Бар "Безнадега"

Глава 6

Андрей Зарецкий

- Не думаю, что смогу увидеть что-то, чего не смог увидеть ты, - произносит Гад, крутя в руках чашку с кофе, рассеянно оглядывая полки за барной стойкой, но не концентрируя на самом деле на них внимания.

- Ты – глава Контроля, Волков, - кривлюсь. – И с хренью разной степени прожарки дело имеешь чаще меня.

- Да неужели? – хмыкает Гад и переключает внимание на зал, показательно обводя его взглядом. – К тому же напрямую я одержимостью не занимаюсь, для это есть счетоводы. Учет зараженных ведут они.

- Учет зарегистрированных, вменяемых одержимых. Мы оба знаем, что местечковая психиатрия начинается с малого. Как было с последним твоим делом.

Ярослав молчит, только снова кривится показательно, выражая этим театральным жестом свое отношение к моей осведомленности.

- Не все такие, как тот урод, - все-таки произносит он. - Я живу с паразитом, - пожимает широкими плечами, - и убивать меня не тянет.

- Утешай себя этой мыслью, Яр, - хмыкаю, тоже скользя взглядом по посетителям бара. – Как думаешь, скольких из них рано или поздно сожрут их личные бесы?

Я давлю на него специально. Давлю, потому что ничего не ощущаю.

- Именно для этого ты здесь, не так ли? – отбивает подачу Волков. – Чтобы не сожрали.

Я щурюсь, всматриваясь в лицо Гада, и лишь качаю головой.

Что ж, он вправе думать так, как ему удобнее. Кто я такой, в конце концов, чтобы рушить чужие воздушные замки?

Волков допивает кофе и косится на часы. А я продолжаю за ним наблюдать. Я почувствовал… точнее, не почувствовал от него ничего. Ни когда он только вошел, ни сейчас. И это ставит меня в тупик. Пробуждает интерес. «Безнадега» хранит гробовое молчание в отношении Волкова: ничего не изменилось в баре с его появлением. Ни звуки, ни запахи, ни вкус кофе, ни разговоры.

В Ярославе нет больше той неуемной, бездонной жажды, животного голода по аду, что был еще совсем недавно. Того голода, что и привел его в самый первый раз когда-то давно в бар, притащил, как упирающееся дикое животное на поводке и почти швырнул мне в ноги. Тварь внутри мужика стала спокойной, почти ручной.

И я никак не могу понять, что же ему надо теперь. Чего он хочет сейчас.

- А она хорошо на тебя влияет, Гад. Кем бы она ни была.

- Как будто ты не знаешь, - цедит недовольно Яр и опрокидывает в себя остатки кофе.

Я снова только усмехаюсь.

- Уже познакомился с тестем?

На лице Волкова мелькает сразу несколько эмоций. Тех эмоций, которых я не видел у него почти никогда: неуверенность, бешенство, страх. Последняя мне совершенно не нравится, потому что это не тот страх, с которым можно что-то сделать, и не тот страх, от которого сейчас гусиная кожа у девчонки в моем кабинете. Этот страх другой – Волков боится и бесится не из-за себя. Он боится и бесится из-за Мары Шелествой.

- Считаешь себя слабым? – наконец нахожу я крючок.

И вместо слов получаю в ответ средний палец. Это почти умиляет.

- Знаешь, Волков, слабость – очень любопытная штука. Ты не осознаешь, насколько действительно беспомощен, слаб и ничтожен, пока не осознаешь, насколько действительно силен. Так скажи мне, ты знаешь, сколько в тебе силы? Ты нашел ее предел? Твоя башка уже гудела из-за того, что встретилась с потолком?

Он поворачивает ко мне голову резко, жестко. Вскидывается почти по-змеиному хищно.

- Какая же ты тварь, Зарецкий, - цедит Гад, шипит длинно и тихо. А потом так же резко расслабляется, играют на скулах желваки. Волков медлит не больше нескольких секунд и поднимается на ноги. – Заканчивай проповедовать, пошли смотреть на твою девчонку.

Его поведение сегодня не перестает меня удивлять. Ярослав Волков стал сильнее. Ярослав Волков наконец-то успокоился. Дзен-буддист из него, конечно, еще так себе, но с остальным… Все более чем неплохо.

- Проповеди – это не ко мне, Яр. Ко мне – за бухлом, шлюхами и покером.

Волков смотрит на меня пристально, изучающе, тускло мерцают змеиные глаза, чуть подрагивают ноздри и снова сжимаются челюсти. Волков пробует меня прочитать.

- И желаниям, - наконец снова кривится Гад. – Я желаю, - все-таки доходит до него причина моего настойчивого внимания, - чтобы ты заткнулся.

