Бар "Безнадега"

Глава 3

Элисте Громова

Я лениво перебираю ногами к дому, в руке пакет из фуд корта, в ушах – Боб Дилан. Настроение под стать погоде – лениво-меланхоличное. Боб поет о том, как он «стучит в врата рая», и мои губы растягиваются в улыбке. Потому что нет ничего наивнее этой песни. Нет ничего наивнее этой грусти. Но это очень сладкая наивность. Очень радостная грусть. У нее вкус сахарной ваты из детства и диснеевских черно-белых короткометражек. Мне нравится то, что я слышу. И голос с небольшой хрипотцой, и легкий ритм, и звуки электрогитары, и в общем-то незатейливый ритм.

Он очень теплый, какой-то… халатно-махровый, мягко-шерстяной, с пузырьками колы на языке. Той самой колы, в которой количество сахара превышает все разумные пределы, той самой колы, в полупустую бутылку которой так классно дуть, так классно слышать свист.

Мне очень нравится.

Нравится ровно до того момента, как сквозь шум улицы и бархатистый голос к сознанию пробирается какой-то совсем другой звук.

Тонкий, неприятный, писклявый.

Этот звук заставляет меня остановиться и вытащить наушник в поисках его источника. Потому что… потому что мне кажется, что я знаю, что это за звук. И мое предположение мне совершенно не нравится. Оно тут же портит настроение и нагоняет тревоги. И солнечные лучи уже не льются из динамиков.

И вот этот противный звук раздается снова, чуть ли не из-под моих ног. Я напрягаюсь сильнее. Хмурюсь даже.

Поворачиваюсь и опускаю глаза вниз, хмурюсь еще сильнее.

- Ну нет, - качаю головой отрицательно, разглядывая с суеверным страхом то, что у меня под ногами.

А он сидит и смотрит в ответ. У него уши как у летучей мыши, тонкая шея, шерсть торчит в разные стороны. Он весь какой-то… будто обсосанный, и смотрит на меня пристально и серьезно, как на врага.

- Нет, - повторяю я.

Котенок издает мяв, и я с удивлением наблюдаю, как у него из носа течет зеленая сопля. Сопля. Зеленая. Течет и падает на асфальт.

- Нет.

Он снова издает этот мерзкий звук, а я пячусь назад. Делаю маленький шаг, не сводя с заморыша взгляда. Животное делает такой же, продолжает на меня смотреть этими глазами-плошками, желтыми, как фонари.

- Пристань к кому-нибудь другому, чувак, я – хреновый вариант в плане хозяйки.

Он опять пищит.

Я отступаю. Он идет за мной.

Друзьями мы с ним точно не станем.

- Брысь, - говорю твердо и достаточно громко, но упрямый оборвыш продолжает наступать. Уши летучей мыши дергаются, тело трясет от холода, маленькие лапы путаются друг в друге, качается кончик хвоста.

Он какой-то грязно-черный, этот котенок и… очень настойчивый.

- Уйди, я плохая для тебя компания.

На этот раз он не издает ни звука, просто продолжает наступать. И я разворачиваюсь к коту спиной, вставляю наушник в ухо, выпрямляю спину и делаю уверенный шаг вперед.

Он отстанет. Обязательно отстанет, надо только не смотреть назад и не оборачиваться, просто идти.

Я прибавляю звук в ушах. Боба Дилана сменил Боб Марли, пакет с едой приятно шуршит в руках и греет душу, ну, или то, что от нее осталось, до моего подъезда всего лишь несколько метров.

И я иду вперед.

Я правда отвратительная компания для этого животного. Я о себе-то позаботиться не могу, чего уж говорить о коте. У меня никогда не было животных, и начинать в моем возрасте уже поздно. И… и вообще, чем больше я об этом думаю, тем больше меня пугает перспектива. К тому же откуда в этом районе бездомный котенок? Тут тараканы и те все исключительно домашние-мадагаскарские, с родословной, едва ли умещающейся на рулоне туалетной бумаги, так что кот обязательно найдет себе хозяина лучше, чем я.

