Бар "Безнадега"

Глава 22

Аарон Зарецкий

Состояние и настроение Лис меня тревожит и нервирует гораздо больше, чем можно было бы ожидать. Мне не нравится беспокойный ад внутри нее, синяки под глазами и слишком бледное лицо, не нравится тихий голос и сквозящее в нем смирение. Мне хочется встряхнуть собирательницу и заставить говорить, но я боюсь ее сломать, поэтому не делаю ни того, ни другого. Молчу о том, что знаю, где искать марионетку, молчу, о ее личности и давлю в себе чувство беспомощности, родившееся в невозможности помочь Элисте.

Если уж на то пошло, я вообще не собираюсь никому говорить о Кукле. Потому что Кукла - мой гребаный косяк. Это я не заметил Ховринку в ее снах, это я не стал копать глубже, хотя мог, это я все просрал. Теперь надо исправлять. Дьявол тоже иногда ошибается.

Я обнимаю дрожащую Лис, целую в висок и зарываюсь носом во все еще влажные волосы у шеи. Хочется надеяться, что новый день и спокойная ночь помогут ей хоть немного. Под ее тихое дыхание думаю о том, что пора убить тварь, пора сделать так, чтобы она больше не лезла ни к Эли, ни к Дашке, не мешала им жить и быть, не вытаскивала на свет, как из могилы, старые никчемные воспоминания и пороки.

Это желание так сильно, что я почти силой заставляю себя не дергаться, а попытаться уснуть, потому что Литвин прав: нам всем сейчас нужен отдых. Валить суку будет проще, если башка будет соображать как надо, а не вариться в тягучем киселе усталости.

Я притягиваю Элисте еще ближе к себе и закрываю глаза.

И мне снится прошлое: юная знахарка с волосами цвета горького шоколада, тонкие запястья, почти черные глаза, цыганский платок на узких плечах и немного грустная улыбка на коралловых губах. Она смотрит так, будто знает обо мне все. Даже то, чего я не знаю сам. Она говорит так, будто сама удивляется своим словам, но верит им бесконечно. Она задает вопросы, вскрывает старые нарывы и тревожит что-то глубоко внутри. Ее голос, чистый и звонкий, в ночной тишине, или под светом весеннего солнца, или в прохладе вечерних сумерек. Теперь я очень хорошо вижу ее лицо, теперь я понимаю, что не мужчина, а женщина горела на том проклятом костре, перед толпой, алчущей крови.

Это Элисте.

Она совершенно не похожа на себя сейчас: ниже ростом, плотнее, ярче, дышит жизнью и странным светом. Не тем светом, к которому я привык. Ее свет не режет глаза, не продирает легкие, не вонзается иглами в голову. Он мягкий, тонкий, с запахом пряных трав и росы на полевых цветах. Он ярче и насыщеннее, когда она волнуется или радуется, тоньше и призрачнее, когда грустит. И в этом свете лишь капля ада, такая маленькая, что ее почти невозможно заметить, если не искать: это старые боль, злость и обида, родившиеся в утрате.

И эта капля тоже прекрасна, ведь она – часть травницы.

Мой сон странный, прерывистый и бессвязный: прикосновения, жесты, слова обрывками и взгляды, полные невысказанных сомнений, обещаний, желаний. Яркий рисунок цыганского платка на плечах, шелест листвы, сумрак ночи и отблески пламени в пасмурном небе. Застывшая, пойманная в сети моей ярости и боли молния.

Я любил ту Элисте. Я дышал ею и нашими встречами. Я хотел ее. Стремился, желал, верил. И я помнил ощущение… потери. Безнадега, что накрыла, обрушилась и вырвала из меня последний кусок того светлого, что еще оставалось… Чужие руки выдрали фунт мяса.

«И мясо можешь вырезать из груди;

Так повелел закон, так суд решил.»

И этот последний фунт плоти остался гнить у того самого кострища, на котором она сгорела, в угоду чужой воле и страхам.

Страх – крыса, зараженная бешенством невежества. Он кусает исподтишка и прячется в норе, ждет, когда укушенный все сделает сам, вылазит наружу глубокой ночью, в полной темноте и тишине, чтобы кормиться с пола крошками слухов.

Кто-то видел, кто-то слышал…

«Лис танцевала под луной, молодая знахарка купалась обнаженной в горном ручье, и на ее теле были видны следы лап дьявола, а в соседнем городе умер младенец, пропал в лесу ребенок, заболела скотина, на прошлой неделе был плохой улов».

И толпа забрала ее у меня.

К сожалению, люди ошибаются чаще, чем Люцифер, и, что странно, их ошибки обходятся дороже.

Колючий страх заставляет меня открыть глаза и задохнуться, потому что кажется, что Эли снова нет. Короткий миг между сном и реальностью, когда стираются грани.

Но я чувствую ее рядом, по-прежнему в моих руках: теплую, живую, уже другую, но все равно мою, и целую спящую, вдыхаю запах, прижимаю крепче.

За окном предрассветные сумерки, в доме тишина, и мое сердце замедляет свой бег. Все хорошо, Лис тут. Я слушаю ее дыхание еще какое-то время, смакую ее присутствие, а потом все-таки поднимаюсь с кровати, стараясь не разбудить, выскальзываю в коридор.

Мой свет теперь снова со мной. Свет, вкус, запах и я снова готов убивать за них. Кого-то жизнь ничему не учит, да, Отец?

Я захожу в комнату к Данеш и Мизуки, бужу, говорю, что жду их внизу, и спускаюсь в гостиную. Мне надо знать, что делал ковен с Алиной в деталях. Возможно, это поможет.

Взгляд натыкается на бомжа на подоконнике. Он смотрит своими огромными глазищами, дергает ушами, перебирает лапами.

«Мя-я-я-я», - тянет черномазое чудовище.

Вот она, другая сторона Лис, в этом коте, в потрепанном комке шерсти, успевшем немного отъесться и совершенно точно освоившемся в новой сытой жизни. Чудовище все еще страшно, как смертный грех, все еще кажется вываленным в грязи, все еще мелкое и стремное. Но уже без соплей и настороженного, полного недоверия взгляда.

- Жрать не дам. Дашка тебя покормит, - качаю головой и провожу между ушами монстра.

У той Лис тоже был кот, тоже дворовый, настоящий бандит. Он ловил крыс и мышей, гулял гордо и деловито по маленькому двору и чувствовал себя настоящим хозяином жизни.

Теперь я помню.

И кривлюсь, потому что в этих воспоминаниях на удивление боли столько же, сколько всего остального, и они на удивление не утратили своей силы и власти надо мной.

Бомж мурчит, подставляя вытянутую треугольную башку под пальцы, выгибая спину.

- Ты тоже перерождение, Вискарь?

«Мя», - говорит кот очень лаконично, жмурится и щурится от моих прикосновений. И я смеюсь, хочется хохотать в голос, на самом деле, но приходится сдерживаться, чтобы не перебудить весь дом. День обещает быть… интересным.

- О чем ты хотел поговорить? – раздается сухой голос Данеш за спиной.

Я провожу еще несколько раз по башке кота – у него на удивление жесткая шерсть – и поворачиваюсь к ведьме, все еще улыбаясь. Она в кресле, за ее спиной Мизуки, со своей черной гадюкой или что оно там такое, обе зябко передергивают плечами, почти синхронно. Удивительное единодушие.

- Расскажи, что именно вы делали с Алиной. Мне нужны детали, все подробности ритуала и слова заговора, если он был.

- Зачем тебе? – щурится казашка, тут же насторожившись и подобравшись. Сейчас в ней больше от торговки на рынке, чем от верховной.

- Данеш, - качаю головой, и восточная недовольно поджимает губы.

- Ты не меняешься, падший, не становишься умнее.

- Эталон неизменен, ведьма, - пожимаю плечами. – Говори.

- Мизуки, - поворачивает голову казашка вбок, - расскажи ему, - и откидывается на спинку, прикрывая глаза. Когда-то давно Данеш поражала силой и яростью, теперь поражает холодностью и рассудительностью – очевидно, годы берут свое.

Японка кивает, касается рассеянно черной чешуи твари на плече и начинает говорить, стараясь не смотреть на меня. Мизуки меня боится, боится моего дома, «Безнадеги», Элисте. Что заставляет меня на миг задуматься о том, стоит ли оставлять ее так близко к Лебедевой.

- Я ставила печати омодзи, - возвращает меня в реальность голос Мизуки, - они пили ад Алины, и на какое-то время этого хватало, чтобы она казалась пустой.

- Что ставила? – вздыхаю. – По-русски, пожалуйста, Мизуки. Не нервируй.

- Девять печатей смерти, Зарецкий, - бросает мне с вызовом восточная. И смотрит победно и самодовольно. А в моей голове окончательно встают на место все детали цветной мозаики. Ковен Данеш призвал к Алине смерть.

Класс.

Где бы достать цистерну святой воды?

- Что-то еще?

- Нет, - снова пробегает тонкими пальцами ведьма по телу своей твари, - кроме того, что Игорь слишком часто водил свою дочь к нам. Девчонка была очень сильной.

Еще бы, мать ее, ей не быть сильной, с такими-то данными и задатками.

