Бар "Безнадега"

Глава 2

Андрей Зарецкий

Я разминаю плечи и тру виски, возвращаясь в свой кабинет, в себя, в кресло. Здесь тихо. И это хорошо. Шум с некоторых пор начал меня… не то чтобы раздражать, но… что-то близкое к этому.

Я сажусь за стол, закидываю ноги на темную гладкую поверхность. Он новый, потому что старый… приказал долго жить неделю назад, по причинам не то чтобы совсем от меня независящим. И этот новый мне нравится гораздо больше, чем старый. Удобнее.

Тот кусок диалога, что мне удалось застать, почему-то не выходит из головы.

Камо грядеши, Элисте Громова?

Странная девочка. Всегда такой была, но почему-то сейчас это бросилось в глаза с новой силой.

Я выдвигаю ящик стола и достаю из него сферу с душой. Обычная душа: хреново жил, хреново умер. Карма – беспощадная сука, и она есть. Ах, да. Не карма. Воздаяние… Лицемерная гадость…

Шарик тускло светится в моих руках, переливается молочным туманом, стелется по прозрачным стенкам, будто льнет к пальцам. Конечно, льнет. Говнюк знает, что только я могу его отсюда выпустить, и делает то, что делал всегда. Только то, что умеет делать – заискивает и лебезит.

Тоже смешной.

Но…

Может и правда его выпустить? Пусть идет, куда хочет, делает, что планировал.

Я рад, что мои ожидания оправдались, но… это, по большому счету, не имеет совершенно никакого значения. И странная девочка в белом, с глазами цвета осеннего безоблачного неба тоже. Таким лазоревым, насыщенным небо бывает только осенью. Мне всегда нравилось смотреть в ее глаза. Мне всегда нравилось слушать, как она поет.

Вот только… Что-то явно не то с этой девочкой. Давно и прочно не то.

Впрочем, не только с ней.

Ноут я открываю нехотя, поднимаю крышку, включаю и пялюсь на заставку. Жду. Я ненавижу ждать. Но иногда просто нет выхода.

Стук в дверь заставляет оторваться от монитора и заставки на нем. Приперся.

- Ты знаешь, что я один, так чего ради утруждаешься?

Ручка поворачивается тут же, и на пороге застывает Игорь. Он всматривается в мое лицо какое-то время, стараясь понять, в каком я настроении.

Удачи ему.

Даже я не понимаю, в каком я сейчас настроении.

- Ты видел, ничего не получилось, – наконец произносит мужик. Зачем говорит – непонятно, потому что я действительно все видел. С другой стороны, понятно… Он хочет попросить, но попросить у меня, значит заставить харкать кровью непомерную гордыню, поэтому и срывается эта убогая фраза с почти по-бабски пухлых губ.

Я откидываюсь на спинку кресла, сцепляю руки за головой в замок, закрываю глаза. Мне не очень интересно, что он скажет дальше. Совсем неинтересно.

Игорь, так и не дождавшись от меня хоть какой-то реакции, проходит к тому самому креслу, в котором еще несколько минут назад сидел я, тяжело в него опускается.

- Она еще не ушла, если ты спустишься вниз и…

- И что? Сделаю твою работу? – спрашиваю, потому что Игорь снова ждет реакции. Хоть какой-то.

- Может…

О, ну да серьезно?

- Может, она отдаст список мне? – перебиваю мужика, не сдерживая насмешки. – Нет, не отдаст. И я ничего не собираюсь предпринимать по этому поводу. Ты и совет и так злоупотребляете моим терпением.

- Она нужна мне, - хмурится мужик. – Аарон…

- Андрей, - поправляю почти безразлично.

- Да насрать, - бесится бывший смотритель, теряя всю свою сдержанность в один миг. – Приведи ее ко мне.

- Ты забываешься, - чеканю холодно, снимая ноги со стола, разжимая руки, открывая глаза. – Ты просил дать тебе возможность с ней поговорить, я дал. Ты все просрал, на этом наше соглашение себя исчерпало. Катись отсюда, пока я не позвал охрану.

- Охрану, - кривится мужик. – А самому…

- Можно и самому, - я поднимаюсь на ноги, - только ты же знаешь, - улыбаюсь, разводя руками в стороны, - я ж тебя покалечу, Игорек. Позвоночник из трусов вытаскивать замучаешься.

Я улыбаюсь дружелюбно и совершенно искренне, потому что Игорек меня забавляет. Его тупость меня забавляет, даже его показательная поза «я-сейчас-вломлю-тебе-по-самое-не-балуйся» меня забавляет. Потому что мы оба знаем, что он даже встать на ноги не осмелится. Его страх пусть и не очевиден, но более реален, чем даже мое веселье.

Я разглядываю тени, клубящиеся в дальнем углу кабинета, и продолжаю улыбаться.

- Аарон, послушай…

- С чего бы? – вздергиваю бровь.