Я проскальзываю в ворота дома, выдыхаю почти с облегчением, достаю из кармана ключи, уже предвкушая вечер нездоровой, но вкусной пищи и сериала, когда громкий собачий лай заставляет меня замереть и резко обернуться. В этот же миг в ногу врезается что-то мерзко-холодное.

- Нет, - почти умоляюще прошу, опуская глаза.

Кот стоит у моей правой ноги, трясется сильнее, пытается залезть на кроссовку. И громкий, грозный лай все ближе.

- Твою ж…

Впереди в пяти метрах от кота и от меня маячит морда чьей-то собаки. Ротвейлер. Здоровый, как лось. Черный, как моё чувство юмора, и такой же злой. Ну или не злой, может, это выражение на его морде – признак вселенского счастья. Хотя с каждой секундой эта надежда тает.

Собака приближается, кот жмется ко мне.

Ну не-е-е-т.

- В жопу пошел, - показываю я собаке фак, вздыхаю и поднимаю комок сопливого грязного меха за шкирку.

Шерсть у него гадкая: липкая и мокрая, на носу висит очередная сопля, уши тоже все еще те же – огромные, как у летучей мыши, и глаза по-прежнему желтые и смотрят на меня недоверчиво и серьезно.

Я резко поворачиваюсь в сторону дома, поглядывая через плечо на огромную скалящуюся псину, и стараюсь побыстрее скрыться в подъезде, из-за угла наконец-то выруливает хозяин красавчика, выкрикивая его кличку. Дружелюбного парня зовут Принц. Не в обиду, но с такой мордой он больше похож на Джигурду после запоя. Хотя и моя находка особой красотой не блещет. Напоминает гремлина из старого поганого ужастика.

Поэтому сопливое черно-грязное чудовище я держу на вытянутой руке, другой капаясь в телефоне в поисках ближайшей ветеринарки, костяшкой пальца нажимая на свой этаж в лифте.

Ветеринарка в пяти километрах, круглосуточная. И это однозначно хорошая новость.

Дома я сую кота в рюкзак, мою руки, потом подхватываю ключи от моего сладкого мальчика и спускаюсь в гараж.

Вечер перестает быть томным.

Чудовище в рюкзаке копошится и пищит. Но писк я слышать перестаю сразу после того, как завожу мотор. Дорогу не запоминаю, меня гонит в спину… рюкзак на этой самой спине. По совершенно непонятной мне причине. В конце концов, это просто кот. Почти в мешке.

Ветеринарка какая-то сильно пафосная, но надеюсь, что хорошая, девушка на стойке смотрит на меня и шуршащий и пищащий у меня в руках рюкзак удивленно-снисходительно, старается сохранять на лице вежливую улыбку, но получается у нее… примерно так же, как и у меня.

Я вжикаю змейкой, извлекаю на свет громко мяукающего оборванца, сажаю его на стойку, зажимаю шлем под подмышкой.

- Здравствуйте. У меня - вот.

Девчонка шарахается от меня и от кота к стене, улыбка слетает с губ, как будто ее там никогда и не было.

- У-уберите его, девушка.

Почему она его испугалась мне совершенно неясно. Может что-то не так с ним, чего я не заметила, а может, и со мной.

- Конечно уберу, скажите только куда, - пожимаю плечами.

Кот восседает на белой гладкой поверхности аки царь, вертит слишком большой треугольной башкой по сторонам, уши-локаторы живут собственной жизнью.

- А вы зачем к нам пришли? – брюнетка не сводит глаз с сопливого голодранца. Я меланхолично наблюдаю за тем, как очередная сопля стекает из носа-кнопки на глянцевую поверхность. Эта сопля длиннее, чем все остальное тело кота. Непонятно, как вообще в нем поместилась.

- Вот собственно поэтому и пришла, - тычу я пальцем в слизь. - Ну и на всякое прочее проверить, чем обычно болеют бездомные коты. Бешенство тоже. И помыть.