- Ты оскорбляешь меня в лучших чувствах, - отвечаю, поднимаясь следом. Я почти доволен тем, что вижу сейчас. Он не сорвался, почти удержал лицо. Хорошо.

- Невозможно оскорбить то, чего нет, мужик. Веди, - и, вопреки своим словам, Ярослав уверенно и без необходимости в сопровождении направляется на второй этаж.

А я продолжаю рассматривать главу Контроля. Пытаюсь вытащить из памяти подробности о той, кем заняты сейчас мысли Волкова.

Познакомиться, что ли, с его слабостью, болью и страхом поближе? Она должна быть интересной… Очень интересной.

- Я дам тебе совет, Волков, - слова вырываются помимо воли. Я все еще не до конца уверен, стоит ли говорить, и все-таки говорю, заставляя Ярослава замереть перед дверью. – Бойся. Бойся так сильно, как только можешь. Бойся двадцать четыре на семь. Бойся ее, вместо нее, за нее. И тогда, возможно, этот страх поможет тебе не просрать что-то по-настоящему важное. Возможно, когда-нибудь он спасет вас обоих.

- Или меня задолбает бояться, - усмехается Гад, не поворачиваясь.

- Или так.

- А ты? - он кладет руку на ручку двери, сжимает пальцы.

- Ну не думаешь же ты, что я отвечу, - фыркаю, вставая рядом.

- Говнюк, - Волков толкает дверь.

- Ага.

Кукла на диване дергается и вскидывается нам навстречу, пробует улыбнуться, но не может. Смотрит затравленно на Гада и затаенно-выжидательно на меня.

Черт!

Она сегодня в том же пальто, с тем же зонтиком и с той же сумочкой, что и в первый раз. И все то же невинно-придурковатое выражение на ее лице. Выражение обиженной, перепуганной бабайкой до усрачки девочки-отличницы. И я бы, может, даже бы поверил в этот страх, если бы и сегодняшней ночью не наблюдал, с какой поистине ничем не омраченной радостью кукла втыкает тесак в свою очередную силиконовую фантазию, и как капли сиропной крови опять пачкают пижамку и лицо.

- Она хоть совершеннолетняя? – бормочет Волков, удивленно.

- К сожалению, да, - отвечаю, протискиваясь мимо застывшего в проеме Ярослава.

- Добрый день! – чуть бодрее, чем нужно, здоровается Волков, отмирая.

Девчонка кивает дергано.

- Кукла, познакомься, - машу я рукой, опускаясь в кресло, - это Ярослав Волков. Он в курсе происходящего, и он осмотрит тебя. Ярослав – это Кукла.

- Кукла? - Гад наконец-то закрывает дверь и проходит внутрь. Чем ближе он подходит, тем сильнее сжимается девчонка, чуть ли не втискивается в спинку дивана.

- Варвара, - мямлит недоразумение.

Волков бросает на меня укоризненно-обвиняющий взгляд. Так, как будто мне не насрать, так, как будто это я виноват в происходящем сейчас и в принципе во всех грехах сразу. Это выражение на физиономии главы Контроля меня веселит, и я позволяю себе улыбку, снова пропуская мимо ушей имя Куклы.

- Очень приятно, - скупо кивает Волков. – Я… - мнется несколько мгновений, - психолог, - все-таки выдает.

И теперь мне хочется заржать уже в голос.

Ага, психолог. Мы оба знаем, какой именно он психолог.

- У... У меня уже есть психолог, - затравлено бормочет хорошая девочка.

Я чувствую, как сложно Гаду сохранять участливое выражение лица, как хочется ему поморщиться, усмехнуться, может, даже измениться. Но он сдерживается.

Жаль.

Волков опускается рядом с Куклой, вздыхает и меняется, заглядывая в перепуганное, бледное лицо.

- С-с-с-мотри мне в глаз-з-за, - тянет Гад, и молочно-дымный туман окутывает его фигуру. Свет. Волков наконец-то перестал его прятать, научился его выпускать.

Мне определенно стоит познакомиться с хозяйкой «Калифорнии» и с некоторых пор Гада.

Зрачки Куклы расширяются до такой степени, что почти полностью поглощают радужку, с лица пропадает последний намек на румянец. Девчонка каменеет под взглядом Волкова, замедляется дыхание и сердцебиение.

- Только не спали ей остатки мозгов, - бормочу, пересаживаясь из кресла за стол, поднимая крышку ноутбука – подарок Дашке так и не выбран.

- Бес-с-с-покоиш-ш-шь-с-с-ся об инвес-с-с-тициях?

Разговаривать с Волковым в таком состоянии то еще удовольствие…

- Я бы не назвал ее инвестицией, - пожимаю плечами, - скорее, досугом на несколько дней.