- Заговори мне печати, Мизуки.

- Сейчас? – растеряно хлопает она глазами и отступает на шаг.

- Данеш, - улыбаюсь я казашке, - как с такими блестящими данными, она оказалась в твоей свите? Тебе нужна была почка, костный мозг, ее бессмертная душа? – нет, мне правда интересно. Что такого сделала японка, чтобы иметь доступ к царскому телу? Она труслива, достаточно тупа и в определенной степени безвольна. Хотя, возможно, для шавки – эти качества скорее плюс, чем минус.

- Она все сделает, - цедит сквозь зубы верховная.

- Не затягивайте, - киваю, отталкиваясь от подоконника, иду на кухню. Надо бы что-нибудь в себя закинуть. С тяжелым и глухим «бам» следом за мной стекает со своего места Вискарь.

- Смотри, как ты отожрался, бомж, - качаю головой. – С таким шумом от тебя все крысы разбегутся.

«Мя-а» - хрипит в ответ приблудыш и цепляется когтистой лапой за мои штаны, когда я открываю дверцу холодильника. В желтых глазах – почти ультиматум.

- Пожрешь, когда Дашка встанет, - отпихиваю я монстра ногой, и он скользит на заднице от холодильника к ножке стула, с абсолютно царским и недовольным видом. Чертов Макиавелли в кошачьей шкуре.

- Надо было назвать тебя Бонапартом, - комментирую, выгружая на стол еду. – У того тоже самомнение было, размером с Сибирь.

Пока я пытаюсь вспомнить, как готовить омлет, накрываю на стол и глотаю нехитрый завтрак, проверяю тело Алины в «Безнадеге» и саму «Безнадегу», потому что тянет и покалывает чужой мутью самые кончики пальцев на левой руке.

М-м-м. Отлично!

Ховринка бьется в истерике, судя по всему. Это хорошо, чем больше злится и чем дольше пробует выковырять труп, тем слабее становится.

Я вспоминаю алтарь, тело девчонки в его центре. Игорь и собирательницы постарались, чтобы ее запереть. Уверен, сигилы и руны сделаны были отнюдь не краской. Работали как цепи, по крайней мере, какое-то время. Какое-то время действительно держали гончую на цепи. Вот только, как и цепи в сыром подвале, они проржавели со временем без подпитки и «смазки» и превратились в труху. Наверняка, пес был в ярости, когда освободился.

Сколько она просидела в клетке, кормясь крохами того, что оставалось после ведьм, сатанистов и просто любителей пощекотать нервы? Год, два? Пять лет? Сколько сил приложила сама Амбрелла, чтобы суметь разорвать оковы? Поэтому в Ховринке было столько смертей, поэтому она притягивала самоубийц, бомжей, всевозможных отбросов – ей нужна была пища для твари, что сидела в чреве. Прям курица-наседка.

Любопытно, подействуют ли на тварь оковы омодзи, которые сейчас готовит японка? Или она старается напрасно?

«Безнадега» опять цепляет иголочками недовольства, отвлекая от мыслей: видимо, Алина слишком уж разошлась, а Ховринка слишком уж настойчива. Вообще, поразительная сила у этого места: дотянуться до трупа через пол-Москвы, найти, с таким упорством продолжать биться о стены другого эгрегора. Я готов почти восхититься. И восхитился бы, если бы не знал, что оно такое на самом деле.

Лис права: просто невероятное, невозможное стечение обстоятельств, как теорема о бесконечных обезьянах.

Я заканчиваю завтракать, когда на кухне появляется японка – снова лишь губы кровавым пятном на бледном лице и синюшная кожа – и кладет передо мной девять узких полосок бумаги, испещренных иероглифами, с таким видом, будто отрывает от себя нательный крест.

Печати.

Твари на ее плечах нет.

- Надеюсь, твоя гадюка внутри тебя, а не ползает где-нибудь по дому.

- Надейся, - шипит ведьма в ответ, тут же меняя скорбно-утомленное выражение лица на подчеркнутое раздражение.

Господи, избавь меня от истеричных, тупых баб.

- Мизуки, не забывайся. Я раздавлю тебя, даже не моргнув, а твоего питомца засуну в банку с формальдегидом, - напоминаю холодно. - Благодарю за печати.

- Обойдусь без твоей благодарности, Зарецкий, - выплевывает взбешенная японка и вылетает из кухни, шелестя одеждой и сверкая черными глазами. Данеш ее от тела что ли отлучила?

- Вискарь – за старшего мужика в доме, - киваю я коту, вслушиваясь в быстрые шаги ведьмы на лестнице. Убираю тарелки в мойку и подхватываю со стола печати.

Попробуем наведаться в гости к Кукле. Вряд ли она, конечно, сидит на заднице и ждет, когда за ней придут, но попытаться стоит. А там уже по обстоятельствам.

Я засовываю мобильник в карман, набрасываю куртку и мерцаю. День обещает быть насыщенным и полным удивительных открытий.

И все-таки вопрос с цистерной святой воды остается актуальным.

В квартире Куклы тихо, темно и… пахнет кровью. А еще… Ковалевским – этот светлый, приторный, мальчишеский запах не спутать ни с чем.

«Вьюноша бледный со взором горящим,

Ныне даю я тебе три завета…»

Ладно, на самом деле только один – выживи. Элисте, скорее всего, расстроится если ты испустишь дух, засунув свой нос туда, куда не просили. Возможно, пора все-таки освоить нехитрое искусство воскрешения. У Илии же вышло с тем пацаном…

Так ладно, тупой юмор, знаю. Но это сильнее меня, это способ стравить злость, хотя бы немного.

Я передергиваю плечами, не считаю нужным особой таится, включаю в коридоре свет и тащусь на запах.

- Ковалевский! – зову, в тишине квартиры.

Ни звука в ответ. А запах крови с каждым моим шагом все сильнее и ведет он в одну из комнат. На самом деле кровь – свежая, и это хороший знак.

Дверь открывается с легким щелчком. В спальне бардак: осколки зеркала шкафа на полу, блестят, как блестит чешуя рыбы, выброшенной на берег после шторма, драные занавески, сломанный стул, раскуроченный комод, вся мелочь с него – на полу, кучей осколков, пыли и трухи. На кровати в ворохе изодранных простыней и подушек, скрюченный светлый. Глаза закрыты, кровь лужей под ним, пропитала матрас, стекает на пол – густая, темная, со стойким запахом меди. Много крови.

Я всматриваюсь в лицо силовика. Дышит.

Спасибо тебе, Господи, за маленькие радости.

- Ковалевский! – пинаю я молодого придурка по ноге. Куда он, мать его, полез? Я, конечно, хвалю за рвение, удивлен, что он вообще смог сложить два и два – видимо, Гад все-таки хоть чему-то его научил – но раздражение сильнее всего остального.

Ноль внимания, фунт презрения.

- Светлый, - снова пинаю, уже сильнее, - давай, приходи в себя спящая красавица, - я склоняюсь к светлому, переворачиваю его на спину, стараясь не вляпаться в кровь. Нафиг мне нужен шлейф из запаха, с учетом того, за кем я охочусь. Осматриваю рану.

У силовика разодран бок. Рана серьезная, но не смертельная.

И я отступаю на шаг, лезу к нему в башку, чтобы отвесить пинка и привести в чувства.

И едва успеваю отскочить, потому что малохольный вдруг с рычанием подрывается в раскуроченной постели и швыряет в меня… чем-то светлым. Смотрит бешено, невидяще, силится встать на ноги, но его ведет и он бухается назад на кровать. А потом все-таки приходит в себя, на сколько это вообще возможно, опускает руку, занесенную для нового удара, во взгляде появляется осмысленность, а затем и узнавание.

- С добрым утречком, принцесса-на-горошине, - кривлюсь, делая шаг к кровати. – Рассказывай, болезный.

- Зарецкий! – рычит светлый и морщится. Боль пробила себе путь через туман шока.

- Потом меня поприветствуешь как надо, а сейчас я слушаю, - я отворачиваюсь от силовика, хрустя осколками, открываю шкаф. Надо бы его все-таки перебинтовать, и отправить к тому, кто сможет поставить мальчишку на ноги. А то как-то… обидно получится.

Пока я роюсь в шкафу в поисках того, что можно пустить на бинты, Ковалевский шипит и сопит. Продолжает хранить скорбное молчание аки свежеиспеченная вдова перед могилой почившего супруга.

- Слушай, светлый, давай ты перестанешь для разнообразия строить из себя целку в борделе и откроешь наконец-то рот. Я ведь могу и не просить, - поворачиваюсь я снова к силовику, разрывая халат. Треск ткани перекрывает раздраженный ответ мальчишки.

- Это Варвара, в ней эгрегор, - цедит пацан.

- Спасибо, а теперь расскажи мне то, чего я не знаю, - приходится протянуть светлому руку, чтобы помочь встать. Очевидно, что сам он не в состоянии справится с задачей.

Через полчаса препирательств, рычания и мата мы с Ковалевским на кухне. Выглядит пацан, как звезда календаря для взрослых: кожанка на голое тело, низко сидящие джинсы, пьяный взгляд. Тряпка, использованная мной вместо бинтов, смотрится угробищным дизайнерским кушаком.