- Бешенство? Помыть? – тупо переспрашивает девочка, теперь с каким-то суеверным ужасом косясь на меня, кота и рюкзак в моих руках.

Да. Рюкзак я думаю сжечь.

- Ну, лучше, наверное, именно в таком порядке. А вообще будет круто, если вы его куда-нибудь определите.

- Это куда? – хлопает девочка ресницами. Классные, кстати, ресницы, наращенные, а выглядят почти как свои. Очень здорово сделано.

- Да мне-то откуда знать? В приют?

- Девушка, мы не определяем питомцев в приют. Мы только лечим. Усыпить еще можем.

Ага. В теории и я могу его усыпить. Странно, но никогда мне не приходилось извлекать душу из животного. По идее, не должно быть слишком сложно.

Я смотрю на кота.

И стоило его тогда от собаки спасать и сюда тащить?

Фу. Эли.

- Не надо никого усыплять, - качаю головой. – А вот…

В этот момент за спиной открывается дверь, мелодично дребезжит колокольчик, слышится цокот каблуков, шорох одежды, чувствуется запах приторных духов.

- Вероч… - женщина за моей спиной осекается, глотает последние звуки обращения. Я лопатками чувствую чужой взгляд. Не могу сказать, какой. Непонятно.

- Добрый день, Алла Николаевна, - моментально берет себя в руки Верочка, очевидно, собирается, выпрямляется, расплывается в сладкой улыбке. – Заберите это со стойки, - шипит уже мне, выхватывая какой-то листок из пластиковой папки и протягивая мне вместе с ручкой. – Заполните.

Я беру найденыша, засовываю назад в рюкзак, беру протянутый лист и ручку, отхожу немного вбок.

Верочка судорожно прыскает чем-то на стойку и так же судорожно начинает ее протирать бумажным полотенцем. Запах едкий, и у меня от него слезятся глаза. Еще больше они начинают слезиться, когда я вижу то, что написано на листе.

Это какая-то анкета, в которой меня спрашивают о фамилии, имени и так далее, просят телефон и адрес почты. С этими строчками я справляюсь достаточно быстро, а вот дальше нападает ступор. Потому что дальше идут вопросы, касающиеся кота: кличка, возраст, на что жалуется.

Я прям так и представляю себе, как шерстяной сопливый уродец открывает пасть и хриплым, прокуренным басом выдает: «аллергия у меня, на тупых баб». И это совершенно не имеет никакого отношения к девочке за стойкой.

Приходится открывать рюкзак снова. Но кота я не вытаскиваю, заглядываю внутрь.

- И как тебя зовут?

Ответом мне – лишь подергивание ушами.

Ладно, что я знаю о котах? Не особенно много, на самом деле. Вообще, мне известно всего три кота: «Бегемот», «кот Шредингера» и «Черч» - милый пушистик из Кинговского «Кладбища». И этот кот пусть и не в коробке, но в рюкзаке – почти как в коробке. И не с кладбища, но выглядит – почти как оттуда.

- Будешь Шредингером?

Животное пищит. Кажется, что снова недовольно.

На Шредингера он конечно тянет примерно как сегодняшний ротвейлер на Принца. И дело совершенно не в отсутствии круглых очков.

- А Черчем?

Кот сопит, скребет лапой бок рюкзака. А мне вдруг отчаянно хочется вискаря, потому что чувство, что я вляпываюсь непонятно во что, крепнет с каждой секундой.

- Вискарь?

Оборвыш издает очередной непонятный писк и крутится внутри рюкзака секунд пять, а потом сворачивается на дне клубком.

- Отлично, так и запишем: Вискарь Шредингера. Потому что у всех должна быть фамилия, даже у бездомных.

Будем надеяться, Эрвин Шредингер уважал хороший виски.

На вопросе о возрасте кота я снова торможу. Правда не так долго, ставлю сначала прочерк, а потом уверенно пишу: «хрен его знает». В графе «жалобы» ставлю «простуду», а потом лезу в Гугл, чтобы узнать, чем еще могут болеть коты. Выясняется, что список потенциальных болячек уличного кота может быть таким же длинным, как трасса А триста тридцать один, поэтому Гугл я быстро закрываю и размашисто и очень старательно вывожу «проверить на все, бездомный».