- У тебя вс-с-сегда были с-с-странные раз-з-звлечения, - еще тише и медленнее отвечает Гад. – А теперь з-з-заткнис-с-сь.

И он полностью сосредотачивается на Кукле, кажется, что я даже чувствую этот миг… Миг, когда Ярослав полностью концентрируется. Желание выйти из кабинета настолько сильное, что я даже приподнимаюсь на несколько секунд, но потом все же опускаюсь назад. В Волкове стало слишком много света, и я с трудом терплю его присутствие. Не потому, что оно неприятное, скорее, наоборот.

Рука сама тянется к шару номер восемь, встряхивает. То, что когда-то казалось игрой, сейчас переросло в отвратительную привычку.

«Это из-за «Калифорнии»»?

«Бинго, Шерлок» - отвечает тяжелый кусок слоновой кости, и за этим ответом я вижу, как безумно улыбается мне ведьма, что когда-то заговорила шар.

Я оставляю игрушку в покое и сосредотачиваюсь на поиске подарка для Дашки. Губы сами собой растягиваются в улыбке от мысли о том, что еще немного, и я смогу наконец-то ее забрать. Это ли не кайф?

И надо бы все-таки узнать, что так беспокоит бывшего смотрителя. Мне не особенно понравилась та милая сценка в баре, что я наблюдал совсем недавно. Понять бы только с кого стребовать должок. Не самому же мне в это лезть, в самом деле.

«Безнадега» согласно вздыхает и скользит сквозняком по моим пальцам, шевелит волоски на шее, напоминая о том, что желание девочки Эли так и не разгадано, не озвучено, а значит, не выполнено. Как будто мне действительно нужно это напоминание, как будто я сам не задаюсь без конца этим же вопросом.

Правда думаю, что шанс узнать появится совсем скоро. А поэтому я отбрасываю ненужные мысли и концентрируюсь на поиске подарка. Это должно быть что-то простое, что-то неприметное, но такое, чтобы она всегда носила с собой. Что может понравиться Дашке настолько?

Я листаю страницы, просматриваю варианты и мысли крутятся в башке со скоростью дохлой улитки, давит на плечи и затылок свет Гада, скрипит на зубах, настырно лезет в нос. С каждой минутой все отчаяннее и отчаяннее.

Хрен тебе, больше на это я не поведусь. Мне слишком много лет, чтобы продолжать совершать одни и те же ошибки из раза в раз. Я слишком хорошо знаю правила. Нейтральная сторона всегда выгоднее. Ладно, почти нейтральная. Баланса в этом мире, да и в том, в общем-то, не существует. Его вообще нигде не существует. Так или иначе, но ты все равно заступаешь за черту: то в одну, то в другую сторону.

Я снова перевожу взгляд на Ярослава и Куклу рядом с ним со стеклянным взглядом и приоткрытым ртом. Усмехаюсь, тихо поскрипывает вытяжкой «Безнадега», шелестит за окнами дождь, умывая Москву, топит в лужах свет фонарей.

Интересно, сколько понадобиться Волкову, чтобы вытащить из девчонки что-нибудь?

Я кошусь на время на ноуте и даю ему двадцать минут, а потом все-таки углубляюсь в поиск. Найти в куче хлама что-то действительно стоящее та еще задачка.

Вот только и через двадцать, и через тридцать минут Гад и девчонка все еще сидят на месте, держатся за руки, как любовники, не шевелятся, не издают звуков. Волков отклоняет голову немного назад только спустя сорок минут и наконец-то произносит первые слова, заставляя меня вслушиваться:

- Покажи мне с-с-свой первый с-с-сон, - шипит он. И выпадает из реальности еще минут на двадцать, за которые я все-таки успеваю найти подарок и даже договориться со знакомым шаманом о его апгрейде, выйдя из комнаты в коридор.

Когда возвращаюсь назад, Кукла на диване вздрагивает, будто услышала мои шаги и щелчок замка, а потом обмякает и проваливается в обморок. Гад выпускает ее руки и поднимается на ноги, трясет башкой, возвращая себе контроль, поворачивается ко мне.

- Она не одержима.

- Что тогда? – прислоняюсь я плечом к полкам.

Он разводит руками, потом проводит пятерней по волосам, сжимает переносицу, слишком серьезно смотрит на меня.

- А что б я знал.

- И поэтому ушел почти час? – вздергиваю я бровь.

- Ты сам просил не спалить Варваре мозги, - усмехается холодно Волков. – Я не увидел ничего. То есть ничего нового. В ней действительно сидит эта жажда смерти, она действительно наивная папина-мамина дочка, но…

- Но?

- Нет вмешательства, никакого чужого присутствия. Замашки маньяка – ее собственные.

- Какое-то психическое отклонение? – спрашиваю почти разочаровано.

