Бар "Безнадега"

Глава 18

Аарон Зарецкий

- Что вы нашли? – я вваливаюсь в кабинет Доронина без стука, почти с пинка открывая дверь. Что-то зудит и тянет на подкорке, но понять что я не могу.

Доронин отрывает взгляд от монитора, сжимает виски, рассматривает меня из-под очков, стискивает губы.

- Ты рано… - произносит тоном возмущенной училки, трет толстую шею. – Кофе? Чай?

- Ответы на вопросы, Доронин. Я хочу знать, что вы нашли, - я опираюсь на заваленный бумагами стол, нависаю над смотрителем. – Саныч сказал, что дело и тела все еще у вас.

- Ты и с Санычем пообщаться успел? – вскидывает брови мужик.

Я все успел. Даже то, чего не хотел. Ковалевский отказался полностью передавать дело Контролю, не хочет их вмешивать, а вот почему – вопрос…

- Как видишь, Глеб, и не заставляй меня спрашивать в третий раз.

- Решил вспомнить старые добрые времена? – усмехается смотритель, откидываясь на спинку кресла, складывая руки за головой. Бросает короткий взгляд за окно, потом снова возвращает ко мне. – Проблема в том, Аарон, что мы ничего не нашли. Контроль все еще возится в Амбреле, но безуспешно. В Ховринке ничего нет, кроме останков Игоря. И… прочих останков. Ни новых мертвых ведьм, ни новых мертвых собирателей. Возможно, Громова что-то неправильно поняла, возможно, Игорь действительно просто сумасшедший.

Мне хочется съездить ему по роже так сильно, что я слышу хруст собственных костей, хочется схватить за шкирку и двинуть башкой о стену, хочется пинать мягкое, разжиревшее тело до тех пор, пока он не взвоет.

Но…

- Что с телами? - чеканю, выпрямляясь.

- Отчеты по трупам у Ковалевского, сами трупы – в морге. Бумаги я смотрел только мельком, - вздыхает глубоко Доронин. Кресло под ним издает пронзительный, жалобный скрип, когда смотритель поднимается на ноги, все-таки подходит к чайнику.

- Есть там что-то интересное?

Вместо ответа Глеб щелкает кнопкой, гремит чашками.

Я опускаюсь на продавленный диван, жду, наблюдая за нервными движениями Доронина, даю время, чтобы собраться с мыслями.

- Питерская ведьма, скорее всего, сопутствующая жертва, - наконец произносит мужик, поворачиваясь ко мне с чашкой. Воняет растворимым кофе.

- Почему?

- С ней в машине был ребенок, охотились за ним, - Глеб гремит ложкой, размешивая бурду в кружке, снова тянет с ответом. – Мы нашли его тело.

- Доронин, соберись с мыслями, - цежу сквозь зубы. – Давай с самого начала.

- Да нет начала, Аарон, - психует мужик, швыряя ложку на стол, поднимая на меня взгляд. – Вообще ни хрена нет, только Громова!

- Элисте здесь при чем? – подбираюсь я, всматриваясь в покрасневшее лицо смотрителя.

- Контроль ее подозревает, сегодня-завтра начнут внутреннее расследование, - говорит уже тише. – Везде она, понимаешь? Трупы находит с этой дрянью, Лесовая ей звонила, последняя с Игорем разговаривала, а вчера до кучи сожрала блуждающую душу в Амбреле.

- Ясно, - втягиваю в себя воздух, предпочитая не комментировать. Думаю о том, что Саныч – мудак и с ним стоит еще раз поговорить, но уже по-другому. – Что с ведьмой и трупами?

- Карина везла в Москву новую южную, чтобы представить Совету, и… - Доронин разводит руками, - не довезла. Мы нашли тело на северной окраине. Он забрал у девчонки глаза.

- Почему Питерскую южную везли в Москву?

- Чтобы определить наставника, - смотритель делает глоток кофе, морщится, но почти сразу же делает следующий. – В Питере неспокойно, южный ковен отказался принимать девчонку. А она сильная… была…

- Так почему Карина – сопутствующая? – хмурюсь я.

- Потому что он у всех что-то забирает, Зарецкий: у девчонки – глаза, у нашей северной вытащил печень, у Лесовой забрал сердце. А у Карины ничего не тронул, просто убил, явно покопался в ее тачке.

- Гурман, сука… - скалюсь я.

- Полагаешь, он их жрет?

- Я пока ничего не полагаю, - тру переносицу. – Было что-то еще?

- Нет, он просто их выпотрошил, все были живы, пока он убивал, - цедит Доронин. – Зачем ты в это лезешь, Аарон?

- Потому что это, - кривлюсь, поднимаясь на ноги, - касается Элисте. – А вот почему ты не хочешь подключить Контроль, Глеб? У тебя пять трупов на руках, среди них мертвый собиратель и мертвый бывший смотритель. Скоро наверняка появится еще кто-то… а ты страдаешь херней и пытаешься все тащить сам, зачем?

- Затем, что я знаю, как работает контроль, Аарон, и ты тоже знаешь. Знаешь Волкова и его методы. Я не хочу, чтобы Гад трогал моих собирателей, не хочу, чтобы лез в том числе к Громовой. Они сорвутся, Элисте в первую очередь.

- Допустим, - я киваю, но не особенно верю в эту пламенную тираду. Скорее всего, Глеб метит на повышение, скорее всего, хочет свалить, а громкое дело – прекрасный шанс. - Я сниму копии с отчетов и наведаюсь в морг. А ты держи Ковалевского на привязи.

- На привязи – значит не подпускать к Громовой? - улыбается смотритель.

- Именно, - киваю, не собираясь больше задерживаться в кабинете Доронина.

- По поводу копий, Аарон, - останавливает меня в дверях Глеб, - Ковалевский сейчас возится с твоим подкидышем. Они должны быть на Смоленке. Сам понимаешь, электронную версию я тебе выслать не могу.

Я только раздраженно киваю и закрываю за собой дверь. С Куклой снова пересекаться нет совершенно никакого желания, но, видимо, придется.

В морге я провожу не больше часа, осматриваю тела ведьм и мертвой собирательницы. Итак, он убил двоих, ладно, двоих с половиной ведьм и одного собирателя, Игорь был уверен, что следующим тоже будет собиратель, говорил, что все началось и связано с Ховринкой, пытался вытащить у Элисте ее список, хотел ей что-то рассказать и показать в Амбреле, но не успел…

Я стою над телом маленькой ведьмы, ничего не чувствую, кроме вязкой дряни внутри нее вместо души. Дрянь незнакомая - это не ад и не демон, никто и ничто из того, что мне встречалось, что я видел раньше. Ни одна адская тварь не оставляет таких следов после себя.

Я застегиваю пакет на девчонке, пряча под синим пластиком темно-русые волосы, разрезанную грудную клетку и пустые глазницы, и иду к последнему трупу, к останкам бывшего смотрителя.

Он будто разорван пополам: ошметки кожи, мышц, вен, осколки костей, от лица ничего почти не осталось, черты неузнаваемы, искажены. Органы действительно изъедены, испорчены: прогнившие, скукоженные, черные, будто вымазаны смолой. И кроме этого ничего. Мой ад молчит, не реагирует, не резонирует, не узнает.

Что ты знал, Игорь? О чем не успел рассказать?

Само собой, бывший смотритель уже ничего никому не скажет.

Я выхожу из морга, потом из здания, замираю возле крыльца. Куда сначала: к Ковалевскому, в квартиру Игоря или в Ховринку?

Ладно, Ковалевский не убежит. А Ховринка… в Ховринке все равно уже испорчено все что можно и нельзя, большая часть Контроля не особенно аккуратна, скорее всего, придурки уже затоптали и замазали даже те крохи, что могли там остаться.

Я достаю мобильник и нахожу сообщение от Саныча с адресом бывшего смотрителя из его личного дела. Глава совета уверял утром, что в квартире Игоря никого еще не было и в ближайшее время не предвидится. Я мерцаю на Фрунзенскую, надеясь, что за те два часа, что я потратил на Доронина и трупы, ничего не изменилось.

Квартира встречает меня странной темнотой и тишиной. Обычная двушка, в обычной старой панельке, шестой этаж, железная дверь.

Вот только темно, как в подземелье Горного короля. Пахнет пылью и затхлостью, такое ощущение, что Игоря здесь не было несколько недель, если не месяцев. Не удивительно, на самом деле, Элисте считает, что он от кого-то прятался.

Я щелкаю выключателем в коридоре, толкаю первую попавшуюся дверь и застываю на пороге. Матерюсь. Громко и от души.

Во что ты влез перед смертью, придурка кусок?

В комнате пусто, только стол у заклеенного газетами окна, и везде: на деревянных истертых досках пола, на обшарпанных светлых обоях, на замызганных газетах - символы и знаки. Не клинопись, не руны, не иероглифы, что-то другое. Снова зудит на подкорке, пока я рассматриваю испещренные багряными знаками стены: от пола до потолка, на самом потолке тоже. Мелкие значки, прижатые друг к другу так тесно, что черточки и палочки почти сливаются, рискуя превратиться в бессвязную кашу, рябят азбукой Морзе перед глазами, шрифтом Брайля. Неаккуратно, как будто Игорь слишком торопился. Кое-где подтеки и пятна, смазанные линии, кое-где символы обведены несколько раз, кое-где перерисованы. Не сомневаюсь, что сделаны они не краской, полагаю, что это кровь. Возможно, самого смотрителя, возможно, животного, а может и человеческая. Сделаны достаточно давно, чтобы я мог понять, что же все-таки послужило чернилами.

Я достаю мобильник, делаю фотографии, стараясь ничего не упустить, по ногам тянет сквозняком, сверху доносятся шаги соседей, гудит стояк, запах плесени тут сильнее, чем в коридоре.

На столе ворох каких-то бумаг, потрепанные книги, фотографии и карты. У Озерова убористый, мелкий почерк. Буквы, как и символы на стенах, трусливо жмутся друг к другу, как будто боятся чужих взглядов.

Я просматриваю несколько верхних листков, мало что понимаю: бессвязные обрывки фраз, смесь из символов защиты, похожих на заклинания Мизуки, каких-то цифр. На картах и фотографиях – Ховринка. Летом, зимой, осенью, весной. Внутри и снаружи. Чаще все-таки внутри – подвальные помещения и крыша, кажется, западного крыла, но уверенности нет.

Книги – несколько Библий, Коран, Тора, ничего такого, что было бы сложно достать, издания хоть и не новые, к реликвиям не имеют никакого отношения.

Я пролистываю Библию и Тору, замечаю пометки на страницах все теми же мелкими буквами, но тщательно не присматриваюсь, еще будет время. Под книгами и картами какие-то листовки и вырезки, распечатки, несколько вудуистских брошюр, что-то из этого исписано, что-то нет, что-то измазано в крови, на чем-то жирные пятна. Полная каша, действительно похожая на бред.

Что ты искал, Игорь?

Я отворачиваюсь от стола, еще раз пробегаюсь взглядом по стенам, потолку и полу. Эти символы напоминают семитские, но… только напоминают. Тут перевернутые девятки, дрожащие молнии, «ж», похожие на пентаграммы, и лежащие на брюхе восьмерки.