Быстро расписываюсь внизу и протягиваю листок девушке.

Дама с собачкой, вошедшая после меня, к этому моменту куда-то испарилась, и в приемной снова мы втроем: я, кот и девушка за стойкой.

Верочка берет у меня бланк, и с каждой строчкой брови ее ползут все выше и выше. Я невозмутимо жду, пока прелестное создание справится с моим почерком и собственными эмоциями.

Где-то через минуту у нее получается. Она хлопает мне на бланк печать, быстро перебивает данные в компьютер и возвращает мне листок.

- Вам на второй этаж, в кабинет двести два, - говорит Вера. Почти приветливо, надо сказать, говорит.

- Спасибо, - киваю и топаю в указанном направлении.

У кабинета двести два передо мной сидят два человека. Та самая дама с собачкой и мужичок с чем-то непонятным в аквариуме. То ли крыса, то ли белка. Оно сидит ко мне спиной, тело частично закрывает рука мужичка, хвоста не видно, только уши торчат, поэтому сказать точно не могу. У дамы, кстати, собака очень забавная – пес из «Маски». Такой же непоседливый, как и в фильме. Его хозяйка подозрительно косится на меня и на затихшую сумку у моих ног, но ничего не говорит, только крепче прижимает к себе норовящую обнюхать рюкзак псину.

Я устраиваю кота на соседнем стуле и утыкаюсь в мобильник, открываю список, скролю имена, даты и местоположения. Ближайший труп ждет меня только через четыре дня и то не стопроцентно, имя подсвечено синим, а значит, не факт, что некий Алексей отдаст богу душу именно через четыре дня. Может вообще не отдать. Тут уж как повезет ему, или как не повезет мне.

Я скролю дальше, пытаюсь составить примерный маршрут. Что-то многовато имен на следующей неделе – двадцать пять. И сосредоточены в основном по окраинам. Никаких фамилий, никакой конкретики, как всегда. И уж точно никто из них не умрет в собственной постели.

Увы и ах, ребята, у меня не та специфика, так что вряд ли вас ждет что-то приятное. Скорее, наоборот, впрочем, как и меня.

Я снова лезу в поисковик, только на этот раз не в Гугл, а в Яндекс, ищу неизвестные мне адреса, пытаюсь прикинуть маршруты и рассчитать время. Чем ближе время смерти к извлечению, тем проще извлекать. Такая вот незамысловатая арифметика.

Вообще, мне в этом плане повезло больше, чем Шелестовой, у меня, в отличие от нее, есть какое-никакое, а расписание. Хотя бы примерное…

Внеплановая фигня, конечно, тоже случается. Достаточно часто случается, ибо… неестественная смерть – она такая… не то что бы особенно предсказуемая. Но спасибо и тому, что есть. Так я могу хоть немного планировать свое расписание. Иначе давно бы сдохла от голода, потому что платят собирателям примерно так же, как санитаркам в муниципальных поликлиниках. Если бы сейчас был табель о рангах, уверена, мы бы стояли с ними где-то на одной ступени. Тем более такие, как я… «не естественники».

Вообще, «неестественная» – дурацкий термин. Придуманный людьми для людей. Ну в самом деле, что неестественного в смерти из-за потери крови от перерезанного горла? Ну и с расхераченной башкой тоже не очень-то поживешь. Вполне себе естественная смерть.

Кстати, вот интересно, как там у Шелкопряда поживает Федор Борисович? Не обижает ли его искатель? А Федор Борисович искателя?

Из раздумий меня выдергивает настойчивое покашливание над головой. Надо мной возвышается… никак, доктор. Симпатичный такой дядька, смотрит строго, но с хитринкой. Темно-русый, немного уставший, сероглазый. Ему лет сорок, не больше.

- Элисте Громова?

- Ага, - киваю я, поднимаясь на ноги и убирая во внутренний карман куртки телефон. Подхватываю шлем и притихший рюкзак.