- У меня есть, что тебе предложить. Только…

- У тебя ничего нет. Вали, Игорь, - я опускаюсь назад, к наконец-то проснувшемуся ноуту, щелкаю мышкой, всматриваюсь в строчки нового заказа.

Игорь сидит на месте еще несколько секунд, сверлит меня взглядом так, будто мне до этого действительно есть дело. Потом все же поднимается и уходит.

Он еще вернется. Обязательно вернется. Они всегда возвращаются. Совет и его шестерки – как назойливая мошка с приходом весны.

Но я вышвыриваю мужика из мыслей окончательно, стоит двери за ним закрыться. Просматриваю еще раз письмо и думаю, что теперь делать с душой в хрустальной сфере.

Она мне на хрен не сдалась, но…

Но она нужна Элисте. И тут возникает вопрос, нужна ли Элисте мне?

Нет, я не мудак. Я законченный мудак. А это две большие разницы.

Я провожу за бумагами весь остаток вечера и ночь, а как только стрелки часов замирают на шести, спускаюсь по лестнице к пожарному выходу, заглядываю по пути на кухню и толкаю тяжелую железную дверь.

Осень дышит в лицо сыростью, запахами мокрого асфальта и земли, палыми листьями и влажной корой деревьев.

А еще мочой, мусором и пивом. В переулке за «Безнадегой» пахнет как всегда – подворотней любого большого города. Будь ты хоть в Нью-Йорке, хоть на лазурном берегу, запахи подворотен везде одинаковые.

Мигает фарами тачка, пищит сигнализация. Нутро машины встречает такой же сыростью, как и на улице, осенним холодом, почти слякотью. Дождя нет, дороги в этот час почти свободны, Москва, шумная и беспокойная днем, сейчас дремлет, убаюканная ветром и стуком капель по крышам. Уже вяло и лениво ворочается, но все-таки еще дремлет.

Дороги относительно свободные, поэтому до места я доезжаю без проблем, как раз вовремя, чтобы припарковаться за углом и дойти до нужного подъезда. Иду не спеша, потому что торопиться особенно некуда.

Я облокачиваюсь о перила на крыльце, перекладываю в левую руку коробку, жду.

Ненавижу ждать.

Через какое-то время в подъезде слышатся легкие, торопливые шаги. Кто-то спускается по лестнице. Маленькие ножки в изношенных кроссовках. Потом писк домофона, и передо мной оказывается Дашка.

- Привет! – улыбается она. Улыбается открыто и широко. Улыбается мне.

- Ты сегодня задержалась.

- Прости, не могла найти чистые носки, - улыбка все еще широкая. Девчонка показывает рукой на собственные ноги, и я вижу носки. Один желтый, другой голубой в мелкий красный горох.

У нее бледное, слишком бледное лицо, огромные карие глаза, Дашка худая и нескладная, под глазами вечно тени. Она кутается в старую черную куртку и коричневый огромный шарф, немного сутулится и ежится. И мне все это не нравится в который раз.

- Может, хватить строить из себя…

- Не начинай, - обрывает она меня на полуслове, все еще улыбаясь, - а то пойду без тебя. Отдавай мое пирожное.

Я протягиваю Дашке коробку.

- Ты бесишь меня, - говорю вполне серьезно, но Дашке плевать, сквозь прозрачную крышку девчонка пытается рассмотреть то, что внутри.

- Ага. Сегодня «Малиновый поцелуй»?

- Да, - цежу сквозь зубы, потому что ведь реально бесит.

- Ну и круто, - карие глазищи удовлетворенно жмурятся. - Хватит строить из себя хрен знает кого, Андрей. Ведь реально одна пойду.

- Все-все, - поднимаю руки вверх и спускаюсь вслед за ней с крыльца, раскрывая над головой девчонки зонт. Пока ждал, снова начал накрапывать мелкий, мерзкий дождь. – Рассказывай.

- Нет, - качает она головой, отчего темные пряди падают на лоб. – Это ты рассказывай, выглядишь паршиво.

- Непростая неделя была. Ничего выдающегося, - пожимаю плечами. – Дела, сделки, поиски всякой хрени.

Дашка хмыкает, чуть поджав тонкие губы. Она сегодня задумчива и сосредоточена. Мы идем медленно, стучит глухо по натянутой над нашими головами темной ткани дождь.

- Много нашел? – спрашивает девчонка.

- Много чего?

- Хрени, Андрей… - вздыхает она на непонятливого меня. И приходит моя очередь хмыкать.

- Достаточно, чтобы вспомнить значения слов жадность, алчность и человеческая глупость. Знаешь, Дашка, пообещай мне не теряться, ладно?