- Нет. С ее мозгами все в порядке.

- Ты мне не помогаешь, Волков, - качаю головой.

- Сейчас расплачусь, - усмехается мужик.

- Что ж эта за херня….

- Хотел бы я знать, - вполне серьезно отвечает Гад. – Она не протянет так долго, рано или поздно действительно сойдет с ума.

- Ладно, придется держать ее сны под контролем, пока я не разберусь с тем, что с ней происходит.

- Не думаю, что это действительно хорошая идея, - Волков прячет руки в карманы, смотрит в пустоту, не торопится развивать тему.

- Объяснишь? – подталкиваю я Ярослава, пытаясь вернуть его в реальность.

Волков все еще для себя что-то решает, все еще смотрит в окно несколько мгновений, за которые я успеваю придумать несколько способов, которыми могу заставить его говорить. Я понимаю, почему он колеблется, и меня это мало волнует, если уж на чистоту. Он здесь не как глава Контроля, он здесь как мой должник, и мы оба это знаем. Так что его колебания не имеют никакого значения.

- Ее сны – это сублимация, Зарецкий, - наконец Волков смотрит на меня. – Ничего больше. Ей хочется смерти, она жаждет смерти…

- Кукла не похожа на самоубийцу, - качаю отрицательно головой. – В ней нет этой тяги.

- Я разве что-то сказал про самоубийство? – хмыкает Ярослав. – Я лишь подтвердил то, о чем рассказал мне ты, Аарон. Варвару не интересует убийство как таковое, не интересует насилие, власть, жестокость как таковая. Ей по какой-то совершенно непонятной причине нужна именно смерть. Но…

- Люди привыкли бояться смерти, - продолжаю я вместо Гада. – Привыкли считать, что это плохо, не про них. Ты… Говоришь про сублимацию… Она убивает ради того, чтобы выплюнуть, сбросить энергию?

- И страх в том числе. Варвара не готова признать, не осознает собственное желание. Поэтому бессознательно во сне пытается придумать для себя оправдание, приемлемую отговорку. Что-то такое, что поможет ей справиться. Ей проще признать себя сумасшедшей или одержимой, убийцей, в конце концов, чем смириться с собственной непонятной жаждой.

- Убийство понятнее смерти?

- Да. Согласись, подобная тяга непонятна даже нам с тобой, что уж говорить о человеке.

- Странное отношение… - качаю головой.

- Она молода, - пожимает Волков плечами. – Ничего странного. Смерть сама по себе, в отрыве от убийства, пугает Варвару сильнее, чем насилие. К тому же она верующая, а теперь еще и в курсе существования иных.

- За ней никто не наблюдает, да? – вздыхаю, заранее зная ответ.

Сегодня ночью, в отличие от первого раза, я успел вовремя и никого не почувствовал, ни намека, ни одного всплеска. Кроме собственного ада, разумеется.

- Да. Это тоже подсознание, защитная реакция.

- Черт… И блокировать нельзя, и что с ней происходит непонятно… Ты уверен, что у нее с головой все в порядке?

- Абсолютно. Когнитивные функции не нарушены, восприятие окружающего тоже. Даже намека на безумие нет. Пока…

- Ладно… Буду разбираться, ты, по крайней мере, пытался.

- Я предупреждал, Аарон, - Яр косится на часы на запястье, удивленно вскидывает брови.

Я молча открываю для него дверь, и мы вместе спускаемся вниз, где заметно прибавилось иных и немного изменилось настроение. На улице уже стемнело, а «Безнадега» наполнилась шелестом голосов и звуками блюза.

- Может, - задумчиво тянет Волков, надевая куртку у двери, - надо просто немного времени, может, она как нефилим…

- Нефилима я бы почувствовал даже нераскрытого, - отрицательно качаю головой, пожимая Волкову руку. – Тут что-то другое.

Ярослав кивает и выскальзывает в осенний вечер, а я направляюсь к Вэлу за стойку, чтобы взять кофе и дождаться следующего визитера. В голове толкаются мысли, наползая одна на другую, в основном я перебираю возможные варианты. Не демон, не паразит, не бес, не колдун и не нефилим… Кто же тогда?

Вопрос на миллион…

Хотел развлечений, Зарецкий? Получи, распишись.

Входная дверь снова открывается, «Безнадега» вздыхает в предвкушении, беспокойно, очень взволновано, заставляя меня встать на ноги, повернуться ко входу.

В зал заходит Элисте Гормова.

Шлем в ее руках светится синим неоном, куртка опять мокрая из-за дождя, ноги в тяжелых ботинках оставляют влажные следы на истертом полу. Она идет с присущей только кошачьим грацией, быстро, снимая на ходу подшлемник, встряхивает волосами и садится с другого края стойки. Не смотрит по сторонам, не замечает шума, только с каким-то странным, необычным и непонятным для этого места удовольствием длинно втягивает в себя воздух, прикрывая глаза.