- А где ваш…

- В рюкзаке, - протягиваю я доку сумку и проскальзываю мимо него в кабинет. Должна отдать мужику должное, глаза у него расширились лишь немного.

Интересно, за что его так не любит Верочка?

Мужик заходит в кабинет вместе со мной. Обычный такой кабинет, почти как у человеческого врача. Только стол большой очень, застеленный чем-то напоминающим материал для бахил...

- И кто у вас там?

Дядька однозначно нравится мне с каждой секундой все больше – в рюкзак рукой не полез, решил сначала спросить. Я почти умиляюсь и протягиваю ему листок. На бейдже значится имя Алексей Владимирович.

Он некоторое время просто изучает то, что я там понакорябала. Потом удивленно смотрит на меня.

- Вискарь Шредингера?

- У всех должна быть фамилия, - киваю головой.

- Ну что ж… - выражение его лица непередаваемо и трудноопределимо. - Давайте вашего Вискаря на стол.

- Он не мой, - говорю и за шкирку выуживаю кота на свет божий. Кот снова мной явно недоволен. Скорее всего, потому что спал внутри. А тут я и моя рука.

Нет. Мы точно с ним друзьями не станем.

- У него сопли, - поясняю я. – И вообще он дворовый.

Алексей надевает перчатки и забирает из моих рук животное, полностью сосредотачивается на нем. А я осторожно отхожу от стола и опускаюсь на стул.

Док очень деловой. Крутит и вертит кота в разные стороны: смотрит в глаза, лезет в уши и нос, проверяет шерсть, ставит на весы.

Животное не издает, ни звука, только уши-тарелки в разные стороны.

А я рассматриваю кабинет: грамоты, дипломы, игрушки для животных, несколько мисок, какие-то книги на небольшой полке, раковина в углу.

Пока док занимается оборвышем, я успеваю помыть руки и снова залезть в Яндекс. Ищу ближайшие приюты для животных, проверяю часы их работы.

Алексей к столу возвращается как-то незаметно, что-то стучит на клавиатуре, кажется, что-то говорит. Но первую его фразу я благополучно пропускаю мимо ушей.

- Что, простите? – поднимаю голову от экрана.

- Говорю, для дворового кота он во вполне приличном состоянии. Но простуда, конечно, есть.

- То есть сопли – это нормально? – странно, но почему-то именно эта мысль не дает мне покоя, кажется самой невероятной.

- Да. Вполне, - невозмутимо кивает док. – У него общее истощение, блохи и…

Он говорит дальше, но я не слушаю. Просто отключаюсь. Смотрю, как двигаются губы, как сосредоточенно и серьезно он мне что-то втолковывает, но не слышу. Потом нахожу взглядом кота. Он сидит на столе, пялится под собственные лапы, на собравшуюся там в гармошку ткань. Шевелит своими локаторами. Док продолжает вещать. В конце концов я решаю, что Алексея пора остановить, и обрываю его на полуслове.

- Ладно, я поняла. Проблем много. А поэтому я хочу, чтобы его вылечили и привели в порядок. Сама за ним смотреть не смогу, поэтому предпочту оставить у вас.

- Вы уверены? – переспрашивает врач как-то упрямо.

- Да.

- На это может уйти несколько дней, - теперь хмурится.

- Мне подходит, - киваю.

- И будет дорого стоить, - продолжает давить непонятно на что мужчина.

- Без проблем. И… док, это все-таки мальчик или девочка? – спрашиваю, поднимаясь на ноги, косясь опять на оборванца.

- Мальчик, - растерянно кивает животный врач, оставаясь сидеть. Выражение на его лице становится снова немного растерянным.

- Ну и отлично, - улыбаюсь. – Как у вас с оплатой? После? До? Пятьдесят на пятьдесят?

