, избалованный любовью и родительским вниманием? Считающий, что жизнь – это домик куклы Барби? Признания, восхищения, благодарности. Эгоизм в чистом виде. Тщеславие настолько незамутненное, что на него больно смотреть, его сияние слепит глаза.

Я беру Бемби за руку только у нужной двери, сосредотачиваюсь.

- Ты тоже так когда-нибудь сможешь, - говорю прежде, чем потянуть ее за собой сквозь дверь. – Достаточно просто сосредоточиться.

И мы оказываемся в квартире.

Это правда достаточно просто. В конце концов собиратели – как воздух, как ветер, как пламя. А дверь… Просто дверь.

Здесь темно, потому что третий этаж, потому что окна выходят на северную сторону и весь свет, который мог оказаться в квартире, загораживают деревья. Здесь холодно и сыро. Воняет. Спиртом, дешевым табаком, немытыми телами. Из дальней комнаты слышны завывания. Женские завывания на одной ноте. Низкие. Пьяные.

- Не отпускай мою руку. Ничего не говори, - оборачиваюсь я к Бемби. Она кивает, а следом за нами в квартиру просачивается Аарон. Он делает это не так, как я, не так, как собиратели. Он словно черный дым проскальзывает сквозь щели и зазоры.

Я отворачиваюсь и иду на звук. Под ногами прожженный грязный линолеум, подошвы кроссовок мерзко липнут, старые пожелтевшие обои на стенах, старая мебель. От всего, от каждого предмета воняет пылью и плесенью: ковер на полу в гостиной, диван, ламповый телевизор, фотографии в рамках без стекол, кривые, явно авторские пейзажи и даже мольберт в углу. В этой квартире убого.

Я иду быстро, просачиваюсь, утягивая за собой Бемби, через еще одну дверь и застываю, потому что чуть не врезаюсь в труп.

Ой, ну класс.

Дмитрий точно труп. Из его виска торчит деревянная открывашка для консервных банок. Скулит и воет над ним тетка в замусоленном халате со сломанным носом. Белая подошва моих кроссовок окрашивается красным моментально. Диван, возле которого скулит тетка прожжен в нескольких местах, ковер пузыриться складками, на окнах нет занавесок, на стенах местами нет обоев. Два кособоких стула и стол, под чью правую ножку подсунута какая-то газета – вот и вся обстановка. Варя крепче сжимает мою ладонь. Девчонку трясет.

А меня раздражает вытье. Раздражает даже больше, чем все остальное: запахи, кровь, труп, прицеп в виде Бемби. Поэтому я перегибаюсь через тело и касаюсь лба тетки пальцами свободной руки.

- Спи, - говорю громко, и тетка издает какой-то булькающий звук, воздух выходит из легких с шипением, а через миг представительница богемы валится на пол. Наверняка она рисовала те картины, что я видела в гостиной.

- А теперь ты, дружок, - я присаживаюсь на корточки, кладу руку на шею трупа. Там нет крови. Но вытаскивать не спешу, оборачиваюсь к Бемби.

- Чувствуешь?

- Д-да, - бормочет она неуверенно. Сейчас будущую собирательницу колотит так, что вместе с ней дрожу и я. Но мне недостаточно. Это не все, что она должна понять.

- Видишь? – спрашиваю, больше открываясь перед мелкой. – Вот так он жил, - картинки мелькают перед моими глазами, за опущенными веками. Проносятся со скоростью звука и растворяются в пустоте. Детство, юность, взрослая жизнь. Такие же картинки мелькают и перед Варварой. Где-то цветные, где-то черно-белые. Они разрознены, никак не связаны между собой. Воспоминания – хаотичны, а воспоминания алкоголика – тем более. - Как жил, так и умер. Люди… странные создания. Вы так боитесь умереть, что не можете жить. Вы уделяете слишком много внимания чужому мнению, вы подставляете другую щеку вместо того, чтобы делать выводы. Ничему не учитесь, не меняетесь, не мечтаете. Вы свободны только в детстве… Он был свободен в детстве. Мечтал, любил, верил… А сейчас? Посмотри на него, Бемби. Его убила собственная жена… И не потому что устала терпеть побои, нищету и издевательства, не потому что решила что-то изменить, а потому что он забрал у нее последнюю рюмку паленки. Люди… Вас мотивирует то, что должно отталкивать. Почему с возрастом весь ваш опыт, все ваши изменения только через боль и страх? Почему только через мучения и страдания вы учитесь?