Мне здесь не особенно нравится, стены давят, эти символы сковывают и как будто приглушают мои ощущения, пытаются загасить ад, но… как-то не так. Чувство, что на меня действуют в полсилы или даже меньше.

Не понимаю.

Я снова отворачиваюсь, сгребаю все бумаги, фотографии и книги в одну кучу и сваливаю у входной двери. С этим придется повозиться, но… какие у меня варианты? В Доронина и его бравых парней я верю примерно так же, как и в воздаяние.

За второй дверью комната дочери Игоря, тут ничего не тронуто: учебники, игрушки, аккуратно застеленная кровать, безделушки и фотки когда-то счастливой семьи, розовый рюкзак в углу.

Я напрягаю память.

Сколько было Алине, когда она пропала? Восемь или девять, кажется…

Я плохо помню подробности того дела, практически совсем не помню. Игорь ко мне не приходил, дело вел Контроль, может быть, лично Волков.

Я закрываю дверь в застывшую во времени, замороженную воспоминаниями, наполненную болью Озерова комнату и иду на кухню.

Здесь полный завал: одежда, посуда, два кресла, книги, еще какое-то барахло. Игорю надо было освободить место, и то, что не смог выкинуть, бывший смотритель свалил сюда. Я бегло осматриваю шкафы, до которых могу добраться, стол и холодильник. Но ничего интересного не нахожу. Еда, покрытая плесенью, какие-то травы, брюки и рубашки, воняющие затхлостью – свалка забытых, ненужных вещей. В холодильнике несколько банок с кровью, такой старой, что она вязкой жижей растекается по дну, хлопьями пыли оседает на стенках.

Здесь же на столе несколько самодельных оберегов из веток, камней, стекла и глины: славянские, китайские, индийские, еще какие-то. Ржавые ножи, вилки с присохшими остатками еды, кружки, банка с чем-то терракотово-болотным. Как и кровь в холодильнике, оно вязкое и липкое. Я не рискую открывать, просто поднимаю. В жиже что-то чернеет. Требуется несколько мгновений, чтобы понять, что это мелкие кости. Может, крысиные, может, кошачьи или птичьи.

Я возвращаю банку на место, еще раз осматриваюсь и выхожу. Проверяю ванную и туалет, шкаф в длинном, узком коридоре. Больше ничего не трогаю, потому что не вижу необходимости.

А через двадцать минут я все-таки выхожу из квартиры, с ворохом бумаг подмышкой, прижимаю телефон к уху плечом, раздраженно слушаю гудки в трубке.

Мне нужна информация и лучше из первых рук.

- Только не говори, что у тебя в «Безнадеге» очередная дама в беде, - усмехается Волков.

- У меня дома две дамы в беде, - отбиваю, бездумно разглядывая улицу. Людей немного, можно будет зайти под арку и наведаться в Ховринку. – Но разговор сейчас не о них, что…

- Ты сказал «дома», Зарецкий? Погоди, дай сяду, - Гад усмехается, но голос не звучит особенно удивленно.

- Можешь лечь, разрешаю, а заодно расскажи, что ты помнишь по делу Алины Озеровой, - я не собираюсь сегодня мериться размерами остроумия, не до того.

- То есть Громову ты со мной обсудить не хочешь? – становится серьезным Волков.

- А есть что обсуждать? Я знаю о внутреннем расследовании, знаю, что Доронин вцепился зубами в это дело, знаю, что кто-то из Контроля сейчас лазает по Ховринке и уничтожает остатки того, за что можно было бы зацепиться…

- Они не так плохи, Аарон, - вздыхает Волков, обрывая.

- Там твои парни? – спрашиваю сам не зная зачем, ответ на этот вопрос мне известен. Амбрела – старая мозоль, на нее давно все махнули рукой, и сама по себе она не представляет никакого интереса. Саныч не посчитал нужным втягивать в расследование главу Контроля и его парней. На них – только жесть. А мертвый смотритель – ни хрена не жесть, ну и Глеб, само собой, вцепившийся в это дело, как собака в кость…. Я понимаю решение главы Совета, скорее всего, сам поступил бы так же, но это не значит, что не бешусь.

- Нет, третий отдел, - подтверждает мои мысли Ярослав с очередным вздохом.

- Тогда обсуждать нечего. Кроме, пожалуй…

- Чего?

- Ты знаешь, кто будет заниматься внутренним расследованием?

- Пока информации нет, - задумчиво тянет Гад. – Тебе лучше спросить об этом Саныча.

- Так и сделаю. А теперь расскажи, что ты помнишь об исчезновении Озеровой.

- Я тебе и тут не помогу, - шелестит в трубке приглушенное, Волков явно куда-то двигается, тишина на заднем плане сменяется шуршащими звуками и невнятными голосами. – Меня не было в то время в городе, Аарон. Я был то ли в Кейптауне, то ли еще хрен знает где, консультировал местных. Дело смотрел только после, и только по верхам.

- Кто им занимался?

- Мой ответ тебе не понравится.

- Волков, давай, пожалуйста, ближе к теме. Кто занимался пропажей Озеровой?

- Ковалевский, - цокает языком Гад. И я действительно ни хрена не рад. Раздражение подскакивает еще на несколько пунктов, в башке толкаются и толпятся мысли.

- После него придурок перевелся к Глебу?

- Если тебе нужна причина, то поиски Алины – всего лишь один из факторов, - отвечает Волков. - Он подставил моих парней и подставился сам. Я психанул.

- Ковалевский сам попросился к смотрителям? – задаю я следующий вопрос.

- Он не настаивал, но, в целом, да. О чем ты думаешь?

- О совпадениях, - цежу и давлю рычание, зарождающееся в глотке.

- Не торопись с выводами, Зарецкий. Светлый, конечно, мудак, но он светлый. Если у него и был какой-то умысел, то, без сомнения, благой.

- Ага, благими намерениями вымощена дорога в ад, - кривлюсь, в трубке звучит невеселый смешок Гада. - Дело Озеровой еще открыто?

- Да. Висит. Я сброшу тебе все, что есть. Но лучше все-таки поговори с Ковалевским.

- Обязательно и спасибо.

- Не за что пока. Аарон… - Волков обрывает себя на полуслове, мнется как институтка. Я терпеливо жду, когда он наконец соберет мозги в кучу, - если Совет узнает, что ты лезешь в это дело, если Доронин решит, что от тебя больше вреда, чем пользы…

- Саныч уже знает, - пожимаю я плечами.

- Саныч – это не весь Совет, - парирует Гад. – Ты готов к последствиям?

- Скорее да, чем нет, - снова пожимаю плечами. – Они уже пытались заставить меня вернуться. У них ничего не вышло. Кто ж им виноват, если жизнь их ничему не учит?

Гад усмехается.

- Не светись сильно. Я прикрою, как смогу, но смогу не особенно, я сейчас…

- Знаю, - киваю, ныряя под арку между домами. – Ты завяз в отелях.

- Да.

- Удачи с этим, - усмехаюсь. – И терпения.

- Иди на хер, - цедит Гад и завершает звонок. А я все еще растягиваю губы в подобии улыбки, убираю мобильник в карман и мерцаю к Ковалевскому, заранее считая до десяти. Терпение понадобится и мне. Много терпения.

На Смоленке - квартира недособирательницы, и Ковалевский явно зря выбрал именно это место, чтобы приучить Куклу к смерти. Вот совсем зря, не с ее, прости Господи, мировоззрением и зашкаливающим инфантилизмом. Вообще я слабо понимал, почему именно светлому досталось сомнительное удовольствие по введению девчонки в мир иных, почему Глеб не приставил к ней кого-то из действующих собирателей. Хотя… Возможно, Ковалевский только и делает, что объясняет Кукле основы. А на теорию его вполне должно хватить.

Но… Кукла теперь, к счастью, не моя забота, и не мне решать, куда и как ее приводить. Аминь.

Я даже стараюсь проявить некоторое подобие вежливости, стряхиваю с хороших манер вековую пыль и тянусь к дверному звонку вместо того, чтобы просто ввалиться в квартиру девочки-цветочка, терпеливо жду, пока кто-то из этих двоих не откроет мне.

По ту сторону слышны шаги, мигает свет в глазке, и дверь наконец-то открывается, заставляя закатить глаза.

Ковалевский – придурок.

- А… - передо мной широко распахнув невинные глаза стоит Кукла. В чем-то приторно-ванильном, - Андрей? Что ты тут делаешь?

Она жмется и мнется, хлопает ресницами, волосы струятся по плечам, щеки заливает румянец. Мне бы, наверное, умилиться, но… как-то не вставляет. На ногах феи идиотские тапки с зайцами, такие же приторные, как и ее костюмчик. Смотрит с непонятным выражением на румяном, еще по-детски округлом лице.

- Мне нужен Ковалевский, - пожимаю плечами. И стоит словам сорваться с губ, за спиной Куклы вырастает тот самый хмурый придурок. Девчонка явно хочет посторониться, чтобы пропустить меня внутрь, делает неуверенный шаг назад, но натыкается спиной на светлого и замирает, не понимая, что делать, потому что мужик с места не двигается.

Издевательская улыбка сама ползет на губы. Я, правда, стараюсь ее сдержать. Стараюсь как могу, но, судя по всему, выходит не очень. В голове проносятся мысли о том, что Эли была чертовски права, они как однояйцевые близнецы, версия Ковалевского, правда, более хардовая.

- Я тут, - рычит мужик, обрывая поток мыслей, опуская руки на плечи Куклы. Недособирательница на жест реагирует странным ступором, как будто удивленным. – Каким ветром, Зарецкий?

- Перемен, - усмехаюсь. – Мне нужны материалы по трупам ведьм, Лесовой и Игоря, результаты по Ховринке, если что-то уже готово, и, к сожалению, твои мозги.

У светлого уходит несколько мгновений на переваривание, и чем дольше он молчит, тем отчетливее я понимаю, что идиоту явно светит несварение.

- Зарецкий, а не охренел ли ты? – наконец-то цедит светлый, сверля меня тяжелым взглядом.

Тупой-тупой светлый…

- Безусловно. Но это совершенно ничего не меняет. Доронин в курсе.

Я вижу, как на роже мальчика-зайчика меняются эмоции: раздражение перерастает в удивление, потом снова в раздражение и, наконец, в злость. Уязвленное самолюбие скребется в его горле и мелькает на дне глаз. Где-то под ними похоть, зависть и лень. Чудесный коктейль для светлого, его должно быть сейчас тащит и мутит от самого себя.

- Думаю, - встревает Кукла, пока мужик опять пытается собрать мозги в кучу и унять эмоции, - тебе лучше все же зайти, - и выскальзывает из рук силовика, тянет его за локоть в сторону. Судя по роже, светлый отдирает ноги от пола с мясом. Губы сжаты в тонкую линию, хмурая складка рассекает лоб, во взгляде все еще, как в зеркале, отражаются истинные мысли.

Господи, спаси меня от юношеского уязвленного самолюбия.