- Вот что она в тебе нашла? – вздыхает Ковалевский, подперев голову рукой, и прикладывается к остаткам коньяка в бутылке. А я кошусь на часы и стискиваю челюсти, чтобы не выругаться в голос, смотрю, как все туманнее и туманнее становится взгляд Ковалевского.

Пить он не умеет.

Может, надо было не обезболивать? Потерпел бы пока он орет. Но уже поздно, как говорится, опыт – сын ошибок трудных. Или… Вообще странно, на иных алкоголь действует не так, как на людей, у нас другой метаболизм, что понятно, так с чего его так расплющило? Предрасположенность? Из-за потери крови? Или Кукла успела помимо куска мяса забрать у Ковалевского что-то еще?

- Кукла или Элисте?

- Да обе, - усмехается болезненно пацан.

- Мою чистую душу, Ковалевский. Не отвлекайся, - щелкаю я перед его лицом пальцами, заставляя сфокусировать взгляд на мне.

- Моя душа явно чище твоей, - снова кривится мужик, - хотя бы потому, что я моложе, а значит косяков за мной меньше.

- И ведь не поспоришь. Так что произошло? – я забираю у него бутылку, отставляю на подоконник, все еще думаю над тем, куда его отправить. Можно, конечно, просто на хер, но тогда непонятно, зачем я вообще с ним возился.

- Ступил, - кается светлый, вызывая у меня этим бесконечное удивление. Принятие и признание своей глупости – первый шаг. Ковалевский не совсем потерян, оказывается. – Но вообще, ты мог бы и сказать! – А нет, показалось.

- Зачем ты сюда вообще поперся? Доронин же тебя отозвал, у Куклы внеплановые каникулы.

- Мы разговаривали с ней вчера, Варя подавлена была, чувствовала себя плохо, говорила, что снова кошмары сниться начали, я просто хотел проверить, убедиться, что с ней все хорошо.

- Убедился, - сжимаю я переносицу.

- Да пошел ты, Зарецкий! – вскидывается светлый и тут же роняет голову на сложенные руки.

Вообще пить не умеет.

- Я-то пойду, рассказывай, давай.

- Я пришел, Варя, как пьяная была, истерику мне устроила. Говорила, что больше так не может, что не выдержит, что ее все достало и вообще, она не собиралась никогда ничем подобным заниматься, что не знает, как это все выдержит, сказала, что устала. Ее правда ноги не держали, и она действительно выглядела не очень: лицо осунулось, синяки под глазами, губы потрескались. Шаталась, сидеть ровно не могла, как будто в ней совсем сил не осталось.

Я цепляюсь за фразу. Что-то в ней есть, понятно, что Кукла не просто так ощущала слабость, понятно, что мы заставили ее «понервничать», если это слово, конечно, применимо к эгрегору, но от чего-то кажется, что за внезапной слабостью Алины, есть что-то еще. И я пытаюсь понять, что, пока бухой Ковалевский продолжает изливать мне душу, словно ждет, что я дарую ему индульгенцию за его же тупость.

- Казалось, что ей становится все хуже. Я хотел отвезти Варю к нашим целителям, в Совет, но она уперлась. Снова плакать начала, попросила просто остаться с ней.

- И ты остался, - киваю рассеянно, все еще прокручивая в голове то, что уже успел услышать, пробуя на вкус и на зуб свет силовика. Нет. Тут явно не только алкоголь и потеря крови, наверняка, Кукла постаралась. Но копаться в светлом неприятно – слишком он резонирует с тем адом, что живет во мне, слишком велик соблазн его сломать.

- А ты бы ушел, если бы Громова попросила побыть с ней?! – снова огрызается парень. Он прав, конечно, только… Лис бы не попросила. Но с этим мы еще разберемся. – В общем, я остался, приготовил ужин, накормил ее. И… - он обрывает себя на полуслове, смотрит куда-то за мою спину, вид, как у мальчишки, забравшегося в женскую баню: и стыдно, и страшно, и гордость распирает.

- Трахнул ее? – спрашиваю спокойно.

- Я… как-то само получилось.

Ага. Охотно верю, нечаянно разделся, она нечаянно раздвинула ноги, и светлый, так же совершенно нечаянно упал несколько раз…

- Она была…

- Избавь меня от подробностей, - морщусь, вскидывая руку. – Во сколько ты к ней пришел?

- Варя позвонила, как только все разошлись, как будто ждала. Я от бара не успел толком отойти. Сразу поехал к ней. Около двенадцати было, - трет виски мальчишка, все еще не решаясь посмотреть на меня. – Я приехал, она…

- Ты утешил, - прерываю я мужика, потому что он явно готов начать свою трагичную историю по второму кругу, - накормил… потом еще раз утешил, дальше? Что вывело ее из себя? Почему она на тебя напала?

- Я не был до этого… момента в спальне у Вари. Когда…

- После траха, ну же, светлый, не тупи!

- Она спросила, где я был, что делал, почему Доронин решил меня отозвать.

- И ты не смог удержать язык за зубами? – вздыхаю я.

- Я не рассказывал ей всего, - рычит силовик. – Не держи меня за идиота! Но Лунева знает, что вместе со мной были ты и Элисте.

- Отлично, Ковалевский, ты прекрасно постарался. Когда она напала?

- Ночью. Мне казалось, что она спала, отключилась почти сразу же после нашего разговора, но спала беспокойно: ворочалась, стонала, дергалась, почти всю ночь. Уже под утро ее начало трясти так, что я испугался. Попытался ее разбудить, чтобы все-таки затащить к нашим врачам. И она бросилась почти мгновенно, я почти не успел среагировать.

- Говорила что-то?

- Что мы все сдохнем, - пожимает плечами светлый, опять роняет голову на руки.

- Она пила из тебя, ты что-то чувствовал?

- Да, попробовала, - кивает парень. – Но не смогла… Как будто подавилась.

- Еще бы она не подавилась, - поднимаюсь я на ноги и вытаскиваю из-за стола Ковалевского. Все-таки придется бросить его где-нибудь у степеней Совета. Там его точно найдут и точно подлатают. – Ты светлый, а она темная. Это как для аллергика килограмм апельсинов – только с голодухи пару долек.

- Почему с голодухи?

- Потому что, - огрызаюсь и мерцаю. Оставляю мужика на проходной Совета и снова мерцаю в квартиру Куклы, нужно определиться с тем, что делать дальше. Вот она связь, вот они те детали, которых не хватало. Душа Алины… Ладно, то, чем стала ее душа, все-таки сохранила свою связь с телом, именно поэтому цепляется за него. Через него же она подпитывалась от Амбреллы. Мы обрезали нити, вытащив труп из заброшки и перекрыли Кукле кислород. Во сне она пыталась добраться до мумии, пробиться в «Безнадегу». В моих руках все козыри, главное теперь правильно их разыграть.

Руку снова немного дергает: «Безнадега сообщает о том, что Элисте в баре, а значит, времени у меня не так много, как хотелось бы.

Приходится ускориться и сваливать из квартиры Куклы. Я сам не знаю, что ищу: просто осматриваюсь и прощупываю пространство. Но здесь на удивление чисто. Присутствия эгрегора почти не ощущается, Ховринка хорошо научилась скрывать свои следы.

Любопытно все-таки, как Кукла вообще попала под ее власть? И зачем пришла ко мне? Возможно ли, что душа Луневой еще жива? Или визит ко мне был продиктован какими-то другими соображениями?

Ответов на эти вопросы у меня нет и, скорее всего, в ближайшее время не появится. Да и, по большому счету, они мне не нужны. Все действительно значимое я уже знаю, а желание знать остальное – благоприобретенная слабость за время жизни среди людей. Люди жаждут завершенности и логически выстроенных моделей, потому что так проще ориентироваться в окружающем хаосе, иллюзия контроля собственной жизни прочнее. И когда-то давно эта иллюзия была мне не нужна, когда-то давно я безропотно отдавал все во власть Ему. Когда-то давно я не искал причин и не задавал вопросов, и крылья мои были белее. Когда-то давно… Пока Он не позволил людям забрать у меня мой свет.

Усмешка кривит губы.

Вот оно как, Отец? Оказывается, корень всего зла – знания и логика, неповиновение?

Конечно, ответа и на эти вопросы я не получаю и тоже никогда не получу. Собственно, не особенно и хотелось.

Я закрываю глаза, сглатываю, потому что во рту вдруг становится горько, и мерцаю в подворотню за «Безнадегой». Я знаю, что делать дальше, знаю, как выманить марионетку, знаю, куда забрать труп Алины. Мне не слишком нравится мысль использовать тело в качестве приманки, но других вариантов у меня нет.

Я сосредотачиваюсь на баре и на тех, кто внутри. «Безнадега» позволяет мне услышать даже то, о чем они говорят, почувствовать чужие эмоции на языке и под кожей. Элисте внутри. Злится, растеряна и взволнована, за стойкой – напуганный Вэл. Там же Саныч и Гад. Лис сориентировалась даже быстрее, чем я мог предположить. И это раздражает почти так же, как и восхищает.