- Это неправда, - шепчет Бемби.

- Да? Разве ты не делаешь то же самое?

Варвара молчит.

- Кто учит вас перекладывать вину? Кто учит разрушать самих себя? Почему вы так боитесь нести ответственность за собственную жизнь?

- Мы не боимся…

- Правда? Гороскопы, бог, судьба, фатум, жестокие родители, деревянные игрушки, прибитые к полу… Оправдания собственным ошибкам. Кого винишь ты, Варя? Судьбу? Меня? Родителей?

Бемби все так же молчит. И я чувствую что-то в ней. Какое-то давление, напряжение… Как будто всплеск ее собственных сил. Небольшой толчок, разряд в руку…

Рано.

И я все-таки вытаскиваю чертову душу. Хватит, насмотрелась.

Мужик выскальзывает легко, не сопротивляется, не барахтается, не вязнет в собственном теле. Он умер несколько минут назад…

Все еще теплый.

…умер почти мгновенно, не мучился. Тетка как будто знала, куда бить. Достать его легко.

- Че… - начинает призрак, как только приходит в себя и осмысливает происходящее. Должна признаться, скорость, с которой это происходит, почти поражает. Ну да… белочка, видимо, и не к такому готовит.

- Через плечо, - отвечаю почти грубо. – Помер ты. Радуйся. Больше никакого похмелья, никаких «горящих труб», поисков денег на очередную бутылку.

Он сидит на полу, наполовину скрыт собственным телом, глаза стеклянные, во рту не хватает нескольких зубов. На алкаше застиранные семейники и больше ничего, редкие волосы на голове.

- Не понял…

Я сжимаю переносицу, стараюсь глубоко не дышать. Мне кажется, что от одного запаха тут можно опьянеть.

Я тычу пальцем на торчащую из виска рукоятку. Жду пока дойдет.

- Сука! – ревет свежепочивший. – Убью тварь, - и бросается к спящей тетке.

Удачи ему. Варя дергается в сторону, но я останавливаю девчонку, качаю головой. Снова жду.

Наблюдаю за бесполезными попытками призрака сомкнуть руки на шее жены. Он пытается долго, очень усердно. Снова, снова и снова. Будто его заело. Пробует подступиться с разных сторон. Но, конечно, руки проходят насквозь, не способны пошевелить даже волоска, что уж говорить о том, чтобы причинить вред.

- Скажи, почему совершая десять раз подряд одно и то же действие, люди все десять раз надеются на разный результат?

Алкоголик Дима вскидывается как бешеный пес, застывает, а потом медленно поворачивает голову ко мне.

- Что ты со мной сделала, блядь?! – орет и несется ко мне. В отличие от своей жены, меня он коснуться может. Поэтому приходится выпустить руку Вари и подняться на ноги.

Я успеваю. Перехватываю его, валю на пол, давлю коленом на спину. Он – алкаш, я – иная. Понятно, в чью пользу будет раунд.

- Свет видишь? – спрашиваю, удерживая на полу.

- Убью суку…

- Тьму?

- Я ж т…

- Ты мне не помогаешь, - я сильнее давлю на спину, крепче сжимаю шею сзади. – Сосредоточься, пожалуйста.

Он дергается и извивается, трепыхается. Мне не хочется трогать брешь, но если так и дальше пойдет, то другого выхода не останется. Нужно только, чтобы Зарецкий увел Варю. Ей с брешью знакомиться совершенно точно рано. Очень рано.