Я шутливо кланяюсь и закрываю за собой дверь. Девчонка несмело улыбается, немного нервно поправляет рукава кофты.

- Пойдемте на кухню, я чайник поставлю, - она тянет губы в фальшивой улыбке, пробует разрядить атмосферу, все еще цепляясь тонкими пальцами за руку Ковалевского.

- Выдохни, светлый. Я просто хочу помочь, - качаю головой. Не знаю, что веселит больше: его гордыня, ревность, зависть или попытка со всем этим бороться.

Ковалевский ревнует ко мне Лис, не может смириться, не понимает, и меня невероятно напрягает сам факт.

Кукла гремит чашками и тарелками, суетится, пытается придумать тему для разговора, которая бы свела напряжение светлого к нулю, но, видимо, в голову ничего не приходит. А у меня не так много времени, чтобы тратить его на пустую болтовню.

- Доронин сказал, что материалы у тебя. Мне нужно все, что есть, я сниму копии и верну оригиналы.

- Ты лезешь не в свое дело, - дергает головой светлый, хватая стул, седлает его аки ковбой из какого-нибудь спагетти-вестерна типа «За пригоршню динамита» лошадь. Ножки мерзко скрипят по кафелю. – Ты никто, Зарецкий, и твое самомнение…

- Не суди и далее по тексту, Ковалевский, - вздыхаю, опуская локти на стол, сцепляю руки в замок, снова стараюсь сдержать издевательскую улыбку. – Мы оба знаем, почему ты бесишься. И мы оба знаем, что это ничего не даст, если бы хотела, Элисте была бы с тобой.

- Она просто не понимает до конца, какое ты дерьмо, Зарецкий, не обольщайся, - чуть дергает уголком губ силовик, очень старается выглядеть расслабленным, но мы оба знаем, что мои слова ему как серпом по яйцам.

- Я дам тебе бесплатный совет, светлый: спустись на землю и посмотри на себя трезво. Ты не выдержишь Лис, не потянешь, - откидываюсь я на спинку стула.

- А ты…

- А я больше не собираюсь с тобой это обсуждать, - прикрываю глаза и тут же открываю, потому что Кукла опускает передо мной чашку с такой силой, что проливает чай. Он ползет темной лужей по светлому дереву, тонкой струйкой стекает на пол. В глазах латентной маньячки злость и разочарование.

Еще одна…

Почему людям так сложно принять правду? Почему доходит только после того, как их вывозят в дерьме и сломают хребет? Странная, почти необъяснимая зацикленность на собственных слабостях…

- Извини, - пищит девчонка и, как Вискарь, затащивший вчера капли непонятно куда, шмыгает к раковине, чтобы спрятаться. Я бросаю в лужу несколько салфеток, опять приходится скрывать улыбку.

- Ничего страшного, - пожимаю плечами, забирая из тонких пальцев тряпку. – Я помогу, - и снова возвращаю внимание к Ковалевскому. – Документы, светлый. Я жду.

Он не двигается еще какое-то время, смотрит по-настоящему зло, так, как будто мне не все равно, как будто я должен испугаться или задуматься, или... не знаю… Чем вообще должны заканчиваться подобные взгляды и многозначительные паузы, что я должен почувствовать, кроме раздражения из-за потерянного времени?

И все-таки сознание побеждает гордыню, силовик испаряется из кухни, а его место занимает Кукла, пялится в стол и избегает смотреть на меня.

- Я рада тебя видеть, - бормочет в итоге. – Как та девочка, Даша?

- Хорошо, - отвечаю односложно, не собираясь развивать тему. Мне страшно представить, что творится сейчас в голове Куклы, какой ад поднял со дна мой визит. Очень хочется верить, что обойдется, но, судя по разлитому чаю, моя надежда не оправдается.

Надо быстрее сваливать отсюда.

Снова что-то тянет и скребется, когда я кошусь на часы на микроволновке недособирательницы.

- Я рада.

- Что-то не похоже, - качаю головой.

- Просто устала, - Кукла поднимает голову, теперь смотрит на меня, немного успокоилась, даже улыбается правдоподобно. – Много всего, я как будто заново учусь видеть, слышать, говорить.

- Мы тебя предупреждали, - отвечаю негромко. – Надо было выбирать синюю таблетку, Кукла.

- Я не жалею, - тут же качает она головой. – Просто не ожидала, что будет так…

- Мерзко, страшно и больно?

- Да, - вздыхает. – Я боюсь теперь постоянно, оглядываюсь, всматриваюсь в прохожих на улице, в соседей, в друзей… Как вы с этим живете? Вас, иных, постоянно окружает боль и ненависть.

- Тебе кажется, мы мало чем отличаемся от людей. У нас те же страхи, мечты и желания, мы так же сходим с ума и боимся, среди нас бывают ублюдки, а бывают приятные, интересные… иные. Помнишь Вэла?

Девочка-одуванчик кивает немного неуверенно.

- Бармен?

- Да. Вэл до зеленых соплей боится ведьм. Майя – одна из официанток – пауков не переносит. Все чего-то боятся, чего-то желают.

- И ты?

- И я, - киваю, рассеянно.

Кукла хочет спросить еще о чем-то, но не успевает, потому что на кухню возвращается силовик, бросает на стол флэшку, заставляя меня приподнять брови.

- Оригиналы я тебе в руки не дам. И если что, скажу, что флэшку ты у меня вытащил, - цедит он.

- Там все?

- Все, что я успел забрать перед тем, как ушел к Варе, - неохотно выдает светлый.

- Что-то было интересное, кроме трупов? Что-то по Ховринке?

- Только трупы, - качает головой здоровяк, прислоняется к столешнице. – А теперь вали, - приглашающим жестом указывает мужик на дверь.

- Сразу после того, как ты расскажешь мне об исчезновении Озеровой.

- Бля, - сжимает челюсти Ковалевский, зажмуривается, на роже непередаваемый коктейль из вины, снова злости и растерянности. Мне его почти жаль. На сотые доли секунды. Я не сомневаюсь, что он сделал все, что мог, чтобы найти Алину. Вот только… этого оказалось недостаточно.

- Просто расскажи, - качаю головой, поднимаю руки в примирительном жесте. Я готов пойти на все, чтобы вытащить из него детали того дела. Даже поиграть в понимание и сочувствие.

И Ковалевский опускается на пол, сгибая ноги в коленях, снова запускает пятерню в волосы. Кукла замирает на месте.

- Алина пропала практически из рук Игоря, - начинает светлый, отворачиваясь от меня и от латентной маньячки. Сейчас он готов смотреть на что и на кого угодно, только не на нас. Силовика душит стыд, вина вонзается гнилыми зубами в печень, голос звучит отстраненно. – Они были в парке. Обычный выходной, обычный день, обычная прогулка с отцом. Они стояли у палатки с хот-догами, Озерова практически все время держала отца за руку, отпустила только, когда он полез за кошельком. Смотритель расплатился, забрал сосиски и воду, повернулся и все. Алины не было. Она не кричала, никто из очереди ничего не заметил, на камерах тоже пусто. Секунду назад была, а в следующую испарилась.

- Что за парк?

- Культуры, - отстраненно пожимает силовик плечами. – Середина субботы, толпа народа и полная пустота. Игорь позвонил практически сразу, поднял на уши всех, включая администрацию парка, охрану, Контроль, милицию. Он когда смотрел на меня, казалось, что я слышу, как в его голове стрелки отсчитывают секунды. Озеров знал, что каждое мгновение на счету.

- В каком смысле знал? – хмурюсь я, подаваясь вперед.

- Нет. Не в том, о котором ты подумал. Не было никаких странностей до этого дня, ни угроз, ни звонков, ничего такого, что могло бы насторожить. Озеров ведь нормальным мужиком был до этого всего, - неопределенно машет силовик рукой, и поднявшийся было внутри меня ад успокаивается.

- Сколько было девочке, когда она исчезла?

- Восемь, - бросает Ковалевский, с шумом выдыхает, все еще пялится за окно. Кукла сидит тихо, забыв про чай и все остальное, смотрит на Ковалевского с удивлением, глотает его слова чуть ли не более жадно, чем я. - Через неделю, восьмого июля, должно было исполниться девять.

- Она уже проявилась?

- Нет. Алина ходила в обычную школу, общалась с обычными людьми, не выделялась. Игорь считал, что и не проявится, полагал, что она ничего не унаследовала, что она обычный человек.

- Почему?

- Не было предпосылок, «симптомов». Ей не снились сны… те самые, которые бывают у детей иных, не было голосов в голове, ни повышенной эмпатии, ни лунатизма, даже эмоциональных вспышек не было, анализы в пределах человеческой нормы. По край мере, так казалось.

- Это еще ничего не значит, - качаю головой, понимая, что, скорее всего, Игорь принимал желаемое за действительное.

- Да, - подтверждает мои слова Ковалевский, - но он надеялся. Все-таки восемь лет с полным отсутствием «симптомов» с вполне себе прозрачной и понятной генетикой.

- Озеров – шаман, - хмурюсь я, стараясь вспомнить детали. – Потомственный, сильный, как и ты светлый. А мать Алины?

- Собиратель, - немного кривит губы силовик. – Шагнула в брешь, когда Алине исполнилось полтора, Екатерина Озерова.

Кукла зажимает рот рукой, но не издает ни звука, глаза, неотрывно вглядывающиеся в лицо Ковалевского, стали еще больше.

- И Игорь не уследил? – а в моем голосе скепсис и нотки раздражения. В конце концов, одна из причин, по которой появились смотрители – как раз брешь и ее зов, как раз смерти собирателей. Так какого хрена…

- У них были непростые отношения, - разводит руками Ковалевский. – Она и ребенка-то не хотела, ее Озеров заставил доносить и родить.

- Под заставил ты имеешь в виду….

- Нет, ничего такого. Смотритель не сажал ее на цепь, не запирал, физически ни к чему не принуждал, просто уговорил не делать аборт. Ну тут я не особенно вдавался в подробности, это не имело особого значения для расследования.

- А родственники со стороны матери? – скрещиваю я руки на груди.

- Самаэль? - фыркает Ковалевский. - Не смеши меня…. В отличие от Эли, Катя была лишь одной из…

Я бы с этим поспорил, но рушить устоявшийся мирок силовика не хочется, поэтому я держу свои мысли при себе, а язык за зубами. Сэм за своими инвестициями следит пристально, кто бы там что ни думал.

- А больше, - продолжает Ковалевский, - у Кати никого не было, у собирателей вообще редко бывают семьи. По крайней мере, у этого поколения.

- Но в теории… - тяну, - Алина могла схватить что-то от матери?

- Ты знаешь не хуже меня, что быть может все, что угодно, - меланхолично отвечает светлый. – Мы отрабатывали все версии. Говорили с учителями, друзьями, самого Озерова тоже со счетов не списывали.

- Почему?