Я наблюдаю, чувствую ее еще какое-то время, а после все-таки даю себе мысленного пинка и заставляю сконцентрироваться на теле Алины и на баре, краем уха продолжая вслушиваться в разговор. Зову свой ад назад, требую принести мне тело девчонки.

Ховринка. Отлично. Правильно.

Идите в Ховринку, пасите ее, разрушьте ее, ищите меня там. А пока вы ищите, я разберусь с марионеткой и телом. Все-таки хорошо, что Лис не стала извлекать из трупа души.

Миг. И Алина у меня на руках. Все такая же пугающая, все такая же мертво-живая, неестественная: комок, слепок из чужих душ и предсмертной боли. Я знаю, что им было больно, я не верю в то, что она подарила им спокойную смерть. Я все так же боюсь прижать труп к себе крепче, сжать крепче пальцы. Одно неосторожное движение, и послышится сухой треск костей.

Я концентрируюсь не месте, в которое хочу попасть – потому что оно достаточно далеко, и мне приходится о нем думать – и мерцаю.

Все-таки почти всесильным засранцем быть очень удобно.

Пустынь – нет места более подходящего, напитанного светом и силой, более мерзкого и болезненного для марионетки. Впрочем… сам я тоже вряд ли получу удовольствие от пребывания в монастыре.

Там мощи святых, ризы, иконы, даже копия чертового гвоздя с частицей того самого гвоздя… В общем, хреново мне будет знатно, надеюсь, что Амбрелле и ее марионетке будет еще хуже, надеюсь, что она даже зайти не сможет в монастырь.

Кривая усмешка снова растягивает рот.

Главной гончей проклятой стаи придется сегодня противостоять не только мне, но и Ему, посмотрим, кто кого: Ситхи или Джедаи.

Само собой я мерцаю в Знаменский к тому самому гвоздю. Здесь сейчас пусто и тихо, только дрожит и колеблется пламя свечей, только запах мирры повсюду, как назойливая муха. Меня дергает и колет, стоит только появиться на пороге, «дыхание» трупа в моих руках становится чаще и более отрывистым, как будто ей не хватает воздуха, словно она не может вдохнуть.

Я опускаюсь на пол у алтаря так, чтобы было видно вход, сажаю мумию рядом с собой, слежу за изменениями. Кожа становится тоньше на глазах, лопается и трескается в нескольких местах, растеряв в один миг остатки влаги, тлеет и чернеет одежда. Трещины росчерками скальпеля змеятся по лицу, рукам и шее. В пустых глазницах клубится ненависть, я слышу, как стонет внутри клубок из сплетенных душ. Разными голосами, разными оттенками боли.

Давай же, тварь, приди ко мне.

Но время идет, а марионетка не спешит появляться, дерганья трупа рядом становятся однообразными и предсказуемыми, уже не впечатляют так, как в самом начале. Мне становится скучно. К тому же я не особенно верю, что у меня достаточно времени. Эли быстро поймет, что меня нет в Ховринке. Поэтому надо действовать.

Я поворачиваю голову к Алине, не уверен, что сработает, но попробовать явно стоит. Ожидание становится с каждой секундой все более утомительным.

- Прости, мне это не доставляет удовольствия, но вы связаны, и мне нужно, чтобы Кукла поторопилась, - и щелкаю пальцами.

На левой руке, действительно, с сухим, громким треском ломается мизинец. Хруст звучит эхом под сводами храма.

Здесь прекрасная акустика, органная музыка, наверняка, звучала бы просто волшебно.

Но вместо органа сейчас слышен лишь затухающий треск, почти электрический. А потом глухие удары – тело Алины падает на пол, бьется в судорогах. Дергаются судорожно голова и ноги, сильнее всего она сучит именно рукой, на которой я сломал палец, щелкают челюсти. Тело беззвучно кричит, клацает челюстями.

Отлично, значит боль она все-таки чувствует, надеюсь, марионетка тоже почувствует, и это заставит ее шевелиться быстрее. Возможно, на самом деле проблема в том, что я погорячился и забрал Алину слишком далеко.

Я еще раз щелкаю пальцами. Труп выгибается, зависает на миг на месте, а потом оседает, снова бьется и дергается, тело дрожит сильнее, больше трещин на коже, чаще клацанье зубов. Вдохи и выдохи совсем резкие, вырываются со свистом.

- Я прекращу, как только она придет за тобой. Согласись, странно, когда душа отдельно от тела и оба живы. Ну или почти.

Следующий щелчок пальцев. И снова ожидание под глухие удары и шорох. Если закрыть глаза, кажется, что так за стенами Знаменского идет дождь, а ветер гнет деревья и тащит мусор по каменным дорожкам.

Густеет воздух, запах мирры становится сильнее, как и покалывание и уколы тонкой сеткой по коже, под ней. Он явно не доволен тем, что здесь происходит. Но я достаточно копчу это небо, чтобы позволить себе не обращать внимания на Его недовольство.

Что поделать, Отец, иногда другого выхода просто не остается. Да и пацифистом в силу Твоей прихоти я никогда не был.

Лики святых смотрят с икон с укором и снисхождением, будто спрашивают недоуменно, как падший посмел ступить в святую обитель, как посмел творить здесь подобное. Под их взглядами я еще раз проделываю все тот же фокус. И отворачиваюсь от зашедшейся в немом крике мумии. Лучше таращиться на иконы и символы Его веры, чем на извивающееся тело рядом. Мне действительно жаль, что все так, мне действительно жаль, что других вариантов нет.

Проходит еще несколько минут, за стенами храма поднимается настоящий ветер, возможно и дождь пойдет, чадят свечи в кандилах, затягивает небо тучами.

Последний раз я щелкаю пальцами. Наблюдаю за тем, как изгибается под неестественным углом нога трупа, как кости разрывают сухую кожу и брызгают мелкими осколками в стороны, из мертвого горла вырывается тихое свистящее шипение. Тело дергается так сильно, что переворачивается, безжизненные руки отрываются и поднимаются несколько раз от пола, едва-едва, но тем не менее поднимаются, пустые глазницы смотрят теперь прямо на меня, пока почти лысая голова продолжает с глухим стуком биться о доски.

Я знаю, что она меня не ненавидит, как и души внутри, как и Ховринка. Хорошо. Ненависть ребенка тем безрассуднее, чем сильнее. А безрассудство мне сейчас на руку.

Я встаю и иду к выходу.

Тварь должна появиться. Если не появится после этого, значит, я переоценил ее силы и придется перебраться куда-нибудь поближе к Москве.

В застывшем воздухе видны частички пыли, неровные полосы света меняют пространство и делают его будто нарисованным неумелой рукой, стонет ветер за стенами храма. И мне и правда лучше встретить тварь на подходе. Здесь, внутри церкви, свет давит на плечи, стискивает руки и сжимает пасть на моем горле. Здесь я не уверен, что смогу раскрыть крылья. Они кажутся неподъемными и впервые на моей памяти непослушными. От запаха масла начинает монотонно и протяжно гудеть в башке.

Я выхожу как раз вовремя, чтобы успеть сосредоточиться и отбросить все ненужное, раскрыть все-таки крылья. Они поднимаются неохотно, тяжело расправляются, и кажется, что весят на несколько тонн больше, чем до этого. Тлеют кончики маховых перьев, свет бритвенно-острой сеткой ложится на их тонкие края. Неприятно, но не смертельно. Руки окутывает дымкой, я ощущаю запах пепла и пламени. Мои крылья горели, покрывались копотью грехов перья, когда я падал, и этот душок все еще никуда не делся.

Стойкая дрянь.

Мышцы спины немного тянет.

Я привычно складываю третью пару, чтобы закрыть ноги – привычки сильнее нас – делаю последний шаг со ступеней вниз. И наконец-то замечаю тонкую фигуру в конце дороги. Она разглядывает меня так же пристально, как и я ее. Возможно, гадает, какого хрена я во все это влез, хотя, по идее, не должна. Возможно, ей просто любопытно. Звенит воздух между нами, болотно-липкая муть вокруг девчонки плотнее моего ада. Воняет. Воняет гнилым мясом так сильно, что даже меня пробирает.

- Прости, что задержалась, - тянет чужим голосом Кукла. Нет, не чужим, голосом Ховринки – низким и рокочущим, будто трутся друг о друга огромные камни.

- Не буду скрывать, где-то глубоко в душе я надеялся, что ты сломала себе по дороге шею и сдохла, - пожимаю плечами.

- Это сейчас было грубо, Аарон, - фигура в розовом приближается. Неспешно, не торопясь, плавно, словно красуется. Я вижу на узких плечах ту же сетку, что давит на мои крылья, на марионетке она видна отчетливее, срываются с болотно-тошнотного шлейфа маслянистые капли. Только вопреки законам физики падают не вниз, а вверх, растворяются в воздухе.

- Зато честно. Не хочешь облегчить нам обоим жизнь и сдохнуть самостоятельно? Я ведь сделаю тебе действительно больно…

- Самоуверенный темный, - тянет она надменно. Говорит громко, потому что все еще достаточно далеко от меня. – Ты ничего не сможешь.