- Давай, сконцентрируйся, я в тебя верю. Даже дети с этим справляются.

- Пошла ты на хер! - орет Дима еще громче, продолжая вырываться.

- Сразу после тебя.

- Сука!

Это начинает надоедать.

- Слушай, - я пробую зайти с другой стороны, - там может ждать ящик водки и поляна с закусью, не усложняй себе… смерть, - продолжаю я уговаривать.

- Гребаная стерва, кто ты такая?!

- Ты ж, кажется уже определился? – спрашиваю совершенно искренне. Дима все еще бестолково и бесполезно барахтается под моим коленом. Сил в нем, конечно, много, но я сильнее.

- Да пошла, ты, греб…

- Мужик, заканчивай. Я реально теряю терпение, - закатываю глаза, и еще усиливаю давление. Он булькает, что-то бессвязно бормочет, проклинает.

- Тварь, ты еб…

Договорить не успевает. Я слышу за спиной тяжелый вздох, а потом Зарецкий щелкает пальцами…

Просто, мать его, щелкает пальцами.

...и под душой раскрывается брешь. Душа проваливается в пустоту мгновенно, все еще ругаясь и матерясь, а я теряю опору. Аарон успевает подхватить меня прежде, чем белая дрянь касается щупальцами левой кроссовки, успевает оттащить, оттесняя спиной Бемби. И снова щелкает пальцами.

Ничто захлопывается беззвучно, соединяется пространство, будто ничего и не было. А я стараюсь осознать. Очень стараюсь, но получается так себе. В комнате тишина, почти гробовая. Только мое дыхание.

- Зарецкий, - шиплю удивленно-раздраженно.

- Мне показалось, он тебе надоел, - спокойно пожимает Шелкопряд плечами, прижимая к себе, стискивая рукой под грудью, смотрит сверху вниз немного насмешливо.

- Ты…

- Нам пора уходить, Лис, - улыбается он, так легко и просто, будто ничего и не сделал.

- Кто ж ты, мать твою, такой? - слова растягиваются, звучат глухо и невнятно, как у одаренной в обратную сторону.

- Хозяин бара, - Аарон выпускает меня, берет под локоть Варю, почти выталкивает ее в гостиную, а я тупо бреду следом. Все еще пытаюсь собрать мозги в кучу.

Щелчком пальцев. Простым щелчком пальцев…

Мы успеваем уехать как раз вовремя. Аарон выруливает со двора, а на его место встает уазик с включенными мигалками, напротив уазика, прямо на тротуаре – скорая. Я как-то меланхолично думаю о том, что для «полного погружения» Бемби не хватает только беса какого-нибудь увидеть. Думать об этом легче, чем о том, кто такой Зарецкий. Варю, кстати, все еще трясет. Она бледная, напуганная и растерянная. Вот только упрямства и решимости в ее глазах не убавилось. И не то что бы меня это особенно радовало. Зарецкого, похоже, тоже. В машине тишина, в головах, кажется, разброд и шатание.

Времени перед вторым телом достаточно, поэтому мы все-таки успеваем заехать в пиццерию и перекусить. Бемби жмется к Зарецкому, не отходит ни на шаг. Это не кокетство, не попытка заигрывать. Это страх. Варя боится меня. Реально боится, даже смотреть не рискует долго, особенно в глаза. Поэтому за столиком я сажусь к ней боком, как можно дальше.

Потягиваю кофе, жую пиццу, пишу сообщения Глебу и ребятам, проверяю список. Завтра еще два трупа, на сегодня пока больше ничего.

- Ты поедешь на следующее тело? – спрашиваю у Бемби, когда вижу, что она немного отошла и может более или менее адекватно реагировать на внешние раздражители.

- Да.

- Уверена? – спрашивает Зарецкий, чуть наклоняясь к девчонке, чтобы заглянуть в глаза. – Я могу отвезти тебя домой. Ты отдохнешь и подумаешь обо всем еще раз.