- Было пару моментов, которые… выбивались из общей картины, - Ковалевский выпрямляет ноги, наконец-то смотрит на меня, а не в окно, за которым шумят деревья и гудит дневная Москва, взгляд затуманен прошлым. – Озеров был слишком… контролирующим, давай назовем это так. Больше, чем просто гиперопека: четкое расписание, режим, занятия. Все было расписано практически по секундам. Он контролировал ее питание, круг общения, общался регулярно с учителями, ее друзьями, с родителями друзей, школьными медсестрами, его даже охрана в лицо знала. На комнате Алины стояла такая защита, что мы войти туда не могли, пока Озеров ее не снял. Как будто… как будто он ждал, что его дочь заберут. Только не знал, когда и кто.

- Он шаман, - киваю, - возможно и знал.

- Возможно. Только не говорил ничего, не думай, что я не спрашивал. К тому же… - Ковалевский хмурится и сжимает руки в кулаки несколько раз. Молчит, пытаясь подобрать слова.

- Что? – приходится поторапливать мужика.

- Он исчез на несколько дней после пропажи Алины. Мы не знали, где он и куда уехал, в какой-то момент думали, что его тоже, - крутит светлый пальцами в воздухе. – Тачка во дворе стоит, мобильник и документы – в квартире, соседи ничего не видели и не слышали, ни с кем на связь он не выходил, и маячки совета сорваны, как и у Алины.

- На дочери Озерова стояли маячки? – наступает моя очередь хмуриться. – Как они смогли их поставить, если Алина не проявилась? Как смогли закрепить?

- Не те маячки, Зарецкий, - криво усмехается силовик. – Просто пара стандартных оберегов на браслете, но по ним можно было хотя бы определить направление. Вот только мы браслет нашили в мусорном ведре в парке. У Игоря, само собой, охранки стояли нормальные.

- И?

- Он вернулся через пару дней, сказал, что ездил к ведьмам, потому что устал ждать результатов, говорил, что мы ни на что не способны. Много чего говорил.

- К кому конкретно ездил, не сказал?

- Нет, как и о результатах этой поездки. Идиотская ситуация, мне хотелось его прибить, когда он показался на пороге кабинета и спросил, не было ли новостей, зашел, как будто ничего и не произошло, казался немного спокойнее, чем до своего отъезда, почти расслабленным.

- И так он оказался в числе подозреваемых?

- Само собой, - дергает нервно головой Ковалевский. – Когда детей похищают, родители сидят дома и ждут звонка, а не срываются хрен знает куда хрен знает зачем, - и продолжает уже спокойнее: – Мы выяснили, что Озерову от матери достался дом где-то под Москвой, порылись в его почте, отследили движения по счетам, в самом доме, само собой, были.

- Что-то нашли?

- Хлам, вещи и фотографии жены, трупы животных, всякую ритуальную хрень. Игорь не проводил обряды дома, старался не демонстрировать Алине лишний раз то, кем являлся.

- Она не знала? – пищит из своего угла Кукла удивленно, наконец-то подавая голос.

- Знала, - так же удивленно отвечает ей светлый, он удивлен, скорее всего, ее присутствием здесь, кажется, что за время разговора Ковалевский успел забыть про свою подопечную, - но только самый минимум.

- Кого-то еще подозревали?

- Ближний круг. А по факту всех подряд и никого конкретного.

- В какой момент Игорь поехал?

- Когда дело совсем заглохло. Мы полгода примерно искали активно, а дальше… - Ковалевский кривится, морщится, трет в раздражении лицо. – У нас просто не было ресурсов, я просто не мог больше этим заниматься постоянно, были и другие дела. И Игорь начал искать сам, таскал нам газетные вырезки с, как он считал, похожими случаями, орал, угрожал, опять пропадал на несколько дней, потом на недели, месяцы. Говорил, что ему снится Алина, говорил, что знает, что она жива, говорил, что это Совет во всем виноват. Потом уволился.

- Совет? Были какие-то конкретные обвинения?

- Алина входила в программу адаптации, - вздыхает Ковалевский. – По требованию Саныча.

- Не сомневаюсь…

- Ага, - кивает светлый, - такие правила. Два раза в неделю, по вечерам, Алина ходила на занятия. Озеров считал, что за ней следили, что тот, кто забрал его дочь, нашел ее именно там.

- И?

- Мы проверяли, тоже пусто. Говорили с психологом и местными кураторами, по нулям. Да и… факт слежки за Озеровой не подтвердился, просто слова Игоря.

- Он подозревал еще кого-то? Что-то еще говорил?

- Нет. Через два года, насколько мне известно, перестал и звонить, и приходить, но на опознания приезжал.

- Как давно последний раз?

- Несколько месяцев назад, наверное. Я не уверен, это лучше узнать у…

- Я знаю у кого, - обрываю Ковалевского, поднимаясь на ноги, бросаю короткий взгляд на Куклу, все еще застывшую на своем месте, на так и сидящего на полу светлого, выдыхаю. – Можете не провожать. Спасибо за чай, Кукла.

И выхожу в коридор, не дожидаясь реакции. Думаю о том, что нужно в первую очередь просмотреть дело дочери Озерова, а потом уже заняться материалами по трупам и по самому Игорю. Думаю о том, что в Ховринку, скорее всего, придется ехать уже завтра, и о том, что стоит все-таки позвонить Санычу. С чего вдруг такой интерес к дочери Озерова? Почему вообще дело оказалось у Контроля и почему они им занимались? Почему не милиция?

Я все еще пытаюсь понять, что именно мне во всей этой истории не дает покоя, спускаясь на первый этаж, когда в кармане звонит мобильник.

Трубку я беру не глядя.

- Слушаю?

- Аарон, - на том конце провода Лис, и голос у нее какой-то странный… Напряженный, - ты можешь сейчас говорить?

Я останавливаюсь, застываю, напрягаюсь, потому что мне совершенно не нравится то, как это прозвучало, мне не нравится, что на заднем фоне в трубке я слышу шум улицы, мне не нравятся собственные ощущения. Опять какой-то скрежет на задворках нутра.

- Могу, - отвечаю осторожно. – Где ты, Лис?

- Не у тебя, - доносится сдержанное, а потом тишина.

Что, мать твою, происходит?

Элисте будто не чувствует напряжения в только что произнесенных мной словах, в воцарившейся гулкой тишине подъезда, продолжает так же отстраненно и собранно, не давая ни мне, ни себе и секундной передышки, не позволяя собраться с мыслями и осознать. Возможно, и не чувствует, потому что напряжена не меньше моего.

- Кое-что случилось. Я прошу тебя сейчас не задавать мне вопросов и не пытаться меня переубедить. Я звоню тебе, чтобы сообщить… сказать, что мне надо какое-то время, недолго, возможно, несколько дней, чтобы разоб… - она обрывает себя на полуслове, тяжело сглатывает, и такое чувство, что тот же самый комок, что и у нее, продирает и мое горло. – Господи, как все это убого звучит… - голос становится глуше, жестче, Лис явно недовольна собой и тем, что происходит, злится, потому что понимает, что у нее не получается объяснить. – Я прошу тебя, Зарецкий, слышишь, не обостряй, пожалуйста. Мне действительно очень нужны эти несколько дней. У меня в голове полная жесть. Я не…

- Что ты «не»? – цежу сквозь стиснутые зубы. - У тебя хреново получается, Лис.

Слышу, как она давится воздухом. И злюсь. Злюсь из-за невозможности, чудовищной силы, с которой меня вдруг тащит по битому стеклу. Хотя не должно вроде, или должно?

- Аарон… - мое имя прошивает меня новым разрядом, я прижимаю трубку к уху с такой силой, что в руке трещит пластик, жду от нее еще хотя бы слова. Полслова, какого-то намека. Но Лис молчит. И мне приходится брать себя в руки, с чудовищным усилием собирать в кучу, сшивая разодранные ее словами мышцы и кожу.

- Эли… - у меня получается так же хреново. По крайней мере, с первой попытки. Я утыкаюсь лбом в холодный металл подъездной двери, закрываю глаза, стараюсь расслабить пальцы, стискивающие трубку. Придушить собирательницу – чем не выход? Сначала найти, а потом придушить, выдрать, как девчонку, чтобы сидеть не могла, или посадить на цепь, действительно, как собаку. Но это Лис, один намек - и она истает, будто сигаретный дым под потолком «Безнадеги. – Сколько тебе надо времени, Элисте? – выталкиваю из себя слова.

- Не больше пары дней, - отвечает тихо, в интонации – чертова благодарность. Тянет заорать, что Лис может засунуть эту благодарность… Сэму в задницу и прокрутить несколько раз.

- Хорошо, - шиплю глухо, на губах вкус горящих углей. – Твое «кое-что», которое случилось так некстати, имеет отношение, хотя бы косвенное, к тому, что творится сейчас? К мертвым ведьмам, Игорю, собирателям? – каждое новое слово из себя выталкивать все сложнее и сложнее, я понимаю, на что соглашаюсь. Согласился в первые мгновения, на самом деле. Кажется, даже понимаю, чем именно рискую. Самообман мне несвойственен. Не помню, когда в последний раз им занимался. Ложь самому себе – привилегия людей, сладкий рай для глупцов. Хочется верить, что я не то и не второе.

- Я почти уверена, что нет, - отвечает Лис.

Ага. А я почти доволен таким ответом. Эта самая разница в «почти» и держит сейчас мои кишки намотанным на костлявый кулак.

- Хреновый ответ, детка, - кривлю губы. Мне до зуда, до рыка хочется услышать причину, по которой она просит эти пару дней. Я люблю… нет, мне надо все контролировать, я так живу, я так дышу, это моя почва под ногами даже в геенне огненной.

- «Детка», Зарецкий? Серьезно? – Лис на миг возвращается, и я с наслаждением вслушиваюсь в знакомые ленивые и насмешливые нотки, тягучие, как сироп ее любимого рафа.

- Я разговариваю с тобой так, как ты себя ведешь, - пожимаю плечами, нахожу наконец-то силы отлепиться от двери и выйти на улицу. Само собой, там ничего не изменилось, и серому небу насрать на то, что творится под его сводами.

- Признаю, - тут же сдувается Эли, и не понятно, то ли я ощущаю теперь разочарование, то ли облегчение, - дура.

Сырость и ветер пробираются под куртку, путаются в волосах, оседают водяным паром на коже, треплют бумаги, зажатые под мышкой. А я пытаюсь оставить себе хотя бы одну лазейку. Мы с Лис ни о чем не договаривалась, мы с ней не как я с Дашкой, но врать я не буду.

- Пообещай мне, Лис, если что-то случится… какой-то намек, шепот, предчувствие, что угодно, ты звонишь мне. Если за эти гребаные два дня чт…

Она смеется. Хорошо смеется, тихо, тягуче, посылая мурашки по моей коже.

И мне хочется ругаться матом все то время, пока из трубки льется смех Элисте.

- Я обещаю.

Хорошо. Это хорошо.

Воздух с шумом вырывается из легких, я оглядываюсь на дом Куклы. Зависаю на несколько секунд, рассматривая кухонное окно, в котором маячит светлый.

- Можно я набью Ковалевскому лицо? – спрашиваю, скалясь. Вопрос обоснован: мне неплохо бы спустить пар и напряжение последних нескольких минут, а Ковалевский рядом, да еще и пялится.

- Зачем? – звучит удивленное вместо ответа.