Снова во всем черном.

Вэл тут же оказывается рядом, заискивающе улыбается, суетится, неловко пробует шутить. Я не слышу самой шутки, но по лицу Громовой и выражению лица Вали понимаю, что она явно не удалась.

Я продолжаю потягивать кофе и наблюдать за происходящим. Хочется все-таки разобраться в том, что же надо от «Безнадеги» собирательнице. И какая-то… какое-то предчувствие скребется нетерпеливо внутри, толкается, почти колется.

Элисте выглядит не такой расслабленной, как всегда. Возможно, чувствует мое присутствие, возможно, что-то случилось. Она барабанит тонкими пальцами по столешнице, отстукивая какой-то мотив, закусывает бледные губы, рассматривает задумчиво полки за спиной бармена, хмурая складка рассекает лоб.

У Громовой очень красивые руки. Узкие ладони и тонкие, длинные пальцы, на фалангах – черненое серебро и гранат. Я почти уверен, что это гранат, и кольца сами по себе защитные. Это настораживает, потому что еще позавчера их не было.

Кто ж в здравом уме посмеет тронуть собирателя?..

Снова на задворках памяти что-то скребется, что-то, что заставляет всматриваться в Элисте еще внимательнее, и Громова чувствует мой взгляд. Чувствует совершенно точно, потому что спина и шея напрягаются сильнее, она немного приподнимает голову, но не поворачивается. Будто прислушивается, рассеянно кивая Вэлу, ставящему перед ней высокий бокал.

В нем дымится и тускло мерцает, пахнет корицей и гвоздикой глинтвейн.

Откуда-то из далека приходит желание слизать остатки терпкого вина с губ Громовой после того, как она делает первый глоток. Я почти чувствую этот вкус во рту. Отчего-то горчит.

Элисте пьет медленно, я знаю, что она растирает специи на языке, наслаждается, постепенно с каждым новым глотком возвращает себе привычное состояние, стремится его вернуть.

«Безнадега» очень странно на нее действует, не так, как на остальных. А собирательница странно действует на «Безнадегу», меняет слишком сильно, сильнее, чем кто-либо еще.

Собирательница…

Я дергаюсь, встряхиваюсь и через миг уже оказываюсь рядом с девушкой.

- Мне надо, чтобы ты на кое-кого посмотрела, - склоняюсь к ней, стоя за спиной. Не могу не склониться, мне надо почувствовать ее запах. Громова едва заметно вздрагивает от неожиданности, чуть поворачивает голову вбок, отчего короткие волосы касаются моих губ.

- Это твоя услуга? – спрашивает она.

- Нет, - усмехаюсь, - малая ее часть. Не более десяти процентов, - я кладу руки на тонкие плечи, чувствую под пальцами хрупкие косточки и напряженные мышцы. – А потом, если хочешь, поговорим о том, что у тебя случилось.

- Почему ты так уверен, что у меня что-то случилось? - в ее голосе нет даже намека на любопытство, и я не понимаю, зачем собирательница его задает.

- Потому что сегодня ты не такая, как всегда.

- Откуда ты знаешь, какая я? Может, наоборот, только сегодня я – именно такая, как за дверями твоего бара, в реальном мире?

- Если тебе так хочется, я могу в это поверить.

Эли разворачивается на стуле, подхватывая глинтвейн, рассматривает меня внимательно, сосредоточенно, поглаживая пальцами бокал, позвякивает тонко стекло.

- А чего хочется тебе, Андрей Зарецкий?

И мне вдруг совершенно перестает нравится, что она зовет меня этим именем. Мысль о том, что даже на Шелкопряда я отреагирую лучше, заставляет морщиться.

- Сейчас чтобы ты посмотрела на кое-кого, - качаю головой, потому что сам не могу разобраться, чего именно от нее хочу, кроме очевидного.

- Этот кто-то в зале?

- Нет, - я протягиваю ей руку, помогая спуститься. Ладони у Громовой холодные, несмотря на то, что все это время она обнимала высокий обжигающий бокал.

- Веди, - чуть улыбается, забирая со стойки шлем, следуя за мной, не разжимая пальцев. Я понимаю, что собирательница согласилась из-за любопытства, чувствую его во взгляде девушки, слышу в голосе.

Но не собираюсь ничего предпринимать по этому поводу.

Я открываю перед ней дверь, пропуская внутрь впереди себя, бросая короткий взгляд на Куклу. Девчонка все еще спит.

- На нее я должна посмотреть? – проходит Элисте в святая святых, не колеблясь ни секунды.

Второй раз за неполную неделю - тянет на рекорд.

- Да.