- Я уже приняла решение, Аарон. Я стану собирательницей, и ты не сможешь меня отговорить. Полагаю, на самом деле, что никто не сможет.

Да, ла-а-а-дно…

Хозяин Безнадеги застывает на месте, я улыбаюсь.

- Браво, Бемби, - хлопаю пару раз в ладоши. – Прости, Зарецкий, но сегодня явно не твой день, - поворачиваюсь к Шелкопряду.

Варя едва кривит уголки губ в ответ и снова избегает смотреть на меня, рассматривает поднос, руки, людей в кафе, бросает долгие задумчивые взгляды на Аарона. Он хмыкает и поднимается, показывает на часы. Поднимается, чтобы не ждать официанта, а заплатить у кассы.

Я киваю и продолжаю осторожно наблюдаю за девчонкой. Все пытаюсь понять, что ей движет. Вроде бы дедушка Фрейд считал, что миром правят голод, жажда власти и секс. С Варей, казалось бы, все проще, и мы вроде как определились, но… в какой-то момент вдруг стало казаться, что есть там что-то еще, кроме гордыни и желания получить признание. Только что именно, понять пока сложно. От гаданий на кофейной гуще отрывает вернувшийся Аарон.

Нам пора ехать, если мы не хотим все просрать.

И все-таки на втором месте мы оказываемся чуть позже, чем нужно. Опаздываем буквально минут на десять из-за вечных пробок и дурацкого дождя. Небольшой парк на юго-западе столицы. Сейчас практически пустой. Только редкие прохожие, решившие срезать через него к остановке. Парк вполне обычный: извилистые дорожки, клены, лавочки, спортивные площадки, закрытые палатки с фаст-фудом и прокатом. Вроде бы все, как всегда, но…

Что-то не так. Что-то совершенно не то висит в воздухе. Что-то такое, что заставляет волоски на руках встать дыбом, а тело напрячься, стоит мне пройти через резную арку ворот.

«Отринь надежду всяк сюда входящий».

Я оглядываюсь, сначала осознанно. Рассматриваю пустые дорожки и скамейки, тяжелые и слишком яркие из-за дождя деревья, прислушиваюсь. Но кроме собственных шагов, дыхания и стука капель ничего не слышу, не вижу ничего подозрительного. Нет криков, стенаний, бегущих людей, нет воя сирен. Не слышно выстрелов, хлопков, гудков. Ничего настораживающего, ничего, выбивающегося из окружающей меланхолии.

И все-таки что-то меня тревожит. Тело по-прежнему напряжено, мурашки по-прежнему на шее и руках.

И теперь я прислушиваюсь и принюхиваюсь, как собака, сосредотачиваюсь на окружающем пространстве. Пробую его наощупь. Оно прозрачное, невесомое, как будто ненастоящее, а поэтому нечитаемое, очень сложно определимое, никак не разбивается на составляющие, не распадается на части. И все же царапает, колет меня своей неправильностью.

А еще…

Я не чувствую душу. Совсем. Не знаю куда идти.

Делаю несколько шагов вперед, по лужам и палым листьям, снова втягиваю в себя воздух, открываюсь полностью.

Гнилостный, тухлый запах вокруг. Пахнет прогорклым хлебом и скисшим вином.

- Аарон, - тихо зову, останавливаясь на центральной дорожке, недалеко от волейбольной площадки. – Уводи Бемби.

- Но… - пробует вставить девчонка.

- Никаких «но», - качаю головой. – Ты уходишь. Немедленно.

Мне сложно говорить нормально, сложно реагировать на Варю, потому что я боюсь упустить этот запах, это ощущение.

Напрягается сильнее спина, тяжелеют на миг руки и ноги, меняется зрение, а вместе с ним и глаза. Я поспешно отворачиваюсь от девчонки.

Это ей тоже рано видеть.