- То есть если я дам тебе причину, ты мне разрешишь? Любая подойдет?

- Аарон, - мне кажется, что я вижу, как Лис качает головой, - подойдет только реальная причина. За что ты хочешь набить ему морду и почему спрашиваешь об этом у меня?

- Надо стравить напряжение, я перенервничал. А у тебя… он вроде как твой щенок, собак без разрешения хозяев не дрессируют, - пожимаю плечами, все еще рассматривая силуэт в окне.

- Перенервничал? Ты знаешь, что такое «перенервничать», Аарон? – спрашивает Лис снова насмешливо, полностью игнорируя вторую часть фразы, и я чувствую себя отчего-то дураком.

- Лис, ты за последние несколько минут будто обмазала меня кровью, исполосовала грудную клетку и швырнула акулам.

- У тебя слишком богатая фантазия, Аарон. Оставь светлого в покое, он живет и думает как может.

- Видишь, я как раз и хочу сделать так, чтобы в следующий раз у него получилось лучше, - я вполне искренен в своих желаниях. Было бы действительно неплохо, если бы Ковалевский поумнел, ну или хотя бы приблизился к той черте, которая отделяет придурков от нормальных иных.

Я опускаю голову и отворачиваюсь.

Пора валить отсюда, если Эли ушла, Дашка дома одна. И ей явно не стоит оставаться одной.

- Ты знаешь, что он все еще не перегорел, Эли? – продолжаю, вышагивая по тротуару, почти не замечая, в какую именно сторону двигаюсь. Однохерственно, в общем-то, когда умеешь мерцать.

- Догадываюсь. Но… - она замолкает на миг, а потом снова продолжает, - как ты сам только что сказал, ему нужно перегореть. Не дразни Ковалевского, он быстрее остынет.

- Считаешь? Ты для него как конфетка в витрине закрытого магазина сладостей.

- Может, - звучит безразлично. - Вот только у него в кармане лежит та, ради которой не надо рисковать: вламываться в магазин, разбираться с хозяином, если поймают, даже платить не надо, - и после паузы, прежде, чем я успеваю отреагировать: - Фу, Зарецкий, какая пошлятина! – хохочет громко.

- Зато правда, - усмехаюсь.

- Правда не может быть пошлой, какой угодно, чаще все-таки болезненной, но не пошлой, Аарон.

- М-м-м, тебя тянет на философию, Эли?

- Меня тянет курить, - фыркает она. – И мне надо идти.

- Ты позвонишь? – не хочу ее отпускать, трубку класть не хочу, ушедшее было мерзкое чувство снова вернулось куда-то на задворки, просочилось под корку.

- Не знаю, - отвечает Лис честно. – Возможно.

- Уже что-то, да? – спрашиваю едва слышно.

- Да, - соглашается легко и отключается, а я еще какое-то время держу пустой без ее голоса пластик у уха.

Что ж так тащит-то?

Трясу башкой, чтобы прочистить мозги, и наконец-то осмысленно осматриваюсь. Слева торцом такой же дом, как и у Куклы, и проезжая часть, чуть дальше по моей стороне какой-то продуктовый, чья парковка забита тачками, еще правее и вглубь – мусорные баки и черный вход, возле которого разгружается машина, мне виден только нос.

Ну и отлично.

Я мерцаю максимально быстро, пока никого нет, стараясь не привлекать лишнего внимания, открываю глаза на крыльце собственного дома и вхожу внутрь.

Лебедева сидит на диване вместе с котом, что-то ему втолковывает.

- Эли ушла, Аарон, - говорит она мне не глядя, стоит появится. И почти без пауз, но уже другим тоном, тоном из серии «какой-же-ты-идиот», добавляет: - Что ты натворил?

- Я знаю. И я ничего не делал, - развожу руками, стараясь удержать в правой стопку бумаг.

Взгляд Лебедевой, брошенный на меня, мог бы убить презрением.

- Это ты так думаешь. Но раз ты знаешь, Лис, наверное, все-таки тебе позвонила. Она обещала.

- Звонила, - киваю осторожно, не до конца понимая, что происходит. Ощущение такое, словно я попал в эпицентр заговора массонов.

- Ну и хорошо, - расслабляется тут же мелкая, что меня напрягает еще больше. – Обедать будешь?

Я всматриваюсь в карие кристально честные глаза и заторможено мотаю головой, все еще стараясь разобраться в происходящем. Когда Эли успела очаровать мелкую? Что тут вообще происходит и почему я не в курсе?

- Нет. Пойдешь со мной в «Безнадегу»? – спрашиваю, бросив тщетные попытки докопаться до истины. Лебедева – тот еще партизан, никогда не понимал, как у нее мозги работают. Ну, то есть понятно, да? Я не понимаю, как у семнадцатилетней сопли работают мозги… Браво мне…

- Ты тащишь меня в бар? В свой бар? – подскакивает она мячом с дивана, вмиг оказывается рядом, почти светится, подрагивает от нетерпения.

- Ага, - улыбаюсь. Не могу не улыбнуться. – Пойдем?

- А кот? - машет она рукой на диван.

- А он пока отдохнет от внимания, - усмехаюсь, прижимая мелкую к себе и снова мерцаю, гадая, как изменится «Безнадега» с появлением в ней Дашки.

Бар реагирует не так, как я того ожидаю: не смягчает углов, не прячет стыдливо трещины и скрипящие половицы, не кутается в тишину, он, наоборот, будто выставляет каждую свою часть напоказ. Это странно, но не настолько, чтобы я слишком долго концентрировался на происходящем.

Лебедеву немного качает в первые мгновения после перехода. Она несколько раз открывает и закрывает глаза, чуть встряхивает волосами и с любопытством оглядывается. Вертит головой по сторонам, скользит рукой по обивке кресла в моем кабинете, рассматривает хлам на полках, похожа на сыча.

Тишина затягивается, но я не тороплюсь ее нарушать, давая мелкой время, которое необходимо. Я уверен, что, даже несмотря на блоки, Лебедева чувствует «Безнадегу», в конце концов даже полностью нулевые люди чувствуют «Безнадегу», поэтому и не суются сюда.

Мелкая еще раз пробегает взглядом по полкам, на этот раз медленнее, задумчиво, а потом останавливается на мне:

- Так зачем ты меня сюда привел? – щурится с подозрением, оставляя в покое шар-оракул на столе, который поглаживала самыми кончиками тонких бледных пальцев. Дашка не красавица, но… магнитит. Надо будет как-нибудь поговорить с ней о пестиках и тычинках, ну и прочем…

Я тяну губы в улыбке…

Дашка… такая Дашка.

…и вместо ответа снимаю трубку внутреннего телефона. Мы долго вчера говорили с Лебедевой на тему ее… знакомства с «сестрами», и сегодня с утра мне удалось сделать несколько звонков. Уверен, северная успела выпить все кофе в баре и протереть дыру тощей задницей в кресле.

- Босс?

- Скажи, чтобы поднималась, - бросаю, наблюдая, как разглаживаются морщины на высоком Дашкином лбу.

- Почему сегодня? – спрашивает мелкая.

- А почему нет? – пожимаю плечами. – Если не хочешь, я отошлю ведьму назад, - добавляю, роняя тело в кресло. «Безнадега» вздыхает сквозняком по ногам, чувствует еще не отпустившее меня напряжение. Отсутствие Лис не нравится не только мне.

- Не хочу, - осторожно качает Дашка головой, отходя к дивану. – Ты будешь тут?

- Да.

- Все время?

- Да.

- Не доверяешь ей? – вздергивает вверх тонкую бровь, скрещивает руки на груди.

- Не больше, чем всем остальным. Она – ведьма, Дашка, темная, и, поверь, в ней нет ни капли альтруизма, только здоровый расчет. Это не значит, что ты не сможешь на нее положиться в будущем, но это значит, что при любом раскладе ты должна быть сильнее и умнее. Заставишь ее себя уважать, и сможешь вертеть ей, как угодно.

- Как ты с этим живешь, Аарон? – качает Лебедева головой. – Со всем этим дерьмом, которое тебя окружает, со всеми этими иными, в этом месте? Я даже сейчас чувствую… - она не договаривает, просто взмахивает рукой. – Они ведь тянут из тебя силы, Аарон? Они запускают в тебя когти и клыки. Их боль, страхи, сумасшествие. Зачем…

А на лестнице я уже слышу шаги. Одни тяжелые и одни легкие: Вэл сам ведет ведьму.

- «Безнадегу» надо кормить, - чуть кривлю уголки губ, открывая ноут. Надеюсь, Гад успел скинуть мне материалы по делу Озеровой. Взгляд Дашки сверлит во мне дыру.

- Она будет жрать то, что ты ей дашь, Аарон, - говорит Лебедева отстраненно. – Это место будет защищать и прятать тех, на кого ты укажешь.

- Да, все так, - киваю рассеянно. Звук шагов на лестнице все четче, все ближе скрип ступенек.

- Знаешь… - Лебедева тянет это долбанное «знаешь» с такой интонацией, что я невольно поднимаю на нее взгляд, - мне казалось, что Ад… тот, в котором ты проторчал не одну сотню лет, создан, чтобы наказывать.

- К чему ты клонишь? – хмурюсь.

- Но ты выбрался, - чуть улыбается мелкая. – Тебе позволили его покинуть.

- Я не спрашивал, - огрызаюсь, сжимая руки в кулаки.

Но Дашка как будто не слышит моего рыка, улыбка на ее губах становится мягкой и понимающей, так медсестры улыбаются детишкам прежде, чем всадить в задницу иглу.

- Как считаешь, для чего ты вообще пал? Думаешь, что Ему просто было по кайфу тебя мучить?

- Дашка… - тяну предупреждающе, мне не нравятся ее слова. Они причиняют… боль, боль тащит за собой на привязи злость. Собака, которую пинают, рычит и кусается.

Лебедева снова меня игнорирует.

- Полагаешь, если бы Он был против, у тебя бы получилось подняться?

- Полагаю, что Ему насрать, я – непослушный ребенок, плохой мальчик, который получает угли вместо подарков на Рождество. Разочарование, настолько сильное, что…

- За непослушных, плохих детей всегда тревожатся больше всего, Аарон, - еще шире улыбается мелкая, - даже я это знаю. Им уделяют внимания больше, чем остальным.

- Ты принимаешь…

- Я просто к тому, - пожимает она плечами, закидывая ногу на ногу, - что, возможно, тебе пора выбросить розги, Аарон.

От продолжения, от необходимости давать ответ, которого я не знаю, меня спасает короткий стук в дверь. Вэл не ждет разрешения войти. Пропускает вперед ведьму, застывает на пороге с немым вопросом в глазах.

- Ты ела, Даш?

- Я не голодна, - бросает она рассеянно, так же рассеянно кивает бармену, рассматривает его с любопытством, потом переводит такой же изучающий взляд на свою наставницу. – Привет.

- Привет, - немного сухо здоровается Тира, косясь на меня.

- Ничего не надо пока, - отпускаю я бармена, а когда дверь за ним закрывается, обращаю внимание на северную. От ведьмы веет напряжением. – Дашка знает, зачем ты здесь, можешь считать, что меня здесь нет.