- Не теряться? – она смотрит удивленно, повернув ко мне худое лицо. Скулы впалые, тонкие руки в карманах коротких брюк. Не понимаю эту моду на короткие шмотки. Гавроши. И Дашка сейчас как Гаврош. На самом деле, будь она в другой одежде, это вряд ли что-либо поменяло. В ней всегда было гораздо больше от того оборванного, не нужного родителям мальчишки из Парижа, чем в ком-либо еще из тех, кого я знаю. Дашка – тоже gamin. Разве что в макете слона не живет. А так... Все то же. Даже локальная революция намечается. Своя, маленькая, и тем не менее…

- Как я могу потеряться, Зарецкий? Мне пять лет, что ли… Да и до маразма еще далеко.

- Уверена? – щурюсь на девчонку, и маленький кулак прилетает мне в плечо. – Ага, очень больно и страшно, - кривлю губы в подобии улыбки.

- Я стукнула тебя не для того, чтобы напугать или сделать больно, - ворчит Лебедева. Потом вздыхает и поясняет: – Я стукнула тебя, чтобы показать, что возмущена. Знаешь, люди иногда так делают. Я имею в виду нормальные люди.

- То есть я не нормальный?

- То есть ты не человек.

- И кто же я?

Спрашиваю и вглядываюсь в лицо девчонки. Мы никогда, на самом деле, не обсуждали с ней эту тему. Она просто не спрашивала, а я не считал нужным заводить разговор первым. Но я знаю, что она знает. И она знает, что я знаю, что она знает.

- Расслабься, Зарецкий, мне все равно.

Я принимаю такой ее ответ. Он меня более чем устраивает. С большой вероятностью Дашке совсем не все равно, но она говорит то, что говорит, потому что знает, что это именно то, что я хочу от нее услышать. Потому что так ей безопаснее. Дашка очень часто поражает меня именно вот этой своей осторожностью и пониманием.

Мы идем молча какое-то время, а потом девчонка вдруг поднимает на меня взгляд и задает вопрос, который застает меня врасплох, потому что тема странная. С учетом того, кто именно спрашивает и у кого.

- Андрей, а ты когда-нибудь влюблялся?

- Ты влюбилась?

- Ты еврей? – дуется Дашка. – Что за дурацкая привычка? Почему нельзя ответить сразу?

Я улыбаюсь, хмыкаю, смотрю на недовольную Дашку, немного покрасневшую под моим взглядом Дашку, улыбаюсь еще шире.

- Да, влюблялся.

- И как оно?

- На самом деле… - я поначалу думаю о том, какие слова подобрать, а потом плюю на это дело. Потому что мы с Дашкой друг другу не врем. Договорились еще на «берегу», и вот уже три года как не врем. – Гнусно.

- Гнусно?

- Ага. Ты тупеешь, слабеешь, теряешься, мучаешься какое-то время, не понимаешь, что с тобой происходит, притворяешься тем, кем не являешься на самом деле.

- Зачем?

- Не знаю, - пожимаю плечами. – Оно само происходит. Мозги – в кашу, и член, собственные стремления и желания – в задницу.

Дашка смеется. Недолго, но весело и задорно.

- Я не об этом, - все еще посмеиваясь, поясняет она, заправляя темную прядь за ухо. – Я про «притворяешься», зачем? – и снова этот ее пытливый взгляд.

- Хочешь казаться лучше, чем есть на самом деле, хочешь стать лучше, чем есть на самом деле…

- Разве это плохо?

- Да. Потому что это не ты. Ты скрываешь настоящего себя, прощупываешь почву, решая, какую свою часть показать, а какую нет, осторожничаешь, примеряешься. Как игра в покер. И ничего вокруг не замечаешь.

- Ну хоть что-то хорошее в этом есть?

- Что-то есть, - пожимаю плечами. – Тебе хорошо. Какое-то время. Не долго.

- А как же любовь до гроба? Умерли в один день, вот это вот все… - она обводит рукой улицу перед собой. – Бабочки в животе, розовые пони, жрущие радугу, карамельный сироп вместо дождя, солнце в два часа ночи вместо лампочки из-за смс?

- Ага, и за «окошком Альпы», - усмехаюсь. – Я… это есть, Дашка, наверняка есть, но встречается редко. Так почему ты спрашиваешь? – мы почти дошли до угла, и времени на то, чтобы услышать ее ответ, у меня мало.

- Потому что никак не могу влюбиться, - пожимает она плечами, опуская темную голову. – Все кругом влюбляются, девчонки шепчутся, обсуждают парней. А я не могу. Мне никто не нравится. И… я как будто лишняя, понимаешь? Кажется, что что-то упускаю. Со мной что-то не так?

- И это все? – вздергиваю я брови. – Дашка, все с тобой так, успеешь ты еще и влюбиться, и полюбить, и страдать потом по ночам. Хочешь, влюбись в меня, - развожу в стороны руками.

Дашка оглядывает меня с ног до головы и снова смеется, опять заливисто и громко.

- Фу, - морщит она нос, - это будет совсем по-дебильному.

- Почему это? – делаю я обиженный вид.

Дашка опять смотрит на меня внимательно, почти придирчиво, скрещивает на груди руки, щурится, нарочито глубоко вздыхает.