- Последнее, - совсем уж теряется Айболит. Хотя чего теряется, мне совершенно неясно. Еще несколько минут назад он выглядел вполне уверенно. Но уже в следующую секунду Алексей как-то пристально смотрит на меня и задает странный, на мой взгляд, вопрос:

- Вы ведь не собираетесь его оставлять себе? – серые глаза разглядывают так внимательно, как будто я на суде. На том самом, который последний.

- Нет. Как только вылечите, отдам в приют или вывешу объявление в сети.

- Зачем тогда тратитесь? – задает врач следующий вопрос, задает и замирает в ожидании моего ответа.

И наступает моя очередь теряться. Потому что я не знаю, что ответить. Как-то… само собой получилось. А ведь дядька прав – кота в приют сдать можно и без лечения. Но кот такой… с этими соплями и своими огромными ушами. Страшненький. Ну и не думала я особенно.

Да и пофигу… Трачусь и трачусь.

- Так вышло, - развожу руками в стороны в итоге. – Не знаю.

- Ага, - чему-то усмехается док и утыкается в компьютер, снова стучит по клавишам. – Мы позвоним вам, когда Вискаря можно будет забрать. И лучше все-таки забирать с переноской, а не с рюкзаком, и на машине, а не на мотоцикле. Для животных дорога и так стресс…

- Ладно, - соглашаюсь, снова перебивая, опасаясь, что разговор опять затянется. На машине так на машине.

В углу стола жужжит принтер, рассеивая вдруг повисшую тишину, док вытаскивает из него бумажку, протягивает мне, поднимаясь.

Квитанция.

- Внизу на стойке оплатите.

- Хорошо, - снова киваю, а мужик уж совсем широко улыбается, провожает меня к выходу. Кот невозмутимо лежит на столе, ну или делает вид, что невозмутимо. Открывает глаза-плошки, когда я прохожу мимо, но позы не меняет.

На оплату уходит не больше минуты, а потом я с удовольствием выскальзываю из ветеринарки на улицу, трясу головой, чтобы упорядочить мысли, глубоко втягиваю в себя воздух и отправляю рюкзак в ближайшую мусорку.

Хорошо, что я додумалась вытащить из него все прежде, чем совать туда кота.

Потом, как всегда, надеваю сначала гарнитуру, после – шлем и запрыгиваю на своего любимого монстра. Меня дома ждут сериал и вкусная еда, и мне очень хочется поскорее к ним. Ветеринарка, несмотря на весь свой лоск, странно угнетает. И пугает.

Вечер проходит за сериалом, вьетнамским фо и поиском приюта для кота. А утром меня ждет сюрприз в виде внепланового трупа. Сюрприз вдвойне неприятный, потому что, судя по всему, это авария. На трассе. И доставать душу из тела придется… это будет примерно так же, как выковыривать сайру из консервной банки, по которой проехался асфальтоукладчик.

Блеск!

До аварии остается час, ехать в другой конец города, на север. Трасса Питер – Москва.

Дважды блеск!

Я закидываю в себя чашку кофе, хватаю ключи от мотоцикла, кошусь за окно. Льет как из ведра, небо – свинцовое, тучи такие плотные, что кажется, небо вот-вот рухнет на грешную землю. Мой сладкий мальчик – не лучший выбор для такой погоды, но вариантов у меня немного: МКАД стоит, Ленинский стоит, Калужское стоит, Можайка, Минское, Каширка. Алиса говорит, что пробки десять из десяти, в чате ругаются водители...

Господи, чтоб у моих любовников так стояло.

Я выскакиваю из дома, ощущая, как в затылок дышит холодом время, как мурашки бегут по рукам и шее, как липнет к телу экип, как вдруг жутко неудобными становятся перчатки. У меня плохое предчувствие. Это не интуиция, у меня нет этой штуки, вместо нее у меня опыт. И он, сука, твердит, что труп простым не будет.

Асфальт мокрый, скользкий, дождь льет не переставая, бьется, как озверевший, в защитное стекло, от студеных капель на шее спасают только подшлемник и высокий ворот термофутболки под курткой. Москва стоит намертво, гудит и пищит басовито-низкими, визгливо-высокими, пронзительно-оглушающими, короткими и длинными голосами клаксонов и сирен. Странно, что при таком дожде и при таком трафике труп у меня сегодня всего один.