Громова останавливается у дивана, склоняется над сумасшедшей-не-сумасшедшей, рассматривает буквально несколько секунд, а потом поворачивается ко мне.

- И что ты хочешь, чтобы я тебе сказала?

- Она – собирательница?

- Почему ты так решил? – Эли проходит к креслу, опускается в него, склоняет голову набок, опуская на столик бокал.

- Потому что из всех вариантов у меня остался только этот.

- Расскажи мне, - не торопится отвечать Элисте. – Как она оказалась у тебя, почему ты решил, что она может быть такой, как я?

- Кукле снятся сны, она жаждет смерти. Именно смерти. А пришла она ко мне, потому что считает, что все это навязанное, не ее. Я пообещал разобраться.

Элисте погружается в себя на несколько секунд, а потом откидывается на спинку кресла, прикрывает веки, передергивая плечами.

- У тебя здесь теплее, чем в «Безнадеге», - говорит она, возвращая взгляд к моему лицу. – Девочка ведь сейчас спит?

- Да.

- И видит сон…

Я бросаю короткий взгляд на Куклу. Судя по тому, как девчонка морщится, вздыхает и постанывает, ей явно что-то снится. Наверняка что-то из ее камерных кошмаров.

- Да.

- Проведи меня в него. Ты ведь можешь?

- Могу, - киваю, отодвигая в сторону глинтвейн и садясь на столик. – Зачем?

- Хочу кое-что проверить, увидеть. Да и просто любопытно, - едва улыбается девушка.

Она спокойна теперь совершенно. Расслабленная и привычная, и «Безнадега» перестает тревожится и волноваться весте с ней. А в кабинете и правда теплее, чем в зале. Стало теплее с ее появлением.

Непонятно. Пока я принимаю решение, Элисте снимает куртку, небрежно бросает ее на подлокотник и закатывает рукава водолазки.

- Тебе нужна моя кровь? Слюна? Почка? – усмехается она. – Или какая-то клятва?

Я фыркаю, качаю головой.

- Только твоя рука, - протягиваю ей ладонь.

- Надеюсь, не навсегда, - усмешка все еще на соблазнительных губах. – Она, знаешь ли, мой рабочий инструмент.

- Обещаю, что верну. Но я не знаю, на какой Кукла сейчас стадии.

- Это почти не имеет значения.

Эли медленно вкладывает свои пальцы в мою ладонь. Я прикрываю веки, чтобы отсечь свет и слишком явное присутствие Громовой.

Мне больше не нужна кровь, чтобы проникнуть в сон Куклы, и потому что она здесь, и потому что я уже создал привязку.

Соскальзывание выходит почти бесшовным, шелестящим, как вощеная бумага.

На этот раз я… мы оказываемся сразу на месте действия, Куклу не приходится искать, она на виду, как вымпел, как, сука, единственное освещенное окно в спящей многоэтажке.

Школьный коридор: узкий, длинный, как все казенные коридоры, темный, но новый. Никаких обшарпанных стен, никакого линолеума, школа почти неободранная, чистенькая, наверняка с каким-нибудь диким уклоном. Из тех, на которые дрочат родители-перфекционисты, мечтая о том, как из их отпрысков вырастят гениев, а получают в итоге хроников неврастеников с тиками и фобиями. Пластиковые большие окна пропускают достаточное количество света уличных фонарей, чтобы можно было рассмотреть мизансцену и доморощенного «Омена». Свет растекается пятнами, неровными кляксами, косыми полосами, жалкими ошметками. Попадает на доски с объявлениями, паркет и чьи-то портреты, стекает, как пролитый клей, с белых подоконников. Портреты снова без лиц, на досках с объявлениями бессвязная тарабарщина, за окнами – пустота, если присмотреться. Нет и никогда не было фонарей, что отбрасывают этот самый желто-оранжевый свет. Вот только присматриваться желания нет.

Я думаю о том, что рад, что Дашка учится в обычной школе, что у нее нормальные перемены, а не «творческие перерывы», обычные учителя, а не «менеджеры по управлению проектами», среднестатистические одноклассники, а не «команды». Я действительно рад тому, что за углом Дашкиной школы курят старшеклассники, что занавески в актовом зале отдают пылью и сыростью, что в столовой пахнет крепким, слишком сладким чаем и пирожками с яблоками.

И пока думаю так, смотрю на Куклу, на ее еще детскую фигуру в полумраке выдуманного коридора, на зажмуренные крепко-крепко глаза и поджатые, неестественно красные губы.

Девчонка в метрах пяти от нас, немного сбоку. Стоит над трупом в той одежде, в которой сейчас спит на диване в кабинете, и на этот раз без остановки нажимает на спусковой крючок пистолета. Само собой, пистолет выглядит как игрушка, само собой, никакой отдачи и запаха пороха, само собой, звуки тише, чем есть на самом деле, само собой, пули у нее не заканчиваются.