- Как же, - бормочет северная, но тут же встряхивается и улыбается Лебедевой, садясь напротив нее. – Я - Тира, рада с тобой познакомиться.

Ведьма говорит что-то еще, но я уже не концентрируюсь на ее словах, пропускаю их сквозь себя, сосредотачиваясь на экране ноута.

Гад все-таки прислал материалы, и их много. Не просто несколько папок, не просто несколько сухих отчетов. Волков вытащил все, что смог, даже записи допросов в отдельном файле. За что всегда уважал главу Контроля – за дотошность и аккуратность. Жаль, что дело Озеровой все-таки попало не к нему. И я щелкаю по первой папке.

А через два часа я понимаю, что, чем больше читаю и просматриваю, тем больше вопросов у меня возникает. Не только по делу, но и к Ковалевскому. Даже если делать скидку на его неопытность. Везде косяки: свидетели, допросы которых ограничивались пятью минутами, записи с камер, которые толком и не просматривались, полностью просранные первые часы после исчезновения Алины, вишенка на торте – заваленная экспертиза. Ковалевский и команда мечты, прикатившая с ним в парк, занимались чем угодно, только не тем, чем надо. Судя по документам, охрана парка и та сработала оперативнее.

Улики, собранные возле долбанной палатки с хот-догами, почти все оказались запоротыми, к делу не смогли приобщить ни бычки, ни банки из-под газировки, ни чеки. Следы, которые мог оставить придурок, укравший дочь Игоря, были затоптаны идиотами-силовиками и служащими парка. Тетку из палатки толком вообще не допрашивали, впрочем, как и ее напарницу, а ведь последняя курила с завидной регулярностью: ее окурки валялись на земле, ее окурки изгваздали и заляпали на следующий день криворукие сержанты. Она могла что-то видеть, слышать, пусть не в момент похищения Алины, но до этого, могла что-то заметить.

Дальше больше, проверка остаточного фона, любого фона проводилась по непонятным причинам тоже только на следующий день, в воскресенье, когда народу в парке было в два раза больше. Конечно, она ничего не выявила. Ничего не дали и обыск в квартире Игоря, и слежка за самим Игорем; разговор с психологом, работавшим с Алиной, уместился на одной странице, примерно такими же длинными были и расшифровки разговоров с друзьями Алины.

Чуть больше порадовали допросы людей из очереди, но и там… Ковалевский, как, сука, сраный первоклассник, задавал вопросы строго по учебнику: криво, косо, тупо.

Кто додумался поставить его на это дело?

Я понимаю… в Совете кадровый голод такой силы, что все занимаются всем, но это…

Я закрываю очередной файл и откидываюсь на спинку кресла, думаю о том, что делать дальше. Для начала надо все-таки покопаться в мозгах теток из палатки, и, исходя из того, что они скажут, двигаться дальше, а пока можно заняться документами по трупам.

Но сначала…

Я тянусь к телефону и набираю Вэла, следя за ведьмами, снова слушая то, о чем говорит Тира, но не вслушиваясь. Она вещает о природе сил северных, о структуре ковена, о природных источниках, о том, почему темные – темные и бла-бла-бла. Теория – скука смертная, но для Дашки необходимая.

- Вэл, - говорю, когда слышу быстрое «да», - пришли сюда кого-нибудь с бургерами и картошкой для моих гостей. И нарой мне все, что сможешь, о пропаже иных, любых иных, - добавляю после недолгих раздумий, - в период с двухтысячных, интересует нераскрытое дерьмо, по Москве и области.

- Да, босс, - ничему не удивляясь вполне бодро отвечает бармен. - Буду скидывать по мере. С едой пришлю Юлю.

- Отлично, спасибо. Разрешаю подключить того, кого сочтешь нужным.

- Да, босс, - в голосе Вэла слышны довольные нотки.

Я кладу трубку и вставляю в ноут флэшку с материалами по трупам. Ночь мне предстоит долгая.

Начинаю с тел ведьм. В конце концов, это они были целью, это у них забрали органы: глаза, сердце, печень. И странно, но, несмотря на бесцеремонность, на общую небрежность, на лужи крови, разодранные ткани и мышцы, обрывки вен и обломки костей, сами органы изъяты аккуратно. Вряд ли бы они, конечно, сгодились для пересадки, но, скорее всего, их целостность не нарушена.

И если с печенью и сердцем все вполне понятно – немного сноровки, знаний анатомии и, очевидно, практики – то глаза вызывают вопросы. Способ их изъятия вызывает вопросы.

Он расколол девчонке череп, пробил теменную кость, снял ее, вытащил часть мозга и добрался до глаз. Достал предельно аккуратно. Гребаный педант. Такое чувство, что вообще никуда не торопился.

Ну хоть фотограф у Совета старательный. Цветные картинки, подшитые к файлу с информацией по трупу ребенка, радуют глаз деталями и подробностями чужого пиршества.

Ткани и органы, скорее всего побывавшие в непосредственном контакте с уродом, почернели и сгнили, куски и пятна разложившейся рыхлой плоти как следы проказы на коже, и личинки гребаных мух повсюду: на земле, одежде, в волосах и на обнаженных участках кожи, на том, что осталось от лица. Ребенок почему-то в одном ботинке.

И да, девчонка была жива, по крайней мере какое-то время. Все они были живы. Лесовой досталось больше всех и до, и после смерти, как будто он стравливал злость, как будто никак не мог унять ее. Тело искромсано и истерзано, почти ничего целого, крови так много, что она блестит черным глянцем.

Я бы предположил, что урод просто псих, но для психа в действиях этого слишком много рационального и слишком мало того, за что можно было бы зацепиться. Мухи и непонятное дерьмо вместо душ – так себе зацепка.

Да и информации по трупам в целом не то чтобы много: анализы, те, которые успели взять, не готовы, выводы трупорезов исключительно предварительные, дрянь, оставшаяся на месте душ, не определена, классификации, как привык совет «на глаз», не поддается.

Я еще раз бегло просматриваю отчеты, вчитываюсь в сухие строчки и хмурюсь. Потому что… пусть органы он вытаскивал выборочно, конкретные у конкретных иных, но… души забрал у всех, и у якобы побочной Карины. Почему?

Что-то скребется из-за этого, зудит на подкорке, призрачный силуэт догадки, которую никак не удается сформулировать.

У него нет ни души, ни плоти. И плоть, очевидно, нужна, чтобы закрепиться здесь, вот только…

Сраный доктор Франкенштейн.

…не сходится ни черта. Как он вообще в таком случае умудряется проявляться, откуда берет силы, чтобы делать то, что делает, как выбирает тех, кого убьет? Почему собиратели и ведьмы, почему именно эти органы, а не другие?

Охота Каина и список Элисте…

Я напрягаю заржавевшую память, пробую вспомнить все, что знаю об охоте Каина, о псах и о всадниках. Последних всех уничтожили, это совершенно точно, псов… уж как получилось. Первую сотню пустили на шашлык, тут без вариантов, Эли, по факту, - второе поколение. Но вот что случилось с ведущей тварью... Не уверен, что даже Сэм в курсе. В конце концов, к моменту уничтожения своры собака должна была обладать чудовищной силой. Но тогда… что с ней стало? И имеет ли это хоть какое-то значение?

Я лезу в архивы, сохранившиеся у меня со времен работы на Совет, бегло просматриваю папки, снова хмурюсь и тру уставшие глаза. Ничего, что оказалось бы полезным, что хотя бы натолкнуло на мысль, помогло сориентироваться. Кажется, что все связано, инстинкты орут о том, что все связано, но как именно понять не удается, не получается нащупать ту единственную нить, которая поможет расплести этот узор из узлов и перекрестий.

Чего же мне не хватает?

Я тянусь к кофе, бросая короткий взгляд на ведьм, делаю глоток. Тира все еще здесь, и Дашка все еще ее слушает, перед ними на столике пустые тарелки и кости, в руках у каждой кружки, появление Юли я, очевидно, пропустил.

Взгляд, брошенный на расклад на костях, заставляет скривиться: о ком еще могла спросить Лебедева руны? Конечно, о родителях, и Тира, судя по ее интонациям и мечущемуся взгляду, из кожи вон лезет, чтобы сгладить углы.

- Давай без этого, - трет Дашка лоб, вздыхая и склоняясь ниже к столу. – Поверь, я вряд ли услышу что-то новое для себя. Но мне надо знать, а не догадываться, понимаешь?

Тира колеблется, смотрит на меня почти с отчаяньем, не потому что ей не плевать на Лебедевых-старших, а потому что она ссыт. Боится, что это занятие станет первым и последним, что неосторожное гадание разрушит то, что еще толком не успело даже зародиться.

Вот только я ей задачу облегчать не собираюсь.

- Ну что же ты, «достаточно сильная северная ведьма», - тяну, понимая, что ничего не могу поделать с собственной перекошенной рожей и интонацией, хотя явно стоило бы, - трусишь? Ставишь собственную верховную ниже себя? Считаешь ее слабой?

Ведьма дергается, как от пощечины, и после секундного замешательство скрипит зубами, стискивает челюсти так, что я вижу желваки. Дашка закатывает показательно глаза.

- Не обращай на него внимания, - машет Лебедева тонкой рукой, - он сегодня не в духе, проблемы личного характера.

Еще секунда зависания северной и…

И мне кажется, что я слышу, как в следующий миг челюсть Тиры с глухим стуком падает на пол. Ведьма выглядит глупо.

- Дашка, - качаю предупреждающе головой.

- Сам виноват, - улыбается засранка и отворачивается к горе-учительнице. – Говори, Тира.

Ведьма прикрывает на миг глаза, трет костяшки пальцев на левой руке, колеблется еще какое-то время, а потом все-таки сдается с непонятным судорожным вздохом.

- Шансы не велики, Даш, - качает светлой головой и кажется в этот момент действительно сочувствующей и понимающей. – Они не хотят возвращаться. Мне жаль.

Дашка произносит тихое «спасибо» и утыкается взглядом в собственные колени, а мне хочется орать матом и идти убивать. Начать можно с ищущих просветления придурков.

- Дашка, - тяну снова, сцеживая злость, как яд. – Даш, я обещал не трогать твоих родителей, но на счет их учителя, прости Господи, никаких обещаний не давал. Скажи, и я оторву ему голову.

- А смысл? – смотрит на меня Лебедева. – Убьешь его, появится другой. Они найдут себе другого. Вопрос ведь не в этом, - пожимает худыми плечами, - вопрос в том, что им важнее.

Твою ж…

Я мог бы возразить, начать спорить, но… мы с Лебедевой друг другу не врем, и сейчас мы оба понимаем, что она права. Вот только ее тихий голос выскребает мои внутренности.

- Даш, - влезает северная, беря Лебедеву за руку, - может…

- Ой, да прекратите, - вздыхает мелкая, - я узнала то, что хотела. Время у меня еще есть, даже кости говорят, что не все потеряно. Заканчивайте с этими скорбными рожами, бесите, - сверкает она раздраженно глазами, выдергивая руку из захвата северной.