- Ты не человек, ты… давай, назовем это «спас меня», ты старше меня… на сколько? Лет на пятнадцать? У тебя явно темное прошлое и не менее темное настоящее, полно скелетов в сундуках и шкафах, куча денег. Все шаблоны собрали?

Я смеюсь. Коротко и отрывисто.

- Не знаю, Дашка, возможно… - качаю головой, все еще улыбаясь.

- Знаешь, а ведь не все… - она закусывает нижнюю губу, и снова разглядывает меня несколько секунд в полной тишине. Я жду, потому что мне интересно, что она выдаст. – Надо еще, чтобы ты был моим двоюродным или сводным братом, или чтобы меня выдали за тебя замуж насильно, или чтобы ты похитил меня, а еще лучше…

- Господи, Дашка…

- Погоди, я придумала, - широко улыбается девчонка, в глазах горит озорство и гордость собой. – Ты мой сводный брат и учитель… физики в одном лице. Физику я ни хрена не понимаю, поэтому как-то останусь позаниматься дополнительно, потом еще раз и еще, а ты ж тако-о-ой красивы-ы-ый, - мерзко тянет девчонка, - что аж сил моих нет, я буду страдать и мучиться, и ты будешь страдать и мучиться.

- Почему?

- Ну мы же типа брат с сестрой и пофиг, что не родные. В общем, страдать будем месяц или два, а потом бам, - она хлопает в ладоши, звонко, громко, - чуйства, запретный трах в раздевалке, кабинете или лаборантской, все дела. А уже потом ты меня украдешь и заставишь силой или обманом выйти за тебя, и обязательно надо будет, чтобы меня у тебя украли как-нибудь. Эти твои скелеты из шкафов и сундуков, и чтобы ты меня обязательно спас. Лишился какой-нибудь части тела, кроме члена, конечно, а то как мы потом детей делать будем, тройню сразу, но спасти героически должен.

- Ужас какой, Дашка, я передумал, - кривлюсь, - не надо в меня влюбляться. Влюбись в кого-нибудь другого, потому что столько драмы мне не вынести. Я самоубьюсь. Еще после траха в лаборантской.

- Вот и я говорю «фу», - снова хохочет Дашка. А я стою и смотрю на нее, улыбаюсь, потому что у этой девчонки не пойми что творится в голове, потому что она взрослая, хоть и маленькая еще, потому что она заставляет меня улыбаться, потому что может все вывернуть вот так, потому что относится ко мне как к другу, потому что не знает, кто я, и еще тысяча таких вот потому что.

А потом Дашка поправляет лямки рюкзака, машет мне рукой и бежит, перепрыгивая через лужи, в школу. А я разворачиваюсь и чешу назад, к ее дому, к тому месту, где оставил тачку.

Дашка…

Завтра надо будет вместо «Малинового поцелуя» принести ее любимый «Шоколад».

Я выруливаю из двора, косясь на окна старой хрущевки, давлю педаль в пол и еду домой. Мне надо поспать, потому что очередной придурок вляпался в очередное дерьмо и без меня никак с ним не справится.

Отказать я не мог, плата за мою помощь обещает быть очень сладкой.

Квартира встречает тишиной и пустотой. Блаженной тишиной и блаженной пустотой. Душ расслабляет мышцы, полстакана виски – мозги. А потом я валюсь спать, так и не удосужившись разобрать кровать, зато не забыв поставить будильник. Вечером мне надо заглянуть к одной старой знакомой. Так надо, что аж улыбаться тянет.

Поэтому в шесть я давлю на звонок возле двери с номером девять. Обычная дверь, обычная хрущевка, обычный спальный район. Вот только обитатель не совсем обычный.

Дверь открывается с легким щелчком, и на пороге замирает Мизуки, она кутается в шаль, на ногах шерстяные носки, смотрит хмуро, щурит и без того раскосые глаза, поджимает неестественно красные губы.

- Шелкопряд, - шипит рассерженной кошкой, стягивая у горла серый пушистый платок.

Никак, оренбургский…

Мысль заставляет улыбнуться. Что может быть страннее, чем японская ведьма в оренбургском платке? Но улыбка моя ведьме явно не нравится. Заставляет хмуриться еще больше.

- Зачем пришел, выродок? – плюется ведьма. Плюется не со зла, со страха. Продолжая стоять в проеме, пытаясь держать оборону.

Они даже смешные иногда. Эти ведьмы.

Я делаю шаг, заставляя девушку отступить, закрываю за собой дверь, еще шире растягиваю губы.

Она вздрагивает от щелчка замка, переступает с ноги на ногу, отводит черные глаза. Потому что понимает, что меня этим не напугать, как и распущенными волосами, что живут будто своей жизнью, извиваются змеями, скользят по ее щекам и плечам. Их танец вокруг колдуньи почти красив, почти завораживает и гипнотизирует. Очень похоже на искусство. Но мне некогда, и это я уже видел.