Я лавирую между застывшими машинами, в замороженном потоке, чувствуя спиной раздраженные взгляды. Решаю все-таки ехать по МКАДу, а не через центр, и как только выезжаю на кольцо, все-таки прибавляю скорость. Дождь идет, судя по всему, не первый час, он уже успел смыть пыль и смолы с асфальта, а поэтому сцепление чуть лучше, чем в первые минуты ливня, к тому же, перед тем как выехать, я все же немного снизила давление в шинах, не то чтобы это особенно поможет, но... вероятность убраться под ноль все же уменьшит, да и гнать я особенно не собираюсь. Мой предел сейчас – не больше пятидесяти. На трассе рискну поднять до восьмидесяти. Вопрос не в моей безопасности, вопрос, как всегда, в душе.

Труп, скорее всего, женский, зовут Карина, но утверждать точно не могу. Тела… они разные бывают, и то, что девочку при рождении назвали Кариной, еще ни дает гарантий, что сейчас она все еще девочка Карина. В моем списке только те имена, которые дали родители при рождении.

Я действительно прибавляю газу, как только вылетаю на М одиннадцать, но даже это меня не спасает. Я опаздываю уже на двадцать минут. Это не очень много, но… Но уже полдень, дорога загружена, свидетелей много, а значит они вызовут скорую, ментов, труповозку. А у меня нет совершенно никакого желания гоняться за трупом по всей Москве. Лезть в морг.

Асфальт скользкий, разметка будто… «Аннушка пролила масло», моего горячего парня постоянно ведет. Достаточно сильно, достаточно для того, чтобы у меня в крови вскипел адреналин, а по губам расползлась улыбка. В этот раз в наушниках играет какое-то дерьмо, я не знаю, откуда оно взялось, но, несмотря на то, что я понимаю, что это дерьмо, моя улыбка становится шире. Мальчик, прости господи, репер и девочка с детским голоском желают мне гореть в аду. Мотив прилипчивый, музыка… да нет там музыки, а вот слова тянут уголки рта куда-то к ушам. И я еще прибавляю скорость. Мотоцикл слушается совсем плохо, но мне нравится.

Я не пытаюсь себя обмануть. Мне нравится то, что я чувствую, мне нравится напряжение в теле, электричество на кончиках пальцев, гневные звуки гудков, брызг воды из-под колес.

Но впереди уже видно какое-то столпотворение. Желание дать по тормозам так, как я обычно это делаю, настолько огромно, что мне приходится закусить губу. Нет. Я не могу сейчас положить малыша на асфальт, останавливаться надо плавно, максимально, и я медленно выжимаю сцепление, настолько медленно, насколько позволяет адреналин.

Зверь подо мной урчит, фырчит, но все же останавливается.

До аварии несколько метров.

Машина пострадавшей и правда похожа на смятую консервную банку. Красный купер вмазался в ограждение, пробил его, на обочине торчит только задница. Вообще, я не люблю аварии. Достаточно проблематично найти не заляпанный кровью участок тела в расплющенной консервной банке. Хуже только пожары и землетрясения.

Внутри тачки горит свет, светятся фары, торчат подушки безопасности в дырах окон… И да, тачка – как сплющенная банка коки, кровища везде. Рядом еще две машины, суетятся люди.

Я давлю вздох и иду. Просто переставляю ноги, верчу в руках мобильник, примеряясь, пытаясь оценить свои шансы на «не вляпаться». Чем ближе подхожу, тем отчетливее понимаю, что не вляпаться не выйдет. Судя по тем участкам тела, что я вижу, за рулем все-таки женщина: длинный рыжий локон, зажатый между подушкой безопасности, остатками головы и металлическими частями машины, не позволяет в этом сомневаться.

Люди не подходят к ней, вертятся бестолково рядом.

Я концентрируюсь и становлюсь для них невидимой.