Хочется закатить глаза. Хочется добавить в эту детскую фантазию реализма, но меня вовремя отрезвляет легкое пожатие пальцев Эли, когда она делает шаг вперед.

Перед куклой на полу тело подростка. Кровь опять слишком густая, глянцевая и яркая. Лицо, как и в предыдущие разы, раскурочено.

Громова тянет меня за руку еще ближе к месту действия, подходит почти вплотную, заглядывает сбоку с любопытством в лицо Куклы. И тут же морщится.

- Она плачет и боится.

- Да.

- Так всегда?

- Оба раза, что я имел удовольствие наблюдать, - отвечаю, тоже мельком оглядывая Куклу. На ней снова кровь. Везде.

Голоса, и мой, и Эли, тут звучат непривычно: низко, глухо, отдаются в пустоте фантазийного пространства вместе с чужим смехом.

Это не мой смех, и не Громовой, и даже не Куклы. Этот смех – очередная фантазия девчонки. Принадлежать может кому угодно, даже ее почившей бабушке. Но… Но кое-что все же заставляет меня нахмуриться, вынуждает реагировать на происходящее серьезнее.

В этом кошмаре намного больше красок и деталей. Больше, чем даже в предыдущем. И запах тут есть. Пахнет хлоркой, мокрыми тряпками и пластиком.

Кукла прогрессирует.

Элисте переводит взгляд с девчонки на тело, какое-то время совершенно без каких-либо эмоций рассматривает его. Уверен, так же, как и я, замечает строгую форму: юбку, блузку, темные балетки и светлые колготки. Наверняка обращает внимание на эмблему и волосы.

- Я могу отпустить тут твою руку? – спрашивает собирательница.

- Тут – да. Только не отпускай в реальности, иначе выкинет.

Элисте кивает и прикрывает глаза, а потом медленно и осторожно высвобождает пальцы. Скользит подушечками по внешней стороне ладони, по костяшкам и фалангам, по коже. Если бы не обстоятельства, я бы подумал, что она меня дразнит. Здесь, во сне, ее пальцы все такие же холодные.

Но в следующий миг ее рука свободна, и Громова чуть отступает от меня и от девчонки. Зависает на какие-то доли секунды, делает еще шаг назад и еще, останавливается. Ее ад выплескивается, выстреливает, выпрыгивает наружу, как волк из железного ящика, смешивается с моим, переплетается на мгновение, а потом отпускает. Стелется по полу, стенам и окнам, дальше, вглубь и наружу.

Собирательница прощупывает Куклу. Несколько минут прислушивается, ощущает. А потом улыбка, широкая, но мимолетная скользит по губам, и Элисте возвращается ко мне, беря за руку, все еще с закрытыми глазами. Находит меня, мою ладонь, безошибочно.

- Можем уходить, - говорит едва слышно и добавляет после секундного раздумья: - Если хочешь, выключи ее.

- Мне посоветовали этого не делать. Настоятельно посоветовали, - отвечаю, зовя свой ад с собой. Хватит. Нечего тут больше делать.

- Хороший был совет, - кивает Элисте, и я поворачиваю к ней голову. Впервые смотрю на девушку в этом месте. Смотрю внимательно, а не мельком, как привык смотреть на всех. Наверное, даже на самого себя.

Глаза у Громовой здесь почему-то кажутся глубже, темнее, фигура тоньше, острее скулы и подбородок, а волосы белее. Они почти стальные, холодные и очень жесткие.

Элисте похожа на фею…

На фею, которую мог бы нарисовать кто-то типа Пера Фронта или Брайана Фрауда, если бы они иллюстрировали сказки для взрослых.

- Андрей? – зовет меня Громова, поняв, что я завис. И не столько ее голос, сколько звучание моего имени все-таки вынуждает прийти в себя. Это имя скрипит песком на моих зубах, его звук похож на звук от лезвия ножа на стекле.

- Да, - киваю. – Идем, - и возвращаю нас в реальность. В обычную реальность: без света вне источника, без бесконечных коридоров, без пистолетов, в которых не кончаются пули, и без сиропной крови.

Вот только, как и во сне, тут, в реальности, Кукла на диване плачет.

Мы рассматриваем ее какое-то время, и я, и Громова. Не говорим ни слова, в кабинете странная тишина, задумчивая и… нерешительная. За окном все еще льет. Этой осенью за окном постоянно льет, без остановки: дожди, завернутые в дожди, укрытые дождями. Серо, сыро и сонно.

- Кого она убивала в прошлый раз? - немного подается ко мне Элисте, заставляя окончательно вернуться, перестать рассматривать Куклу.