- Ты прицепила дух страха к этому парню? – я достаю из кармана мобильник, нахожу фотку, разворачиваю экраном к Мизуки. Вопрос этот задаю просто, чтобы задать, без особой цели. Я знаю, что это она, больше некому. Да и весь ее вид говорит в пользу моей догадки: бледнее, чем обычно, синяя сетка вен на прозрачной коже шеи, покрасневшие глаза, кровавые губы. Недавно прицепила, и недели не прошло.

- Это просто бизнес, Шелкопряд, - скрещивает Мизуки руки на груди, отступая от меня еще на шаг, вжимаясь спиной в стену. – Такой же, как у тебя. Мне заплатили, я прицепила.

Вены проступают не только на шее, но и на лице, руках. Подозреваю, что и на всем теле. Они вздутые, крупные. Я почти слышу, как пульсирует внутри кровь. Красная, как губы ведьмы.

- Прекрасно. Мне надо, чтобы сняла.

- Как ты себе это представляешь? – вздергивает она тонкую, точеную бровь. В ведьме нет совершенно ничего от растиражированных японских школьниц, гейш или, на худой конец, просто молоденьких азиаток. Она холодная, красивая и ненастоящая. Пластика творит чудеса даже с лицом ведьмы. Даже с лицом японской ведьмы. И все станет еще хуже, как только Мизуки начнет призыв.

- Я? Никак, - пожимаю плечами, проходя мимо девушки на кухню. Японка остается стоять в коридоре. – Давай же, Мизуки. Не заставляй ждать, мое время тебе не по карману.

- Ты не понимаешь, - хозяйка квартиры осторожно заходит следом за мной, замирает на пороге, не решаясь сделать следующий шаг. Ее страх дразнит ноздри. Он сладкий, этот страх, тягучий. – Чтобы убить бурубуру, его надо напугать, а я не знаю, что может напугать именно этого.

- Ты не поняла, - качаю головой, проводя пальцем по аквариуму с ее ручной змеей. Гадюка вжимается в угол и шипит, прям как ее хозяйка, нервно бьет хвостом, сверкает в электрическом свете ее чешуя, блестят глаза. – Мне не нужно, чтобы ты его убивала, мне нужно, чтобы ты его призвала и загнала сюда, - я расстегиваю сумку, достаю из нее терракотовую урну с каменной крышкой. Она не похожа на обычную урну: слишком простая, без орнаментов и узоров, без иероглифов и насечек. Просто урна. С просто крышкой.

Мизуки бледнеет еще сильнее. Трясутся руки, ее змея шипит без остановки. Но обе не двигаются с места. И мне на короткий миг становится даже интересно, чего именно ведьма боится больше: меня или вещицы на столе.

- Мизуки, ты снова тратишь мое время. Я ведь могу и разозлиться или, еще хуже, начать скучать. Мне нужен этот дух. И ты его призовешь.

- Я…

- Мизуки, - я хмурюсь, позволяю раздражению просочиться в голос, позволяю почувствовать его в воздухе. На этой тесной кухне. Старой кухне старой японской ведьмы. А так и не скажешь. Обычная кухня: затасканная мебель из опилок, выкрашенная в серо-сизый цвет, обычная посуда, относительно новая техника, плоский маленький телек над столом, цветы на подоконнике – свежие пионы в вазе. И японка на первый взгляд тоже вполне себе обычная. Невысокая, тонкая, светлокожая. Наверное, даже красивая, для тех, кто любит такую красоту. Этакая неприступная королева.

Даже глаза захотелось закатить.

- Я слишком слаба, - все еще пытается отпираться ведьма.

- Это не мои проблемы. Ты найдешь от кого подпитаться.

Ведьма еще стоит какое-то время возле холодильника. Губы шевелятся, но девушка не издает ни звука, не читает заклятие, не наводит порчу: нет ощущения ее колючей, хрусткой силы вокруг. Змея продолжает жаться в углу и шипеть.

- Мизуки.

Ведьма дергается, судорожно втягивает в себя воздух, глотает его почти жадно и все-таки безвольно, как кукла, опускается на соседний стул. Продолжают сплетаться, извиваться, скользить по шее, плечам и лицу ее волосы. Крупные, тугие, лоснящиеся темнотой кольца.

За окном снова дождь.

- Приглуши свет, - растягивая слова, медленно произносит ведьма.

Я протягиваю руку к выключателю, оставляю гореть только бра над столом. Свечей не будет, благовоний тоже не будет, не будет костей, трав, риса. Будет только ведьма, змея и холодное лезвие обычного кухонного ножа. Приглушенный свет – только потому, что яркий мешает концентрации.

Я откидываюсь на спинку и прикрываю глаза.

Мизуки протягивает руки к аквариуму. Он большой, достаточно большой для ее змеи: зелень, коряга, мелкая галька, вперемешку с песком, имитация скалы, яркая лампа под пластиковой крышкой.