- Да? А вот твое тело, кажется, считает иначе, - я щелкаю пальцами, ломая все ту же ногу трупа, но уже в другом месте, и удовлетворенно замечаю, как дергается Кукла. – Мы с ним знатно развлеклись, пока ждали тебя.

Краем глаза я замечаю какое-то движение слева – наверняка кто-то из служителей – и выпускаю немного ада. Он стягивается по периметру, вырастает барьером. Только людей мне тут не хватало для полноты ощущений. Не приведи Господи еще молиться начнут и святой водой поливать.

Кукла пережидает мгновение, растягивает губы в тонкую, широкую улыбку и смеется. Ее смех такой же тяжелый, как и голос. И обрывается он так же резко, как и начался.

Кукла застывает на мгновение, а потом кидается ко мне, меняясь в миг: плотнее стягивается вкруг болотно-тошнотная муть, становится более реальной, тугой, вытягивается тело, хрустят кости, рвется кожа. Что-то чвакает, хлюпает.

С ног меня сшибает огромная собака, странным образом сумевшая сохранить человеческие черты лица: сквозь коричнево-зеленую жижу виднеется часть розовой скулы, карие человеческие глаза, с нечеловеческим бешенством на дне.

Вот так.

Я не особенно сопротивляюсь удару, не стараюсь прикрыться или увернуться. Меня спиной вмазывает в дверь, протаскивает дальше. Тварь скалится и целится в горло. Мои руки вязнут в

липкой мути – теле уродца. В ней мало что напоминает главную гончую. Та была черной, как ад, больше и одновременно и сильнее, и слабее того, что сейчас давит сверху.

- Моя очередь развлекаться, темный, - рычит она мне в лицо.

Очень страшно. Ага. Проникся, прочувствовал.

Я отшвыриваю Ховринку от себя, поднимаюсь на ноги, отбрасываю тело Алины к другой стене, туда, где в ковчеге лежит гвоздь, разминаю шею.

Ну что? Понеслась?

Тварь вмазывается спиной в стену с такой силой, что по кладке ползут трещины, мелкая крошка с тихим стуком сыпется на пол, тело Ховринки оставляет после себя липкий влажный след.

Плохо, в мои планы не входит разнос Знаменского, а значит, нужно быть аккуратнее.

Я отступаю на шаг, наблюдая за тем, как гончая тут же вскакивает, мотает башкой и снова бросается на меня. Из открытой пасти на пол стекает мутной, вонючей нитью буро-коричневая слюна, с ошметками чего-то мелкого и желтушного внутри. Под кожей заметно какое-то копошение, шевеление.

Я отступаю еще на шаг, и еще, снова и снова. Тяну время, пробую понять, есть ли под ворохом всей это дряни, душа Куклы, осталось ли от нее еще хоть что-то, и можно ли ее отделить.

Клацают звучно и гулко когти, гончая выгибает спину, почти касается подбородком пола, готовится к очередному прыжку, пока я копаюсь в ее нутре, пробуя рассмотреть то, чего, скорее всего, давно уже нет. Интересно, Игорь тоже был марионеткой, или она сожрала его, потому что смотритель посмел прийти в Амбреллу? Еще и Элисте привел.

Черт!

Я отскакиваю, стараясь ничего не задеть, особенно кандила со свечами – пожар так себе идея – и готовлюсь перехватить пса, стягивая вокруг него сеть. Ад гончей, таким какой он должен быть, почти не заметен внутри сути Ховринки, и все же какие-то его крупицы, какая-то часть собаки еще жива. Отзывается, откликается чуть ли не с готовностью…

Интересно…

Похоже, гончей не особенно нравится подчиняться эгрегору, растворятся в нем, служить. Что-то там все-таки еще осталось от ведущего пса, что продолжает сопротивляться. А вот души Куклы я не чувствую. Никакого намека, ни малейшего отголоска.

Кем она была? И как вляпалась во все это?

- Что же ты убегаешь, падший? - рычит дрянь.

- Ты себя в зеркало видела? – спрашиваю, отходя еще на несколько шагов. – Собственный запах чувствуешь? Кстати, ты все-таки он или она? Может быть… оно?

Тварь только снова рычит и скалится, отталкивается задними лапами от пола, неповоротливое, уродливое тело из слизи взвивается в воздух. И я сжимаю кулак, дергая, сжимаю удавку. Пес валится вниз, крошит под собой пол, сучит лапами, почти так же, как делало ее тело до этого, хрипит надсадно.

- Ты зря со мной связалась, - цежу сквозь зубы, запуская руку твари в брюхо почти по локоть. Там, скопился и собрался под острыми, толстыми ребрами ад, отозвавшийся на мой зов.

Гончая визжит и хрипит, дергается, пробует вцепиться в меня зубами.

- Лежать, сука, - бросаю, выдергивая из тела кусок… чего-то вместе с пеплом ада. Неплохо было бы добраться до сердца и вытащить его, но я не уверен, что оно есть у твари. Кажется, что у нее вообще нет органов, что она вся состоит из личинок и червей. Они вываливаются из дыры рисовыми зернами и тут же покрываются коричнево-зеленой дрянью.

Кровь? Мясо? Что это вообще такое?

Я отвлекаюсь на миг на все еще продолжающих вываливаться из брюха пса червей, и этого времени гончей хватает, чтобы вывернуться из пут и все-таки вцепиться мне в предплечье. Клыки входят глубоко, челюсти сжимаются намертво.

Моя очередь рычать и крыть суку матом.

Я хватаю ее за горло, сжимаю пальцы до побелевших костяшек, кончики проваливаются, продавливают рыхлую плоть, брызжет в стороны вонючая, липкая слизь, вот только пасть раскрывать собака не торопится.

Дергается, посылая тело в короткий резкий рывок, и наваливается, наседает сверху, от вони слезятся глаза..

Я изворачиваюсь, отпускаю горло. Гончая все-таки валит меня на пол. Падение неудачное, за спиной слышится хруст, спину пронзает боль.

- Что, теперь не такой самодовольный, падший? – огрызается Ховринка, подаваясь вперед.

И я успеваю всадить ей в глазницу палец, и откатиться, пока она скулит и хрипит от боли. Сука оставляет за собой следы. Скользкие, вонючие. Сильнее шипит на ее теле свет, но и сильнее тлеют мои перья.

Нам не место здесь, нам обоим. Раненную руку немного дергает, крови много, и теперь я понимаю, что Ковалевского Кукла еще пожалела. Ей ничего не стоило перегрызть ему горло. Так почему не стала? Не было времени? Решила, что он ничего не сможет? Возможно.

Сломанное крыло тянет вниз, мешает двигаться, висит безжизненной тряпкой. Тварь напротив тоже особенно счастливой не выглядит.

- Мое самодовольство всегда со мной, не тешь себя иллюзиями, - бормочу и, стараясь не терять времени, сам бросаюсь к псу. Игры кончились. Нет в ней души Куклы, только оболочка осталась. Гончая быстрая, быстрее, чем мне казалось. Она кидается мне на встречу, сбивает с ног. Я все-таки сшибаю одно из кандил, падают градом свечи…

Конечно, мать его, освещенные.

… в тех местах, в которых они меня задевают, вздувается и лопается кожа, покрывается волдырями, как при ожогах. Я взмахиваю рукой, гася все, что горит, тлеет или только пробует тлеть и снова перехватываю инициативу.

Поднимаю кандило и швыряю им в собаку, не обращая внимания на боль, которая прошивает от ладони всю руку насквозь и отдается в позвоночнике. Действует на меня, должно подействовать и на нее. Тяжелая хрень врезается в грудь гончей, почти заставляя ее упасть, а я наваливаюсь сверху, прижимаю эгрегора к полу, тянусь рукой к пасти.

Пора с этим заканчивать. Достало.

Я понимаю, что это будет непередаваемо мерзко, но другого варианта не вижу, разжимаю челюсти суки, давлю сильнее, выпускаю всего себя. Кожу опаляет жаром, Его гневом мгновенно, стискивает, сжимает все внутри, кажется, что давит и колет сам воздух тут. Боль почти такая же, как при падении. Почти, но не совсем. Ее можно перетерпеть. И я терплю. Надавливаю еще больше.

- Давай же, Кукла, - шиплю яростно, - ты же хотела этого когда-то.

- Я хотела не тебя, падший, а твою силу, - рычит она в ответ.

- Один хрен, - пожимаю плечами и крепче сжимаю пальцы. – Именем Отца!

Сука дергается, дрожит, извивается и каким-то совершенно непонятным образом выскальзывает из захвата, как будто просачивается сквозь пальцы. Оказывается сверху, ломая мне очередное крыло, выдергивая очередное рычание из моей глотки.

Бля.

Что-то происходит. Я не понимаю что, потому что непонятно откуда взявшаяся кровь попадает в глаза и мешает видеть.

- Давай, - скалится сука, все еще человеческие глаза смотрят с нескрываемым издевательством, почти победно. И я хватаю ее за горло. Так даже удобнее, главное не пропустить момент. Вблизи она еще уродливее, вонь еще тошнотворнее, и теперь я точно уверен, что под кожей копошатся не только личинки, но и мухи. - Грохни меня, и твоя шлюшка отправится следом.

Что?