Снова концентрируюсь, собираюсь. Ищу душу. Трогаю, проверяю, растягиваю пространство.

Но опять натыкаюсь на прозрачность и пустоту.

Ладно.

Пусть я не могу ощутить дух, но запах трупа я чувствую, улавливаю вкус остывающего тела, слышу звук смерти. Я так сосредоточена на этих чувствах, что упускаю момент, когда Аарон и Варя уходят. Реагирую только на приглушенный, недовольный возглас будущей собирательницы. Дергаюсь, как от удара, выпрямляю спину. Сзади все еще слышны шаги и тихие голоса Зарецкого и Бемби. Они отдаляются.

Одна минута. Две. Три.

Теперь можно. Я полностью отпускаю себя на свободу, хрустят кости шеи и запястий, ноги согнуты в коленях. Снова прислушаться и вдохнуть, чтобы еще раз проверить направление. Растереть запахи и звуки и сорваться на бег.

Смерть звучит как последний выдох, как тихий хлопок, пахнет лилиями, оплавленным воском, сожженной спичкой. Эти запахи и звуки ведут и тянут меня за собой. Путеводная звезда, мать ее… Светоч.

Я бегу по дорожке, дышу глубоко, не переставая слушать окружающее пространство. Пытаюсь понять, что происходит, что еще беспокоит меня помимо очевидного. Ведь там что-то есть, что-то скребет, дразнит.

Тело. Сначала тело. Все остальное потом.

Где-то… где-то рядом. Совсем близко.

Но мысли мешают. Не дают полностью отдать власть инстинктам, не дают пропустить смерть через себя, как она есть. И я запрещаю себе думать. Просто отсекаю все лишнее.

Сворачиваю с дорожки, соскальзываю в овраг и немного вправо, ближе к дороге и домам. Пока бегу, пытаюсь еще несколько раз услышать душу, уловить хоть что-то. Но каждый раз, с каждым новым усилием тишина и прозрачность в ответ становятся только глубже. Они не могут быть настолько глубокими и все-таки это так. Именно они давят на плечи, заставляют нервничать. Теряться в догадках, бежать еще быстрее, почти поскальзываясь на мокрой земле.

Дождь бьет по лицу, капли попадают за шиворот, делают одежду неприятной, делают движения неосторожными, дерганными. Заставляют терять время.

Теперь я точно уверена, что тело где-то рядом с дорогой, но почему-то нет звука машин, только усиливающийся с каждым шагом запах воды. Тишина невероятная. Так тихо бывает только в студии, за закрытой дверью. Вкус мертвого тела на языке очень сильный, резкий, как кайенский перец.

Совсем близко. Еще немного.

Я петляю между деревьями, цепляюсь за голые ветки кустов, скольжу по влажной, хлюпающей под ногами земле. Не разбираю дороги, не обращаю внимания на направление. Не фиксирую его.

Несколько секунд, всего лишь…

Еще ускоряюсь, почти на пределе. Деревья становятся реже, больше кустов, под ногами теперь тропинка. Она узкая и размытая, в грязи вязнут кроссовки. Я различаю очертания скамейки, человека рядом с ней, вижу водную гладь.

Совсем чуть-чуть. И я смогу…

Ускоряюсь еще, громко, глубоко дышу, вылетаю на очередную пустую площадку для отдыха и наконец-то могу нормально рассмотреть тело.

Твою ж мать!

Картинка бьет наотмашь. Заставляет остановиться так резко, что я теряю равновесие и падаю на колени, пальцы впиваются в зыбкую жижу. А взгляд прикован к трупу.

Я смотрю и никак не могу перестать.

Она сидит на земле, спиной опирается на темную от дождя лавочку, голова запрокинута назад. Возле небольшого искусственного пруда, кажется, что просто отдыхает. Глаза закрыты, на лице полуулыбка, сбоку – сумка. Ее руки лежат на коленях, одна под другой, будто держат чашку. Вот только в них ни хрена не чашка.