Ведьма протягивает руку к крышке, поднимает ее медленно, будто все еще неуверенно, второй рукой лезет внутрь. Ее глаза закрыты, шея и лицо напряжены, волосы извиваются все быстрее и беспорядочнее, узкими прядями. Тонкие пальцы безошибочно и резко смыкаются на черном туловище гадюки, у самой головы. Она шипит, как ветер в щелях, как небольшие кузнечные мехи, дышит, словно всем телом. На самом деле это не дыхание, это сокращаются, сжимаются сильные мышцы, скручивается в кольца, когда Мизуки достает ее из аквариума и подносит к своему лицу.

- Пробуди меня, - шипит так же, как и змея в ее руках, ведьма и открывает губы, наползает на голову гадины, проталкивает ее руками глубже в рот. Я вижу, как движется тело твари в горле Мизуки, как оно раздается, расширяется, почти лопается. Слышу хрипы и шипение, наблюдаю за тем, как все быстрее и быстрее двигаются руки японки, перебирая змеиное тело, как она запрокидывает голову, чтобы удобнее было глотать, как судорожно и часто раздуваются ее ноздри. Падает с плеч «оренбургский» платок, превращается в пушистую лужу у ног, открывая распахнутый ворот толстовки и руны, вытатуированные на теле ведьмы. Никаких четок, самое известное японское заклинание от демонов – всегда с ней, на ней. Рин, бёу, тоу, ся, кай, дзин, рэцу, дзай, дзэн – все, что движется ко мне, пусть движется от меня. Очень примитивно, но действенно. Чернила постепенно наливаются кровью, словно пропитываются ей. Иероглиф за иероглифом, черта за чертой, тело змеи все глубже и глубже. Не больше минуты отвратительного, мерзкого по своей сути и природе зрелища, и кончик черного, блестящего, будто измазанного в масле хвоста, скрывается за кровавыми губами.

Мизуки дергается и выгибается. Выгибается неестественно, слишком сильно откинув голову назад, почти укладываясь затылком между лопаток, руки падают на стол и скрюченные пальцы скребут белую поверхность, кроша ногти. Скрипит ножками по полу стул, хрипы и бульканья рвутся из нутра Мизуки, поднимаются из самой сути ведьмы, раскаленные, алчные, низкие.

Она валится грудью на стол, снова резко вскидывает голову, поднимает веки. Как раз в тот момент, когда глаза под ними закатываются. Остается только белок. Серый, испещренный сеточкой алых, пульсирующих капилляров. Напоминает разбитое стекло, стейк с прожилками.

Ведьму колотит. Трясет так, что она сдвигает стол.

Вены на шее, руках и лице проступают все отчетливее, кажется, что еще немного, и они прорвут кожу.

А потом она вскидывается, застывает так, если бы ее облили бетоном. Не шевелится, не издает ни звука, будто бы не дышит. Ни один мускул не двигается. На кухне все вязнет и тонет в тишине, только барабанит отрывистое стаккато дождь за окном, как одержимый пианист.

Я бросаю короткий взгляд на часы, сцеживаю в кулак зевок, лезу в карман за мобильником. Вот это вот… представление займет еще какое-то время. И терять его впустую я совершенно не намерен. Местечковая самодеятельность интересна только первые пару раз, а после… после как-то приедается.

У Дашки скоро день рождения. И мне надо серьезно подумать над тем, что ей подарить. С другой стороны, выбор подарка для нее здесь, в этой квартире, кажется чем-то почти кощунственным. Поэтому вместо поисковика я лезу в почту, как раз в этот момент Мизуки начинает призывать духа. Что-то лопочет на своем журчащем языке. Я не особенно вникаю в слова. Да и чего там вникать? Стандартный призыв темной онъмёдзи.

Гайки о юдзури харайши, шитюушин о тингоши…. И бла-бла-бла. Что-то про очищение ки, про четыре столпа, про защиту, про «возвращайся»… Короче, скука смертная.

Вообще, японские ведьмы и их заклинания, на первый взгляд, бессмысленная и беспощадная хрень. Все эти инь и янь, гороскопы и соломенные куклы, так напоминающие вуду, пентаграммы и синтоизм, как само понятие. Добро и зло – относительны, все зависит от обстоятельств – великая, чтоб его, японская мудрость. Мизуки, например, свято верит, что ничего плохого не совершает, вот только почему-то старательно скрывает свои делишки от совета.

Интересно, почему?

Я дергаю уголком губ и углубляюсь в почту. И первое, что вижу – очередное письмо от Игорька. Настойчивое такое письмо, в котором просьбы перемешиваются с угрозами и обещаниями несметных богатств. Нашел мне, сука, Алладина.

И зачем же девочка с лазоревыми глазами так сильно нужна совету? Или она не совету нужна, а конкретно Игорьку?

Руки так и чешутся набрать один знакомый номер, но Мизуки еще бормочет, дребезжит на столе терракотовая урна. Я снова бросаю взгляд на часы.