Я застываю, замираю. Смысл брошенных слов доходит не сразу, а когда доходит, я готов забить тварь голыми руками. Просто забить, стравливая злость. Готов вырывать из ее тела куски мяса или что оно такое, готов смотреть, как она давится и захлебывается собственной кровью, готов избивать пока сам не свалюсь на пол. Хрен тебе, а не собирательница.

Я тянусь к собаке, но не успеваю ничего сделать. Башка гончей откидывается вдруг назад, как будто сама по себе, и над раззявленной пастью склоняется Элисте.

Какого…

- Эли, - хриплым карканьем, - не смей! – почти ору, потому что не знаю, что произойдет, если Громова попробует сожрать ведущую гончую.

- Тебя забыла спросить, - шипит в ответ Лис и склоняется ниже, почти касаясь губами ощеренной пасти, сквозь ее лицо проступает туманная маска пса.

И сука, все еще прижимающая меня к полу, вдруг замирает. Тянется из ее пасти к Элисте поток зловонной жижи.

Громова, мать твою, с хрена ли ты такая деятельная?

А по телу гончей бегут судороги, лапы скребут пол, из разодранного мной брюха продолжают вываливаться личинки, она рычит и дергается, но вырваться из хватки Элисте не может. Лис сильнее тянет уродливую башку на себя, и громкий треск позвонков эгрегора разрывает тишину церкви, заставляя прийти в себя.

Я пробую выбраться из-под придавившего меня огромного тела, но тварь больше не держат лапы, а мне чертовски мешают сломанные крылья. И за этой долбанной возней я теряю время. Время, которого и без того не хватает, потому что Элисте плохо. И с каждой секундой все хуже и хуже: скалится и щерится призрачная маска собаки, то проявляясь, то исчезая, мерцает так часто, что за этим почти невозможно уследить, дрожат руки, сжимающие голову эгрегора, проступают сквозь бледную кожу налитые чернотой ада вены.

Тело из-под твари все-таки удается вытолкнуть, из горла рвется рычание, потому что я, кажется, только что помимо перелома заработал еще и вывих: стреляет прямой наводкой мелкой дробью прямо в позвоночник, но мне плевать.

Лис задыхается.

Гончая теряет опору, стоит мне из-под нее выбраться, и валится на пол, хруст ее костей в этот раз еще громче и сильнее. Лис падает на колени вместе с эгрегором, чернота полностью затягивает зрачок и белок глаз собирательницы. Собачья маска на лице появляется и исчезает еще чаще, белеют костяшки тонких пальцев.

- Эли прекрати! – хриплю.

Громова не реагирует, все еще тянет в себя гнилую суть Ховринки, как будто не может остановиться, как будто Амбрела привязала ее. Лис задыхается, вздрагивает и кажется, что еще крепче обхватывает голову твари.

Ховрника дергается, что-то булькает, хлюпает и чвакает внутри нее, поток жижи не уменьшается, а кажется, что только, наоборот, растет и крепнет, пульсирует и дрожит. Ад Громовой не выдержит, Громова не выдержит, она уже меняется: черноту в венах заменяет болотная жижа, по маске призрачного пса расползаются желтушно-зеленые пятна, сводит спазмом лопатки и выгибает тонкое тело болезненной судорогой.

Лис стонет, длинно, громко. Ее стон продирает меня до основания, и я кидаюсь к Громовой, отдираю тонкие руки от башки Ховринки, пинаю суку, отпихивая подальше, поднимаю Элисте с пола. Ее не держат ноги, глаза все еще затянуты адом и маска по-прежнему на лице. Она будто застыла, будто увязла в Амбрелле.

- Давай, Лис, приди в себя, посмотри на меня.

Громова не слышит, пульсируют под кожей вены, место ада в глазах занимает зеленая дрянь.

Ладно.

- Отдай это мне, - я притягиваю собирательницу ближе и накрываю рот Громовой своим. Ховринку почувствовать просто, вытащить тоже: она лишняя тут, в Лис, в ее привычном запахе и вкусе. И я глотаю столько, сколько могу, глотаю, пока не чувствую руки Эли, упирающиеся мне в грудь, пытающуюся меня оттолкнуть.

- Зарецкий, ты, мать твою, что вообще делаешь?! – огрызается она, все-таки заставляя меня отстраниться.

- Это ты, мать твою, что делаешь?! – рычу в ответ. – Ты должна быть в Ховринке, а не здесь! Как ты вообще тут оказалась? Где остальные?

- Не смогли войти, придурок! Что ты выставил вокруг, идиота кусок?!

- О, отлично! – сжимаю я тонкие плечи. – То есть это я виноват?!

- Нет, я! – всплескивает Эли тонкими запястьями, сбрасывая мои руки со своих плеч.

Серьезно? Серьезно, черти ее дери?

- У меня все было под контролем, пока ты не появилась, - еще немного, и я взвалю ее на плечо и утащу отсюда.

- О, да я заметила. Особенно твои крылья, Зарецкий! – Маска пса все еще на лице Элисте, вены все еще виднеются сквозь кожу, но теперь они, как и должны, наполнены адом.

- У меня еще две пары, как-нибудь смирюсь с потерей, - кривлюсь. – А вот с потерей тебя – нет! – добавляю уже громче, снова стискиваю тонкие плечи.

- Поэтому решил сам сдохунть? Отличный план. Ты – эгоист, Зарецкий! – Лис упирается тонким пальцем мне в грудь, смотрит зло, прищурившись.

Ответить не дает раздавшееся сбоку яростное, злое рычание, сраный эгрегор пришел в себя, очень вовремя, конечно.

- Заткнись! – рявкаем мы в один голос, потому что сейчас ни хрена не до Амбреллы и ее не закрытого гештальта. Я, не глядя, взмахиваю рукой, глухой удар о стену и снова тишина.

- С чего ты решила, что я собираюсь сдохнуть?

- О, ну давай-ка посмотрим, - Эли скрещивает на груди руки. - Ты приперся в самое гнусное место из всех возможных, закрыл его, чтобы никто не смог войти, никому ничего не сказал и никого не предупредил, мало того что нарвался на Ховринку, вытащил сюда еще и труп Алины, и да, у тебя, мать твою, сломано два крыла и ты истекаешь кровью! Ничего не забыла?

- Я – падший, все что…

- Да будь ты хоть реинкарнацией Будды, это ничего не меняет! Ты чем вообще думал?! Ты вообще думал? Или собственная гордыня настолько разрослась, что сдавила остатки мозгов.

Господи, дай мне терпения...

Я выдыхаю, закрываю на миг глаза, чтобы успокоиться, насколько это возможно, конечно, с учетом обстоятельств.

Ладно. Признаю. Мы орем друг на друга потому что зашкалило, перемкнуло. Высокое напряжение все дела… Громова всегда была непокорной, даже в прошлой жизни. Упрямая, резкая, умная. Она часто заставляла меня кипеть. В основном, из-за самого себя.

- Закончила? – спрашиваю тише, открывая глаза. Смотрю на Лис и вижу то, чего не замечал затуманенный злостью и волнением взгляд. Она не похожа сейчас на себя обычную: взволнованная, взъерошенная, злая, дышит часто и громко. Настоящие, не сдерживаемые чувства, без вечной насмешки в глазах цвета ледяной воды северных озер. Все еще черная вена на шее дрожит и бьется в такт сердцу. – Где тяжелая артиллерия?

- Снаружи, пытаются вскрыть то, что ты выставил вокруг, - проводит Эли по волосам.

- А ты как вошла?

- Меня пропустило, - пожимает она плечами. – Наверное, я слишком много времени провожу рядом с тобой, в «Безнадеге» успела пропитаться, - уголки губ дрожат в кривой усмешке. Что будем делать? Я не сожрала и половины.

Я хмурюсь. Ховринка снова шевелиться в своем углу, тянет по ногам сыростью и холодом, трупный запах бьет в нос. Стягивает силы?

- Ты почувствовала пса там?

- Да, - кивает Лис. – Она разорвана на ошметки, но она там. В… этом, по крайней мере, какая-то ее часть. Как Бэмби влезла в это? – Элисте поворачивает голову на усиливающийся шорох.

- Понятия не имею, - пожимаю плечами, тоже поворачиваясь. – Как-то не было времени выяснить. Сможешь вытащить только пса, не зацепив остальное?

- Аарон? – собирательница снова собранная и настороженная. Я ощущаю взгляд, сверлящий мою спину, почти слышу слова, готовые сорваться с ее губ.

- Если вытащишь пса, я сделаю остальное. Она не настолько сильна, насколько хочет казаться, и свет ранит ее гораздо больше, чем мы.

- Что остальное?

Кажется, мы сейчас начнем по второму кругу.

- Эли, - качаю головой. – Давай, ты вскроешь мне мозг дома сегодня вечером. Я обещаю, что сдамся без боя и буду со всем соглашаться. А сейчас надо сосредоточиться на другом.

- Впусти парней, - звучит ультиматумом.

- Впущу их, впущу людей, - отвечаю и снова бью эгрегора, давлю на него, заставляя оставаться на месте. Он дергается, рычит. Продолжает собирать свою зловонную суть. Я вижу, как она пульсирует и бьется под тем, что заменяют ему кожу. Присутствие тела Алины дает ему силы. – Как только закончишь с псом бери тело и уходи.