Их трое: двое мужчин и женщина. Женщина что-то говорит, хмурится, старается держать себя в руках, но у нее получается с трудом, руки заметно дрожат, лицо бледное, лихорадочно горят глаза. Вряд ли эта троица знакома между собой. Они остановились, чтобы помочь.

Пардон, ребята, помогать уже некому.

Я все ближе и ближе к ним, удается разобрать отдельные слова и обрывки фраз. Женщина рассказывает про то, как сама попала в аварию год назад, нервно смеется. Мужики предлагают ей обменятся телефонами, на всякий случай, и она дает свой номер, записывает их. Мне хочется закатить глаза. Как говорил Герберт Уэллс, «Женщины всегда доверчивы, когда дело касается незнакомых мужчин».

Я осторожно обхожу бестолковую троицу, перебрасываю тело через ограждение. Вдалеке уже слышен вой сирен. Троица слишком шокирована, невнимательна, чтобы обратить внимание на скрип гравия под моими ногами, на глухой звук моего приземления. На следы, в конце концов.

Я останавливаюсь перед водительской дверцей, еще раз внимательно осматриваю тело. Кровь везде: на осколках битого стекла, на ремне, на сидении, на двери, на бежевой подушке безопасности, которая в этот раз ни хрена не справилась. Увы и ах, минус тысяча в карму инженерам-проектировщикам.

От лица практически ничего не осталось, какая-то кровавая каша. Правый глаз выпучен, налит кровью, смотрит на меня, левый закрыт, нос свернут набок, в приоткрытом рту не хватает нескольких зубов. Из щеки торчат осколки стекла.

Милая, с какой же скоростью ты ехала?

Я ищу чистый участок тела. Хоть что-то более или менее не заляпанное кровью, чтобы прикоснуться.

Но такого нет.

Я матерюсь про себя, стягиваю зубами перчатки, тяну руку, чтобы коснуться кожи. Она мягкая и липкая, холодная. Пружинит под пальцами, вызывает ассоциации с антистрессовыми игрушками.

Я отбрасываю ненужные мысли, ищу душу. Зову ее.

Вот только… только души там нет. Этот мешок с костями… просто мешок с костями, абсолютно пустой. Вместо души я чувствую что-то вязкое, тягучее, гнилое. Оно липнет к пальцам, пристает к плоти, впивается, втягивается в меня, и из горла рвется кашель.

Я отскакиваю от тела, одергиваю руку, хмурюсь и подношу к глазам телефон. Что за…

Имя все еще в списке, светится зеленым, место то же, ничего не поменялось. Но… долбанной души в долбанном теле нет.

Я еще раз оглядываю тачку и опять готова материться сквозь зубы, потому что только сейчас замечаю детское кресло на заднем сидении. Пустое детское кресло и маленький синий ботинок возле него. На кресле крови нет. Зад купера вообще мало пострадал. Но чертово кресло такое же пустое, как и оболочка девочки-Карины.

Даже если она выбралась сама, даже если вышла без меня и куда-то ушла, был бы хоть какой-то след, я бы почувствовала ее присутствие, а тут… Абсолютный вакуум, только долбаное вязкое нечто.

Я перепрыгиваю назад через ограждение, присматриваюсь к людям, запоминаю лица, потом фотографирую номерные знаки машин и иду назад к своему малышу. Вой сирен все ближе.

Люди все так же бестолково суетятся, и я уверена на сто процентов, что это просто люди, так…

Так какого хрена?! Куда делась сраная душа? И что это за липкая дрянь, что все еще у меня на пальцах? Почему имя все еще висит в списке?

Дорога назад смазывается в сознании и расплывается перед глазами. Я не обращаю внимания на дождь, на музыку в ушах, на раздраженных моим поведением водителей. Я сосредоточена и погружена в собственные мысли. Я пытаюсь понять, что произошло. Я стараюсь вспомнить. Вспомнить, слышала ли о таком хоть раз, говорил ли мне хоть кто-нибудь о подобном…

Мне… интересно. Настолько, что этот интерес зудит под кожей, колет иголочками шею, пробирает до основания. Очень интересно.