Неужели нельзя быстрее? В конце концов, это простой дух, и шикигами, что сейчас где-то в желудке японской ведьмы, должна с ним легко справиться.

Я бегло просматриваю остальную почту, потом лезу в мессенджер. Он забит спамом в основном, но есть сообщение и от Вэла. И оно вызывает какие-то странные, непонятные эмоции. Элисте согласилась через неделю петь в «Безнадеге».

Это хорошо, это увеличит кассу как минимум втрое. Иным нравится, как поет собирательница. Мне нравится, как она поет.

Девчонка вот уже как полгода просто приходит в мой бар. Просто делает заказ или сидит у барной стойки. Она ничего ни разу у меня не просила, до этого случая с душой, ничего никому не предлагала и… и упорно отказывалась петь.

Я видел ее на сцене лишь пару раз, по чистой случайности, почти мельком, но пела она хорошо. У нее не самый сильный голос, октавы четыре, не больше, не самый чистый, но что-то… что-то все-таки там есть, что-то…

Мысль обрывает дребезжащая все сильнее на столе урна. Она почти подпрыгивает, плотный сизый дым впитывается в ее стенки, клубится у самого дна.

Пожаловал, дружок.

Мизуки все еще что-то бормочет себе под нос. Бормочет гораздо тише, чем с самого начала, глаза налиты кровью, вены по-прежнему вздуты, все еще горит кровавым татуировка, все еще где-то в желудке ее змея.

Туман сначала уплотняется, и в его клубах я почти могу разглядеть перекошенное, морщинистое, узкое лицо старика. Старика, который почти превратил в параноика сорокалетнего мужика, пережившего девяностые. Неисповедимы пути твои, Господи…

Но все это длится не больше нескольких секунд. Рожа расплывается и исчезает в глиняном горшке, еще через минуту исчезает там полностью, а глаза Мизуки возвращаются в свое исходное положение. Она вздрагивает, сгибается и выблевывает на стол свою змею. Тело гадины измазано в слизи, желчи, крови и еще чем-то.

Прекрасное зрелище, как раз то, что надо перед ужином.

Я подхватываю урну, убираю ее в сумку, поднимаюсь на ноги. Мизуки корчится, повалившись на стол, тяжело и часто дышит, смотрит на меня, повернув голову вбок, приоткрыв рот, из которого течет слюна, все та же слизь, и желчь, и, конечно, змеиный яд.

- Благодарю, - приподнимаю я края невидимой шляпы. – И за зрелище тоже. Всегда было интересно, через какое именно отверстие выходит назад твоя зверушка.

- Ублюдок, - шипит Мизуки.

- Ну… чисто технически поспорить не могу. Не провожай.

Я покидаю квартиру и через несколько минут уже еду в «Безнадегу», думая о том, что, если ведьма не завяжет вот с этим всем, ее совсем скоро прижмут, и это лишь вопрос времени. И что-то мне подсказывает, что времени этого у Мизуки не особенно много осталось. В самом деле… нельзя же оставлять такие следы за собой.

Дух, кстати, спокойно вести себя не собирается, скребется и стучит по глиняному горшку, как свихнувшийся домовой. Вот только из этого куска озлобленного дерьма Кузя уж точно так себе. Во всех отношениях. Домовые до инфаркта и паранойи своих хозяев не доводят.

В «Безнадеге» уже битком, снуют официанты между столиками, суетится за стойкой Вэл. А я ныряю в дверь между баром и черным ходом и поднимаюсь к себе в кабинет, запихиваю урну с беснующимся внутри бурубуру между папками с отчетами и бутылкой кьянти шестьдесят пятого. Оно наверняка давно превратилось в уксус, и его бы выкинуть, но… все как-то руки не доходят.

Я валюсь в кресло, закидываю ноги на стол и набираю номер старого знакомого.

- Зарецкий? – слышится на том конце почти удивленное. И это почти удивленное меня почти радует.

- Волков, - улыбаюсь я так, чтобы улыбка проскользнула в голос, - слышал, ты вот уже несколько месяцев как вернулся. Слышал, что поймал психа и собираешься остепениться.

Волков молчит. Я даже дыхания его не слышу и улыбаюсь еще шире. Черт, наконец-то в городе появился кто-то достойный внимания, кто-то интересный.

- Почему ты не звонил мне так долго, противный мальчишка? Я успел соскучиться.

У меня сегодня какое-то дурацкое настроение, хочется тупого стеба и кого-нибудь подергать за хвост. В идеале совет. Но за неимением возможности приходится довольствоваться малым.

- Зарецкий, господи, - тянет Гад, - когда тебе наконец надоест?

- Никогда, - пожимаю я плечами, убирая визгливые интонации. – Но я правда рад, что ты вернулся. Теперь с советом не так противно работать.

Я говорю совершено искренне, я действительно рад, что засранец вернулся и, похоже, собирается осесть в смертельно скучной и однообразной столице.