- Ты тоже меня бесишь, - бросаю привычно и прячу улыбку. «Достаточно сильная ведьма» снова бестолково хлопает глазами, не понимая, что происходит. – Ты привыкнешь, - бросаю я блондинке и возвращаюсь к экрану ноута, чтобы заняться материалами по трупу Озерова.

В конце концов, если отбросить частности, именно его тело самое «свежее». Первый сорт, с пылу с жару.

Его фотки так же радуют глаз подробностями и деталями. И те, что с крыши Ховринки, и следующие, из морга. Снова все максимально подробно: крупные планы, акцент на каждой мелочи, на остатках одежды и следах.

А в целом…

В целом Озеров будто реально сгнил изнутри, будто пролежал во влажной земле не один месяц, будто умер минимум год назад. Патологоанатому придется изрядно потрудиться, чтобы собрать все части в кучу. Даже мне это удается с трудом, даже у меня вызывает чувство неуместной брезгливости.

Это… эта тварь словно портит все, к чему прикасается, как Мидас наоборот, как больной Лепрой. Вот только совершенно непонятно, чего именно оно при этом добивается. Энергию и тело можно собрать более простыми способами, более тихими, быстрыми, в конце концов.

Так что же ему нужно? Чего оно хочет? Или кого?

Мысли снова толкаются и вертятся в голове, наползают одна на другую, мешая сосредоточиться на чем-то одном. Я снова возвращаюсь к ведьмам и собирательнице, потом опять к Игорю и его истории, просматриваю фотографии, кошусь на снимки на собственном телефоне, пролистываю книги и документы из квартиры Озерова, выпадая из реальности.

Повторяю одни и те же действия снова и снова в разном порядке. Лезу в показания свидетелей по делу Алины, опять пялюсь на фотографии в надежде, что картинка сложится, что меня осенит.

Вот только, сука, не работает. Ни хрена не работает.

И я в который раз закапываюсь в куцые отчеты трупорезов, и еще раз в фотографии.

Таращусь на разводы и брызги слизи, на потеки и пятна, на все тех же личинок и на мертвых мух. Снова против воли думаю об Эли. Лис говорила, что и на изнанке она тоже видела мух, что они пытались залезть в ее пасть и нос, что пробовали…

Мысль додумать не дает Дашка, вдруг выросшая возле стола и захлопнувшая крышку ноутбука, заставив дернуться. Сознание на миг гаснет, как будто его выключили вместе с картинками на мониторе. Пробует перезагрузиться.

В башке гудит.

- Что? – с трудом фокусируюсь я на мелкой.

- Два часа, Аарон, - трет она глаза недовольно. – Я спать хочу.

Я дергаю головой, снова фокусирую взгляд сначала на Лебедевой, потом осматриваю кабинет. Северной нет и, судя по всему, уже давно, а мелкая и правда выглядит сонной.

- Прости, - каюсь и злюсь одновременно, потому что понимаю, что в какой-то момент полностью отключился от реальности, перестал даже краем сознания отмечать то, о чем говорила Дашке Тира. – Все нормально? Как…

- Ой, да не параной, - качает Лебедева головой, морща нос. – Пошли домой.

Я киваю, потому что… проще кивнуть, чем с ней спорить, продолжаю тихо жрать себя, пока поднимаюсь, пока протягиваю к Дашке руки, пока мерцаю. И пока кормлю оголодавшего кота, слушая плеск воды в душе из комнаты, которую занимает будущая верховная.

Жру себя, пока сам стою в душе.

Надо стребовать с северной клятву. Срочно. Лучше уже завтра. И с Данеш тоже.

А стоит мне засесть с ноутбуком в гостиной, как тишину сонного дома рвет на части звонок мобильника.

Доронин?

Какого…

- Да?

- Аарон… он все-таки добрался до собирателя, достал ее, - голос у Глеба не такой как обычно, он…

И меня прошивает и продирает, заставляет подорваться на ноги, по спине холодный пот, распахиваются за спиной крылья.

- Кого он достал, Доронин? – рычу я, и сердце рвет мне горло и грудную клетку.

Глеб меня как будто не слышит, бормочет что-то о кровище, раскуроченной грудной клетке, тяжело и шумно дышит в трубку.

- Ковалевский уже тут.

- Кого он достал? – цежу по слогам.

- На самом деле хорошо, что Эли с тобой. По крайней мере, за нее можно не беспокоиться, - вместо ответа бессвязно отвечает смотритель.

Вот только проблема в том, что Элисте не со мной. Она черт знает где и черт знает с кем.

- Завтра… сегодня, - поправляюсь, - с утра буду у тебя. Посмотрю на новый труп. Отдай дело Контролю, Доронин, мой тебе совет.

Я швыряю телефон на диван и концентрируюсь на Лис. Тянусь к ее сути через воздух и километры пустоты, а потом мерцаю, нащупав отголоски знакомого ада. Не будет у нее двух дней, одного вполне достаточно.

Оказываюсь я в подъезде, перед дверью в квартиру Громовой. Снова сосредотачиваюсь, но внутри ее не чувствую. Меня тянет куда-то дальше, вибрируют струны между нами. Ад Громовой непривычно сильный и тащит меня все выше и выше по лестничным пролетам. Заставляет психовать и не замечать ступенек.

Замираю я у чердачного люка, смотрю на него несколько секунд и ругаюсь сквозь зубы, вцепившись пальцами в металл лестницы. Элисте не скрывается, не прячется, ее ад и свет стелются вокруг меня, ползут по подъездным стенам, льнут к пальцам и шее. И горчат. Слишком сильно горчат, чтобы я мог оставаться спокоен. Смерть – это и полынь, и елей, вот только никогда еще я не ощущал такой мощи от Громовой. Увидеть, почувствовать ее сейчас сможет даже полный ноль.

Твою ж!

Я мерцаю, верчу башкой, пытаясь найти Лис, и дергаюсь, как от удара, когда наконец-то, спустя вечность, замечаю фигуру собирательницы. Потому что она…

Эли стоит на самом краю, на долбанном бортике крыши, перекатывается с пятки на носок, ее руки за спиной сцеплены в замок, а голова запрокинута к темному небу, треплет волосы и распахнутую рубашку ветер. Тонкая ткань домашних брюк липнет к ногам и бедрам, майка – к животу, обрисовывает каждый изгиб, узкие лопатки почти соприкасаются. И хоть я и не вижу ее лица, почему-то мне кажется, что ее глаза закрыты, а вокруг разлита ее суть. Ее видно, можно потрогать и попробовать. Лодыжки и шею сзади обдает кипятком, волоски на затылке встают дыбом, шум собственной крови в ушах на миг забивает гул долбанного ветра.

- Эли, - голос охрип, не знаю почему, слова вырываются с трудом, будто я не говорю, а ворочаю огромные камни, тоже не знаю почему, - что ты делаешь?

- Явно не то, о чем ты подумал, - отвечает она, слегка повернув ко мне голову. Все еще недостаточно, чтобы я увидел ее лицо. Короткий миг я разглядываю лишь линию острого подбородка.

- Эли, - я чертовски устал, я зол, и я совершенно не хочу играть в эти ее игры. Непонятное странное чувство, что сдавило и выкрутило в первые секунды после того, как я ее увидел на краю крыши, почти на носочках, отпустило. Я могу сделать вдох и даже могу сделать шаг, поэтому говорю это короткое «Эли» и иду к ней, - ты хочешь собрать внизу толпу зевак? Тебе не хватило падения с крыши Ховринки? Или ты…

- Зарецкий, - тихо отвечает она, - ты слишком много говоришь и слишком громко топаешь. Остановись, пожалуйста, и заткнись.

- Сразу после того, как ты…

- Т-ш-ш-ш, - перебивает меня Элистэ, все еще покачиваясь с пятки на носок, все еще со сцепленными в замок за спиной руками, все еще с поднятой к небу головой, - сегодня звездопад, Зарецкий, - объясняет коротко она. Коротко и все так же тихо, как будто это должно все объяснить.

- Я не понимаю, Лис, - качаю головой.

- Я хочу услышать, как падают звезды, Аарон. Неужели ты не хочешь услышать, как они падают?

Я вздыхаю и останавливаюсь, продолжая ничего не понимать.

- Это не звезды, это метеоры, Эли, - я все еще злюсь, и слова звучат почти грубо. - И они свистят и гудят, а теперь сле…

- Это звезды, Аарон. Это чьи-то мечты. И они кричат, когда падают. Потому что падать и разбиваться больно и страшно, - снова не дает договорить собирательница. – Они падают, потому что люди слабы, падают, потому что люди не могут их удержать, - Громова обрывает себя на полуслове и застывает на чертовом краю крыши, снова на чертовых вытянутых носочках. И то странное, мерзкое чувство опять ко мне возвращается, и я опять не могу сделать ни шага, ни вдоха. А Эли продолжает: - Я никогда не слышала, как кричат звезды. Но я знаю, что они кричат. Потому что мечта не может умирать тихо. Она умирает громко и больно и… Вот только, как и ты… Никто не слышит этого крика, потому что так же, как и ты, все думают, что это метеоры, что они просто гудят где-то там далеко, сгорая в атмосфере.

- Эли… - до меня наконец доходит. Доходит медленно, словно продираясь сквозь переваренный кисель. Ей больно. Ей гораздо больнее, чем тогда, когда она лежала на долбанном диване в моем кабинете, когда Сэм держал ее пса, а я старался вытащить из нее черную муть.

- И это неправильно, - Элисте будто меня не слышит, продолжает говорить, и каждое ее слово впивается в меня иглами и гвоздями, битым стеклом под кожу и в вены, - потому что хоть кто-то должен слышать эти крики, хоть кто-то должен знать, как больно тем, чьи мечты бьются. Кто не смог их удержать, сберечь, спрятать от чужих завистливых взглядов. Поэтому закрой, пожалуйста, рот и уйди, если не хочешь слушать. А я останусь здесь.

- Сумасшедшая, - шепчу, преодолевая последние шаги, садясь, прислоняясь спиной к выступу, на котором стоит Элисте. Я не понимаю, как ей удается балансировать на самом краю, я не понимаю, почему уверен, что она не сорвется.

- Да, - просто говорит Лис.

Я не смотрю на темное и неожиданно чистое сейчас небо, пялюсь на соседний дом, вижу отсветы фонарей здесь и дальше, людей в окнах квартир... Мысли текут вяло, кровь все еще несется по венам, но уже не так неистово.

Слишком светло. Слишком светло для того, чтобы можно было увидеть падающие звезды, огни города все портят.

Я выпускаю свой ад, щелкаю пальцами, безразлично отмечаю, что стало значительно темнее, что немного переусердствовал и обесточил всю улицу, вместо соседних домов. Просто на самом деле…

Срать я хотел на это, срать я хотел на метеоритный дождь, срать я вообще на все хотел, меня беспокоит Лис.

Лис, которая все еще покачивается с пятки на носок на самом краю крыши, заложив руки за спину, Лис, которая всматривается в темноту, Лис, которая молчит и которой больно. Так больно, что она не может контролировать свой ад и свой свет. Полынь и елей.