- Позавчера был мужик, вчера - парень, по одежде – молодой, - отвечаю, внимательно слежу за выражением лица собирательницы. Она задумчива, сосредоточена, серьезна. Но не напугана и не удивлена. - У тебя холодные руки даже во сне, - добавляю и возвращаю Громовой ее глинтвейн. Зачем непонятно, потому что хоть во сне мы и пробыли не больше пятнадцати минут, в реальности прошло гораздо больше времени, и напиток давно остыл.

Я щелкаю пальцами, и пар снова поднимается над бокалом. Эли странно смотрит на свой коктейль и мои руки, наши все еще переплетенные пальцы. А мой взгляд почему-то то и дело возвращается к полоске кожи над водолазкой. Белая, нежная полоска кожи…

Да еж…

- Дьявол – в деталях, да? – чуть кривит собирательница уголки губ, и мне требуется какое-то время, чтобы снова ухватить нить разговора, суть происходящего.

- Дьяволом меня еще не называли, - отвечаю, наблюдая за тем, как Громова делает глоток. – Так что, Элисте? Ты увидела все, что хотела? – мне не хочется говорить о девчонке на диване, но и не говорить я не могу. Не люблю ходить в должниках, люблю, когда мне должны.

- Да. Ты прав, Зарецкий. Она – собирательница, - Громова едва поворачивает голову в сторону Куклы. – С только-только начавшей пробуждаться силой, поэтому и ничем пока не отличается от человека.

- Ее родители – люди, - говорю твердо. В этом я уверен стопроцентно.

- Shit happens, - пожимает Эли плечами. – Но не это твоя основная проблема, - тут же хмурится.

И я уверен, что знаю, что скажет собирательница дальше.

- Посмотри на нее. Почувствуй. Ты же видишь? – спрашивает Эли и отвечает, не дожидаясь ответа, откидываясь на спинку. – Девчонка не вытащит, Зарецкий. Не сможет.

Громова не разочаровывает.

- Ты не можешь знать наверняка, - качаю головой, сам не зная зачем говорю то, что говорю. Я согласен с Эли: Кукла и правда сделает большой и громкий крак. И скорее, рано, чем поздно.

- Ой, да брось. Посмотри на нее, - чуть дергает уголком губ собирательница. – Ее сломают реальные трупы и реальные смерти. Я не дам ей больше года, и, заметь… я даже не упоминаю брешь. Ты ведь знаешь, что такое брешь, Зарецкий? - слово «брешь» Эли специально выделяет. И я снова готов с ней согласиться. Кукла сделает шаг в пустоту при первой же возможности. Бреши даже необязательно звать, достаточно прошептать.

- Ее можно закрыть? Собирателей блокируют? – спрашиваю я.

- Вроде бы блокируют, - пожимает плечами Громова, - но я с такими не встречалась, - потом снова переводит взгляд на ревущую Куклу. – Сдай ее совету, Шелкопряд, - качает Элисте головой. – Не экспериментируй и не жди. Девчонка не зарегистрированная, с родителями-людьми и с таким набором… - она обрывает себя на полуслове, качает головой.

- С каким набором? – щурюсь. Громова не договаривает умышленно. – Зачем ты просила меня провести в ее сон? Ты ведь сразу поняла, что она собирательница?

Девушка молчит, не говорит ни слова, рассматривает книжные полки за моей спиной.

- Эли…

- Хотела посмотреть, кого она будет забирать, - пожимает плечами, когда я начинаю терять терпение, и переводит на меня взгляд.

- И? – в ее глазах я не вижу ничего хорошего.

- И она будет забирать всех подряд, судя по всему, - снова пожимает Громова плечами. – Мужчин, женщин, подростков, стариков. Обычных, нормальных людей. Людей, которые будут напоминать ей о том, какой могла бы быть ее жизнь, понимаешь?

Твою ж…

Я понимаю, очень хорошо понимаю.

Для Куклы было бы гораздо лучше, если бы она забирала маньяков, убийц, конченных дегенератов… Кого угодно, кроме обычных людей.

- Что с ней сделает совет?

- Понятия не имею, - Элисте поднимается на ноги, перекидывает через сгиб локтя куртку, открывает шлем и тоже вешает на локоть, поднимает бокал. – Может, заблокируют, может, возьмутся учить.

- Думаешь, ее все же можно научить?

- В этом мире возможно все, Шелкопряд. При желании даже свиньи летают. В любом случае, узнать правду ей не помешает.

- Правду, говоришь, - я отрешенно наблюдаю за тем, как Громова идет к двери. Медленно, никуда не торопясь…

Косяк.

- Эли, - зову, когда пальцы Громовой обхватывают ручку, - я знаю, чем ты заплатишь мне долг. Я готов просить.