- Ты мне льстишь, - хмыкает Ярослав, а на заднем фоне я вдруг слышу собачий лай и женский голос. – Чем обязан твоему звонку?

Неужели Волков и правда заделался примерным семьянином? Собаку завел?

- Ко мне зачастил бывший смотритель, Игорек… - тяну я слова, продолжая вслушиваться в то, что происходит на заднем плане у Волкова. – Прям как к себе домой ходит. Угрожает даже...

- Хочешь знать причину его настойчивости?

- Очень. Он очень раздражает.

Ярослав молчит какое-то время, наверняка хмурится, потому что подбирает слова. Он знает, мне врать бесполезно, поэтому очевидно, что подбирает тщательно. Это тоже забавляет.

- В совете не совсем все тихо, - наконец говорит мент, - но к тебе это никакого отношения не имеет. Так что почему вдруг Шустов оббивает твой порог, мне неизвестно.

- А в городе, Ярослав?

- И в городе. Ничего выдающегося.

- Ты стал скучным, Волков.

- Стараюсь, - улыбается Гад мне в трубку, вызывая у меня короткий смешок. Вполне искренний смешок.

- Старайся лучше. И так, для информации, - я беру в руки шар 8, переворачиваю, смотрю и давлю улыбку, - Шустов хочет получить себе собирательницу. Точнее, ее список. Очень хочет. Так хочет, что осмелился говорить про совет и даже смотреть мне в глаза.

- Кого-то конкретного?

Я снова переворачиваю шар, снова смотрю и опять давлю улыбку.

- Никаких имен, Волков. А иначе какой из меня бизнесмен?

- Херовый из тебя бизнесмен, Зарецкий. Всегда был, а вот хитрожопая тварь – вполне себе приличная.

- Черт, - хмыкаю, - я все-таки рад, что ты вернулся, - и кладу трубку, возвращая шар на место. Его когда-то для меня зарядила карельская шаманка. И теперь этот кусок слоновой кости выдает на редкость «осознанные» ответы.

В первый раз: «не насрать ли тебе?», во второй – «передумай». Забавная игрушка. Я уже собираюсь поднять внутренний телефон и заказать себе что-нибудь пожрать, когда дверь в кабинет открывается и на пороге застывает напряженный Вэл, заставляя меня недоуменно приподнять брови.

- Там, внизу… - он осторожно закрывает за собой дверь, но внутрь не проходит, мнется у порога, - я вторую неделю ее выгоняю, но она все приходит….

- И?

- Снова пришла… опять зареванная. Слушай, она напрягает посетителей. Ее ж прибьют, - частит раздраженно бармен, но понятнее мне ни хера не становится. – Ты не подумай, мне ее не жалко, но я кровищу потом с пола вытирать задолбаюсь. В твоей дыре отвратительный пол, Аарон. Он даже воду впитывает лучше, чем чертовы бумажные полотенца, а она…

- Остановись, - вскидываю я руку. И Валентин замолкает под моим взглядом. – А теперь давай сначала: кто приперся и в чем проблема?

Бармен трет виски, кривит губы, бросает очередной раздраженный взгляд на стеллаж, где стоит банка со все еще дергающимся внутри духом, вздыхает.

Я жестом указываю ему на соседнее кресло.

- Девчонка приходит, - кривится Вэл, все же опускаясь напротив, снова косясь на урну. – Хорошенькая, но тупая до ужаса. Понятия не имею, откуда она узнала про тебя и «Безнадегу». Вторую неделю подряд, - очередной косой взгляд на глиняный горшок. – Хочет с тобой встретиться, говорит, что может заплатить. Сопли по лицу размазывает, - он сжимает переносицу, хмурится, потом вскидывает взгляд на стеллаж. – Что это за хрень? – все-таки не выдерживает.

- Волшебный горшочек, - кривлюсь я. – Не отвлекайся. Почему не пускаешь ко мне и что с ней не так?

- Она – человек, Аарон. Стопроцентный, мать его, человек.

- Твою ж... – тяну я.

Человек? В «Безнадеге»? Серьезно? И Волков говорил мне, что в городе ничего не происходит? Да тут люди по барам иных шляются…. Никак апокалипсис грядет.

- Пусти ее ко мне. И пожрать пусть чего-нибудь притащат.

- Аарон, ты уверен? Она ж…

- Тупая, - киваю согласно. – И упрямая. Веди ее сюда. Мне убийства людей на моей территории не нужны.

Вэл кивает и через секунду исчезает за дверью.

А я снова беру в руки шар.

«Дебил», - говорит мне заклятая на крови карельской шаманки черная слоновья кость.

- Разобью, - улыбаюсь я и ставлю шар на место.

Бурубуру продолжает стучать и скрестись в своем горшке. Я кошусь на него почти так же, как Вэл, а потом меня вдруг осеняет. У меня для этого духа найдется подходящее местечко, главное, найти труп.