Я не знаю, сколько проходит времени. Метеоры действительно падают, и теперь их даже видно, я все еще сижу у ног Элисте, все еще жду, все еще ощущается вокруг суть Громовой, и она все еще горчит. Это длится какое-то бесконечное количество минут, может часов, может дней. Узкие росчерки белого на черном полотне, шум уже холодного ветра, звуки города, застывшая на краю собирательница, все еще покачивающаяся, будто танцующая, но при этом странно застывшая.

И когда я уже собираюсь подниматься, думаю о том, чтобы утащить ее отсюда, даже если она будет сопротивляться, Лис вдруг сама спрыгивает на крышу, замирая рядом со мной.

- Почему ты здесь? – ее голос звучит отстраненно и ровно, Эли смотрит так же, как и я, на соседний дом.

- Кого-то из собирателей убили, - отвечаю, только сейчас понимая, что меня наконец-то отпустило. Расслабляются напряженные руки и плечи, я вытягиваю ноги и упираюсь затылком в бетон, закрывая глаза. – Сегодня ты пойдешь со мной и больше не уйдешь.

- Я все-таки попалась, - говорит Лис непонятное, заставляя меня открыть глаза и всмотреться в ее лицо. Слова, их смысл не то чтобы вселяет оптимизм.

- Я не понимаю, Эли, - признаюсь, разводя руками. – Я ничего не понимаю. Что происходит? Почему ты ушла?

Она отталкивается от ограждения, встает надо мной, склоняясь, отчего неровные пряди падают на скулы, делая черты острее, всматривается. Рассматривает с какой-то странной дотошностью и вниманием, недоверчиво.

- Я понимаю, почему не помнила, но не понимаю, почему не помнишь ты, Аарон, - вздыхает Лис, выпрямляясь.

- Не помню чего?

- Того, как я умерла, - пожимает она плечами, и жест выходит нервным и дерганым.

А у меня снова гул и шум ревущей воды в голове, сдавливает виски и затылок, тошнота подкатывает к горлу.

Она отворачивает голову, то ли стараясь скрыть выражение своего лица, то ли не в силах смотреть на меня.

- Я вспомнила, как умерла, Аарон. И мне действительно нужно было уйти, чтобы принять эти воспоминания. Хоть что-то полезное от встречи с этой тварью.

- При чем здесь… оно? – чем больше она говорит, тем больше у меня вопросов, тем меньше мне хочется… слушать. Чую какое-то дерьмо. Очередное дерьмо размером с футбольное поле.

- Оно что-то сделало, что-то сдвинуло во мне, подтолкнуло пса, и я все вспомнила. Сэм пытался мне объяснить, как это работает, но я не особенно вникала. Знаешь, я думала, что схожу с ума.

- Почему?

- Потому что слышала голос. Голос, который говорил, что я его, что мне не убежать, что бесполезно прятаться, бороться, сопротивляться. Когда такое звучит в твоей башке, - она стучит указательным пальцем по виску, морщится, - невольно начинаешь думать о том, что поехал окончательно. Тем более когда давно пора, - добавляет безразлично. – С тобой все по-другому. Ты помнишь, но помнишь не то.

- Почему я должен помнить момент твоей смерти?

- Потому что я тот травник, Зарецкий. Потому что меня ты уговаривал покаяться и отречься. Ко мне ты приходил неделями и месяцами, когда еще был Десницей. Потому что Твой Бог меня простил! – последние слова Эли выплевывает мне в лицо.

А в моей башке так пусто, что аж звенит. Я слышу слова, но не понимаю их значения, они… нереальные, не могут пробиться к сознанию. Как история, которую рассказывает знакомый знакомого. Ты допускаешь, что рассказанное могло происходить, но пропустить через себя не можешь, потому что все услышанное не соотносится с твоей реальностью.

- Простил? – единственное, что я могу выдавить.

- Ты не помнишь, - качает она головой. – Ничего не помнишь.

- Эли?

- За мной пришли… Они пришли за мной, потому что ты привел их в мой дом, Аарон. И я не понимаю, правда не понимаю, - разводит руками. – За что? Что я тебе сделала, что сделала Ему? За что надо было меня прощать? За то, что собирала в лесу дикий мед? За то, что не смогла вылечить того бродягу? Или за то, что продавала травы на площади?

- Лис…

Она отворачивается, обхватывает себя руками, дрожит, голос звучит глухо, тихо.

- Они обвинили меня в колдовстве, они держали меня две недели в каменном мешке, обрили, клеймили, требовали покаяться. Кто-то видел нас в ночь Самайна у реки, кто-то видел, как ты мерцал, тебя приняли за Сатану, Зарецкий. Меня за ведьму, отдавшуюся зверю. Меня сожгли на костре, Аарон. Через огонь Он даровал мне гребаное прощение! – Эли вздрагивает от своего же приглушенного рыка, и ее ад вспарывает бетон крыши, как будто это песок.

Я не понимаю, как оказываюсь на ногах возле Громовой. Обнимаю ее, притягиваю к себе, шепчу на ухо.

- Я правда не помню тебя, Лис. Я помню только травника, мужчину. Я помню, как смотрел на его костер, я помню, как он горел перед ратушей, перед толпой… Я…

- Знаю… Уже знаю, - вздыхает она, и волна дрожи бежит по замершему в моих руках телу. – Думаю, что ты помнишь не так, по Его воле, думаю, что, наверное, это правильно.

- Элисте…

- Меня звали Кемина, Аарон. И в первый раз ты пришел ко мне, когда я была у той гребаной реки. Ты ненавидел меня, Аарон. Ты ненавидел сам факт моего существования… И хотел. Возможно, сам не понимал. И я не понимала, - она съеживается, сутулится, крепче обхватывает себя руками, втягивает голову в плечи. - Ты был красивым, упрямым и умным, ты был непонятным. И таким убежденным в своих словах, так яростно отстаивал свою веру. Ты спорил со мной до хрипоты.

- Я не ненавидел, я не понимал, почему… - я закрываю глаза, сглатываю, тормошу собственную память, очевидно, неправильную, но… - я пытался понять, почему Он направил меня к тебе, я хотел разобраться, я был зол… Он… Ты будила во мне все самое темное и страшное, все самое отвратительное, все то, с чем я должен был бороться, ты вытащила это из меня.

- Ты говорил, что я все равно приду к тебе, ты знал, чем все закончится, говорил, что я буду твоей, что у меня не получится от тебя сбежать. И, знаешь, ведь действительно не получилось, - Лис усмехается невесело, передергивает плечами.

- Что?

- Ты пришел ко мне однажды совсем другим. Пришел, как приходил до этого, Аарон. Все у той же реки, вот только… в тот раз ты не говорил о прощении, о Нем, о том, что я должна отречься. И злости в тебе не было. С этого все началось… А в ночь Самайна первый шаг сделала я. Сама поцеловала, сама…

- Тебя забрали….

- Через два дня, Зарецкий. Потом сожгли. И теперь я помню, как лизали тело языки пламени. Кусали за лодыжки, бедра, живот и руки. Я помню, как плавилась моя кожа, как ломало кости, как все натягивалось и рвалось. Я не уверена, от чего умерла: из-за боли, из-за того что задохнулась, или потому что сердце не выдержало. Но я уверена, что … Уверена, что этот костер… Он… прощал меня за любовь к тебе. Поэтому нас кто-то увидел, поэтому за мной пришли, поэтому я оказалась там, да? Скажи мне, Аарон, за любовь к тебе?

- Я не знаю, Эли… Как не знал тогда, я не знаю и сейчас.

- Думаю, что не знаешь, - вздыхает она.

- Ты ушла… потому что боишься меня? – слова выходят хриплым лаем. Я стискиваю Лис, прижимаю к себе крепче, ощущая, как каменеет каждая мышца в теле.

- Ты иногда несешь полный бред, Зарецкий, - фыркает Громова, накрывая руки, сцепленные в замок на ее талии, своими. – И снова меня с кем-то путаешь. Тебе, что, всю твою долгую и унылую жизнь попадались одни истерички?

- Громова… - я встряхиваю ее немного, трусь щекой о ее. – Почему ты свалила?

- А ты подумай, что творилось у меня в голове, Зарецкий. Я знаю себя как Элисте, как собирателя, как… себя… И в один миг, по щелчку пальцев, просто потому, что собака стала сильнее, все меняется. Реальность, та, которую я знала, та, к которой я привыкла, осыпалась осколками к ногам. Я… К тому же… воспоминания вернулись не все… По крайней мере, не сразу. Клочками и обрывками, как разорванная фотография. Я боялась, что сорвусь в истерику, я боялась, что могу навредить Дашке. Ты же чувствуешь? – скорее утверждает, чем спрашивает.

- Да. Тебя… ты везде здесь.

- Было хуже, - вздыхает Лис. – Из-за вмешательства Сэма пес теперь очень сильный, было в тысячу раз хуже. Я могла сорвать Дашкины блоки. Ну и… я хотела понять, почему вспомнила именно сейчас, и хотела вспомнить все.

- Поняла?

- Попыталась. Сэм сказал, что все из-за тебя.

И в голове тут же всплывают слова падшего: «не давай ей вспомнить». Самаэль пытался предупредить, Самаэль полагал…

- Сэм считал, - не дает додумать мысль Лис, - возможно, все еще так считает, что я сбегу от тебя на край света, и ты все-таки уничтожишь мир.

- Он – трепло, - рычу, чувствуя, как немного отпускает голову, как слабее становится давление. – О чем еще он растрепал?

- О реках крови, трупах и твоей ярости, Аарон. Теперь, по крайней мере, я понимаю, почему меня швырнуло в тебя, почему меня ломает, откуда весь этот… - она взмахивает неопределенно рукой, - все то, что между нами. Почему оно… такое…

- Если ты сейчас скажешь, что это неотработанный гештальт, я тебя придушу, - качаю головой.

- Катись в ад, Зарецкий, - фыркает Лис. – Меня весь день таскало по битому стеклу…

Я разворачиваю Элисте лицом к себе, а она не прекращает тараторить.

- …не для того, чтобы ты сейчас…

- Я дурак, я понял, - соглашаюсь, прерывая Громову. На самом деле, мне все равно, почему и из-за чего. Я все еще не до конца понимаю, принимаю то, о чем она говорит. Возможно, я приму потом, скорее всего, ярость проснется снова, возможно, я буду жрать себя не один день. Но сейчас мне по хер.

Мне настолько удивительно по хер, что почти не верится. А еще страшно. Странный иррациональный страх, завязанный на долбанном «бы». Лис могла бы уйти, Лис, действительно, как тысячи миллионы других могла бы бояться меня, винить, ненавидеть, проклинать. Но она тут, в моих руках, все еще со мной.

И между нами явно что-то большее, чем просто воспоминания, прошлые жизни и время.

Я целую ее.

Вжимаю в себя и целую, отмечаю краем сознания, что за спиной раскрываются крылья, понимаю, что нам лучше бы убраться с крыши, но…

Сегодня я мог все просрать. Снова, если то, о чем она говорит, правда. Но не просрал, потому что Лис – это Лис, моя девочка из Изумрудного города. Поэтому…

Пошло оно все к черту.