Я поднимаюсь, делаю шаг. Потом еще один и еще. И никак не могу перестать смотреть на нее. На ее руки. На то, что в них.

Я пока не понимаю, что именно, но чем ближе подхожу, тем больше различаю деталей. Тем ярче и громче все вокруг.

Смерть была болезненной. Полной страха. Обжигающей боли. Но… быстрой.

У женщины перерезано горло. Нет… не так… ее горло разорвано.

Остатки мышц, ошметки кожи и сухожилий, кровавое месиво. Дыра вместо шеи, нутро, выставленное на обозрение. В этой дыре – позвоночник, как рыбий плавник над поверхностью воды.

Кровь везде: на одежде, на лице, на руках, в волосах мертвой. Целая лужа под ней. Брызги на спинке лавочки, на сидении, на чертовой шанели. Темные, тяжелые, начинающие густеть.

Я делаю последний шаг. Склоняюсь над телом.

Дерьмо…

В руках мертвой – собственный язык и что-то еще. Часть горла, как кусок мяса. Бесформенный, изрезанный, липкий, влажный. Другой кусок мяса – под лавочкой. Пахнет старыми медными монетами. Очень сильно пахнет.

А потом я перевожу взгляд на лицо трупа и матерюсь, с шипением проталкиваю сквозь губы звуки и слова. Закрываю глаза, снова открываю, тру руки. Опять смотрю и втягиваю в себя воздух.

Опять матерюсь.

Я знаю убитую. И это не самое плохое, самое плохое – я совершенно не хочу к ней прикасаться. Потому что… Не к чему там прикасаться…

В теле нет души.

Я отступаю, приседаю на корточки возле правой ноги мертвой, поднимаю штанину. Касаюсь осторожно холодной лодыжки.

И тут же одергиваю ладонь. Облизываю пересохшие губы, встряхиваю рукой, хочется вытереть пальцы хоть о что-нибудь, пусть даже о землю, пусть даже окунуть в кровь. Я почти тянусь к луже, но вовремя останавливаю себя. Поднимаюсь, отступаю на шаг. И еще на один.

Потом еще.

И лезу в карман за мобильником. Пробую собрать мозги в кучу, пока ищу и набираю номер.

Вместо души в этом теле та же черная, вязкая хрень, что и в Карине. И… как-то это начинает настораживать. Оба трупа-то мои…

- Излагай, - доносится отрывистое, почти приказом.

Убью его когда-нибудь.

- Я в парке, где-то на юго-западе. И тут… - не договариваю, потому что не знаю, с чего начать: с личности трупа или с отсутствия души. Что важнее? Какая новость хуже?

- Громова…

- Верховная северного ковена мертва, - все-таки делаю выбор. – Мерзко мертва, как ты любишь. С кровищей, кишками и какой-то извращенной показательной ритуальщиной.

- Отличная новость, Громова, только…

- И у ведьмы нет души, - вываливаю на Доронина вторую новость дня, не давая договорить. Слышу с каким-то странным удовольствием, как мужик давится словами, захлебывается воздухом. Ну, не мне же одной тут чувствовать себя не в своей тарелке. - Вместо нее та же дрянь, что и у трупа с трассы, Глеб.

- Сука…

- Ага, - киваю отстраненно, потому что взгляд опять натыкается на труп, на лужи крови, на сложенные руки, на то, что лежит в них. Язык… Он вырвал ведьме язык… - Пришли кого-нибудь, - отворачиваюсь от тела, встряхиваясь, - и лучше быстрее. Все-таки это парк.

- Гребаная сука… - продолжает изгаляться Доронин. Голос напряженный, приглушенный, почти злой.

- Не буду спорить, - отвечаю, проводя рукой по волосам. – Быстрее, Глеб, - повторяю жестко и отключаюсь.

Маша и правда та еще сука… была…

Черт!

Что ж за осень в этом году такая поганая?