- Нет.

- Лис, - игры и шутки закончились, потому что тварь уже поднимается на лапы. Мы упустили момент ее слабости, - это не обсуждается. Либо так, либо я все-таки выкину тебя отсюда. Мне хватит времени, чтобы оттащить тебя в «Безнадегу» и вернуться сюда.

- Твои крылья… - Громова все еще пытается спорить, я слышу все тоже упрямство и чувствую что-то похожее на страх в на удивление решительном голосе. Пожалуй, даже хорошо, что парни остались за пределами. Потому что то, что я сейчас вижу, заставляет меня переосмыслить ситуацию и собственное отношение к неродившемуся богу.

- Мои крылья не влияют на способность мерцать, Элисте. Ты вытаскиваешь гончую, забираешь тело и уходишь. Немедленно, в ту же самую секунду. Я знаю, что ты тоже можешь мерцать, расстояние должно увеличиться, уйдешь к Гаду и Санычу. Потом сможешь достать души из трупа.

Тварь встряхивается, полностью поднимается, человеческие глаза смотрят победно. Не на меня, на Элисте. Морда урода выглядит еще хуже, чем до этого: человеческие черты проступают теперь отчетливее.

- Аарон…

- Скажи, что все сделаешь, скажи, что уйдешь, Эли, - я давлю еще сильнее. Тварь шатается, но ей удается устоять на ногах.

- Да.

- Что, да? – не отступаю я.

- Я заберу Алину и уйду к парням, - зло бросает собирательница. – Начали? – рычит.

Кивок выходит отрывистым и смазанным, мы бросаемся к эгрегору. Я, чтобы не дать суке вырваться, Эли – чтобы вырвать из ее чрева остатки когда-то яростной и сильной гончей.

У твари я оказываюсь первым, наваливаюсь всем телом, связываю адом лапы и держу. Сейчас я ничем не помогу, Лис должна забрать остатки ада и уйти, и мне останется только добить дрянь. Громова обхватывает морду-лицо узкими ладонями, приближает к себе, и я вижу, как обволакивает призрачная маска пса Лис уродливую башку эгрегора, как и без того затянутые пеплом ада глаза темнеют еще сильнее, как снова наливаются чернотой вены на шее и руках.

Эли было бы проще, если бы у этого была душа, но души нет, и ей приходится глотать чистый ад.

Сука подо мной дергается, по мерзкому телу прокатываются волнами спазмы, она дрожит и пробует вырваться, тонкий лысый, покрытый все той же вонючей слизью, что и тело, хвост стегает суку по бокам.

- Лежать, тварь, - рычу, стягиваю путы крепче. Дико раздражает и отвлекает зудящий и шипящий свет, он лезет в уши, глаза, нос и рот, он мешает нормально дышать и действовать в полную силу, все еще сковывает мои движения, жалит лезвием скальпеля сломанные крылья, тянет царапины, кровь все еще оставляет пятна на одежде, шипит и пенится, попадая на пол.

Эли права: я выбрал самое гнусное место из всех возможных.

Я выдираю из брюха твари еще кусок плоти, отшвыриваю подальше, ломаю лапу, до которой могу дотянуться, потому что тварь вдруг снова начала слишком резко и часто дергаться. Скорее всего, Элисте нашла, наконец, за что зацепиться.

Я вижу капельки испарины сквозь маску собаки на высоком лбу, чувствую, как дрожит воздух от наполняющего его ада.

Сука отрывисто воет и будто сжимается в миг, как будто скукоживается, становится меньше. Собачья морда полностью прячет под собой черты лица Куклы. Течет бурой краской с шеи на подбородок, пачкает губы, переползает на щеки и нос, затягивает лоб и волосы. Тело подо мной стремительно худеет. С хрустом и треском становится на место сломанная лапа, зарастает со свистящим бульканьем рана на боку, втягивая назад все, что исторгла из себя. Голова Эли дергается, откидывается назад, глаза невидяще смотрят в потолок. Я подаюсь к ней, готов все бросить и вытащить Громову отсюда, вышвырнуть.

- Нет, - рычит Лис не своим голосом.

На тонких руках напрягаются мышцы, проступают вены, белеют от напряжения пальцы, Эли с силой притягивает себя назад к твари. Хрустят ее позвонки, словно ломаясь. Этот звук отдается и звенит у меня в голове громом и криком.

Я рычу, стискиваю руки и ад сильнее.

Придушу чертову тварь и дело с концом, и плевать, что потом будет с этим храмом, со мной, с долбанным зданием на севере задыхающегося от смога и пороков Вавилона.

На маске Элисте опять разрастаются буро-зеленые пятна, скрадывая оскал и заставляя Громову задыхаться. Кажется, что в ее теле натянута и звенит каждая мышца, горько-сладкий ад вьется у моих ног, вокруг.

Давай же, Лис.

И Громова будто слышит. Срывается с губ тихое, утробное рычание, поднимается из ее груди и замирает под потолком, маска пса начинает обретать краски, становится плотнее, острый, длинный язык скользит меж призрачных зубов, будто облизывается.

И тело Алины в другом углу словно танцует, то вскидываясь, то оседая назад. Глухие звуки ударов, шорох ткани, беспрерывное клацанье челюсти – все раздражает неимоверно.

Я готов на все наплевать и прекратить это, потому Элисте вдруг каменеет, ее собака теряет краски, а чернота в венах медленно снова начинает отступать под натиском Ховринки.

Громова кривится, злится, шипит что-то сквозь зубы.

Я щелкаю пальцами, ломая шею трупу в углу, слышу внутри сдавленный, жалобный стон из смешанных голосов, но не обращаю на него внимание. Мне достаточно того, что тварь подо мной сжалась и замерла, застыла так же, как Эли. Но проходит не больше мгновения, и она с рычанием, яростью и невероятной мощью пробует вырваться, выползти, достать сразу нас обоих: и меня, и Громову, будто не может определиться.

Гребаная хрень.

Ничего, тебе не долго осталось. Я засуну тебя туда, откуда не возвращаются даже боги, главное, чтобы у Элисте получилось вытащить из тебя ведущую собаку, главное, чтобы забрала потом тело и души, чтобы ты не смогла дотянуться до них, даже если бы захотела. Я порву все связи. Я знаю, чувствую, что от связи с заброшкой осталась лишь тонкая нить, не больше волоса толщиной.

Момент, когда все меняется, проходит почти незамеченным. Вот сука еще сопротивляется, еще пробует вырваться, а в следующий миг ад Элисте становится таким густым и плотным, что на несколько ударов сердца перекрывает свет и заставляет замереть и потухнуть пламя оставшихся свечей. Маска гончей на лице Лис, скалящаяся, тощая, жилистая, затягивается обсидиановым дымом, и по телу эгрегора прокатывается спазм. Он валится вперед, потому что лапы перестают его держать, громко и надсадно хрустят позвонки шеи, голова, все еще зажатая в руках Громовой, теперь неестественно выгнута, затылок чуть ли не касается шеи. Из раскрытой пасти с шипением выходит воздух, тело медленно меняется: как будто девчонка вылезает из туловища уродливого пса. И я больше не вижу нити, протянувшейся от Ховринки к Элисте, кажется, что между ними лишь воздух.

- Ты больше никого не убьешь, не заберешь ни одну душу, ты умрешь здесь, - Элисе разжимает пальцы, и голова Куклы ударяется о пол с глухим стуком. Слова звучат низко, чужим утробным голосом, скрипучим шелестом и совершенно безразлично.

- Я забрала достаточно. Мне хватит того, что есть, - хрипит в ответ создание, не пытаясь даже приподняться, чтобы посмотреть на Громову. – Пес уже не имеет значения.

Она скукоживается все сильнее и сильнее, втягивает в себя гнилую суть. Еще миг, и я понимаю, что прижимаю коленом к полу тело недособирательницы. Элисте опускается следом за ней, тоже стоит на коленях, руки опущены вдоль тела

- Ты умрешь здесь, - повторяет Лис, взгляд пустой. Громова смотрит на Куклу, но не видит ее, вряд ли что-то чувствует. – Превратишься в то, чем и была когда-то: в тлен. Забьешься пылью в углы храма и будешь ждать, когда тебя выметут. Чувствуешь, как свет впивается в тебя, как пьет, как терзает? Это только начало.

- Это мы еще посмотрим, - Кукла поворачивает голову вбок, по ее губам расползается улыбка. – Ты уже моя, вы все мои. Ты, - недособирательница косится на меня, - ублюдок, тоже. Вы все…

Я переношу свой вес на колено, заставляя Куклу заткнуться, и легко толкаю Лис в грудь, заставляя отклониться.

- Лис, приди в себя, - толкаю ее еще раз, - тебе пора.

Призрачная маска в ответ скалится на меня, рычит, но чернота ада становится бледнее – уже не едкий дым, а серый туман.

- Эли, возьми ее под контроль, - я тянусь к ней своей сутью, наблюдаю, как тьму в глазах сменяет привычный индиго.

- Беги-беги, я тебя еще достану, - шипит Кукла.

- Аарон?

- Уходи, Лис, - киваю уверенно, тороплю ее, потому что, эгрегор почти закончил трансформацию: лапы все еще лапы, а хвост все еще хвост, но это ненадолго. И я не хочу, чтобы Элисте была здесь, когда Кукла полностью обретет форму. – Ну же!

- Давай, оставь его так же, как он оставил когда-то тебя! – выплевывает Ховринка. – Ты ведь ненавидела его тогда, ты ведь все еще помнишь эту ненависть. Отомсти!

- Аарон, она…

- Я знаю, Эли, уходи!

Громова дергается, сбрасывает с себя оцепенение и поднимается на ноги, ее шатает, движения скованные и напряженные, будто тело не подчиняется. Но уже через несколько секунд она поднимает на руки Алину.

- Вернись ко мне, - произносит едва слышно.

- Да, - киваю, и Лис мерцает. Как раз вовремя. Потому что Кукла подо мной орет в ярости, дергается и отшвыривает меня в другой конец храма. Удар о стену такой силы, что у меня вышибает воздух, а по стене ползет трещина, дождь из осколков витража впивается в лицо, плечи и крылья.

- Думаешь, я не достану ее? – сплевывает Кукла. Она оказывается рядом прежде, чем я успеваю сделать вдох. Полностью собралась. Стоит напротив и почти напоминает человека, только ползают под кожей личинки, изо рта вместе со словами вырывается жужжание. Она моргает, и из-под правого века на миг показывается и исчезает крыло мухи.

- Не достанешь, - киваю и от души бью тварь по морде. Не надо было ей ко мне подходить, не надо было трогать Лис, Дашку, меня. Особенно меня.

Она сносит кандило, со стены на голову суке падает икона, обжигает пол-лица, и это чертовски приятное зрелище.

Я мерцаю, чтобы оказаться рядом с ней, хватаю за волосы, заставляя отклонить голову. На чем нас там прервала Эли? Я смогу выпить ее до дна, уже ощущаю горячие угли на собственных губах, надо просто передать ей прощение. Они сожгут тварь дотла, она вспыхнет, как старая бумага.

- Именем и волей Отца!

- У тебя уже очень давно нет отца, Десница. Ты отрекся от него, разве нет? – тянет издевательски тварь.

- Но это не значит, что и Он отрекся от меня, - улыбаюсь, склоняясь к Кукле. Она не сопротивляется, не пробует ударить или вырваться, волосы, намотанные на кулак, ощущаются как речные водоросли: скользкие и тонкие. Кукла отворачивает голову, сама тянется ко мне.

- Поэтому он сбросил тебя вниз? – спрашивает шепотом и вонзает руку мне под ребра. Боль простреливает мгновенно, тварь ломает мне ребро, запах моей крови бьет наотмашь по всем органам чувств, но я только крепче сжимаю пальцы.

Хрен тебе, золотая рыбка.

- Он сбросил меня вниз, потому что я зарвался. Как зарвалась ты. Идиотов надо наказывать, Кукла, только так они могут чему-то научиться.

- И Он забрал у тебя твою ведьму.

- Не пройдет, Кукла. Я не поведусь на это дерьмо, - улыбаюсь и все-таки склоняюсь к девчонке, касаясь губ, ощущая, как плавится ее оболочка от моего прикосновения. Я все еще Десница, что бы ни было у меня в крови: ад или свет. Сдохни, сука.

Ее грязь, ее грехи такие плотные и густые, что в первые мгновения хочется одернуть голову. Я вижу все. Всех, кого она убила, кого заставляла убивать, кого заставляла умирать. Столько испачканных, отобранных, изувеченных тел, душ, людей и иных. Больше сотни, больше нескольких сотен.

Тварь дергается, я ощущаю, как сжимаются сильнее ее пальцы где-то у меня внутри, как она копается в моих внутренностях, как кровь заливает мне ноги. Но почти не реагирую на это, боль словно не моя, ощущения словно не мои. Ад крошит стены, пол и потолок над нами.

Я заберу у нее столько, сколько смогу, а потом отправлю туда, откуда она не сможет выбраться, откуда никто не возвращается.

Сука глубже проталкивает чертову руку, а я ярче раздуваю угли. Проваливаюсь в болото чужих криков и стонов, и… и вижу Элисте.

В камере, привязанная к стене, в обрывках платья. И священника рядом с ней тоже вижу, его голодный, самодовольный взгляд, испарину над верхней губой, четки в руках. Он касается лица, шеи, груди Эли, не переставая шептать что-то над ее головой, он улыбается и облизывает губы. Он хочет ее, но не смеет даже открыто посмотреть. Будто ему десять, и он только понял, что делать с тем отростком, что у него между ног.

Не выйдет.

Я дергаюсь, но не прекращаю втягивать в себя Амбреллу, заставляю держать ее еще крепче.

«Как думаешь, он все-таки трахнул твою ведьму? - раздается голос в голове. – Развлек ее напоследок? Думаю, вряд ли она отказалась, вряд ли она могла отказаться!»

Пошла на хер.

«А что еще он с ней делал? Думал ли ты об этом? Он ведь мог делать с ней абсолютно все! И это все с Его разрешения!»

Угомонись уже.

«Зачем тебе такой Бог? Такой отец? Мы ведь оба знаем, что твоя ведьма ошибалась, и Он действительно жесток! Так может пора сменить власть?»

Я консервативен.

Я вгрызаюсь в Амбреллу все глубже и глубже, чувствую, как наливаются, распрямляются из-за проглоченного крылья, даже сломанные. Главное, чтобы кости нормально срослись, иначе придется заново ломать.

«Подумай, падший, Он ведь может забрать ее так же легко, как и в тот раз, стоит тебе что-то сделать не так - и все, прощай, Лис», - тварь просовывает руку в меня почти по локоть. Боль такая, что на миг я почти разжимаю пальцы, чтобы оттолкнуть ее от себя, но потом все же прихожу в себя.

Нельзя. Еще немного.

Кукла шипит и стонет, потому что сильнее разгорается мое пламя, потому что оно облизывает и пожирает все, до чего может в ней дотянуться. Жрет каждую смерть, каждую боль. Уверен, что по зданию на краю Москвы змеятся трещины.

«Ты мне надоел!» - ревет Ховринка бешеным зверем. А в следующий миг меня опять протаскивает спиной по полу. Валится на колени что-то тяжелое. Я понимаю что еще до того, как смотрю.

Спасибо, Отец.

Гвоздь ложится в руку как родной, плавит кожу, но это такая мелочь, по сравнению с кишками, готовыми вывалиться из разодранного сукой брюха, что я почти не ощущаю жжения. Успеваю зажать гвоздь в кулаке и отшвырнуть от себя ковчег прежде, чем его замечает Кукла.

Она идет ко мне, и я не пробую встать. Жду.

Тело твари теперь похоже на труп Алины: кожа совсем истончилась, почти просвечивает, позволяя разглядеть то, что происходит под ней. Зрелище странным образом завораживает своей неправильностью.

«Я буду жрать их обеих по кусочку. И твою бабу, и твоего ребенка, Аарон».

- У меня нет детей, - кривлюсь.

«А маленькая ведьма об этом знает? Буду наслаждаться их криками, лишу глаз, пальцев, сделаю с ними то, что ты сделал с моим телом».

- Свежо предание.

Она идет медленно, наслаждается сама собой. А мне хочется крикнуть, чтобы двигалась быстрее, потому что… потому что падают перья с крыльев, потому что кровь льется без остановки, потому что фигура суки становится все более и более размытой, а в ушах болезненный звон.

«Зря ты не веришь мне, зря все еще думаешь, что сможешь одолеть бога».

Ты не бог, ты сраный эгрегор. Пыль, как и сказала Эли. Я качаю головой и все-таки поднимаюсь ей навстречу, мерцаю, сжимаю в руках и всаживаю в шею гвоздь.

Снова прикасаюсь губами, ощущая жесткое, жестокое пламя.

Ни черта не вижу.

Ховринка визжит. Громко, пронзительно, так, что закладывает уши. Цепляется за меня, сжимает пальцы на горле. А я глотаю и глотаю, не понимаю, как в потоке всего этого Элисте смогла найти остатки гончей. Удивляюсь и горжусь ей бесконечно.

«Отпусти».

Уже бегу.

Еще несколько секунд, пара мгновений.

В голове все тот же мерзкий звон и гул, перед глазами темнота, свет впивается в плоть, шипит в крови, душит почище рук Амбреллы. Ну же, давай…

Очередной громкий визг, стон, драный хрип.

И я понимаю, что все. Хватит, еще несколько секунд и я свалюсь ей под ноги, так и не сумев ничего сделать. Надеюсь, я проглотил достаточно.

Щелчок пальцев, и за спиной эгрегора разевает пасть брешь, раздирая пространство, сжимая до крупиц время, забирая у меня остатки сил.

Попрощайся.

«Только вместе с тобой», - хрипит сука, и я чувствую, как меня утягивает следом. А перед глазами почему-то Элисте. Не в камере, не на костре. Элисте в темном сквере, пьяная, с пустой бутылкой текилы.

Прости, Лис.