Бар "Безнадега"

Глава 11

Элисте Громова

Зарецкий творит со мной что-то… что-то странное, необъяснимое. С моим телом, моими мыслями, ощущениями. Взрывает, сносит все к чертям. Весь настроенный, выверенный за годы сценарий. Своими вопросами, прикосновениями, дыханием. Ломает, переворачивает все с ног на голову. Я не могу вдохнуть. И выдохнуть не могу, но, если меня сейчас оторвать от него, это будет, как содрать кожу, как вывернуть на изнанку.

Я не понимаю. Не хочу понимать. Не могу.

Его губы и руки, взгляд и влажное тело, проступающие на шее и виске вены и запах кожи, жаркий шепот и ненормально расширенный зрачок, делающий глаза черной бездной. Все сузилось и сжалось, сконцентрировалось на мгновениях его прикосновений. Кажется, что без них я не существую, что меня нет в этой реальности, будто я вываливаюсь из нее на те доли секунды, что он меня не касается, что отрывает пальцы от моей кожи, губы от моих губ.

Я не чувствую кафеля за спиной, капель воды из душа, биения собственного сердца.

Мне жарко, меня тянет, ломает и крошит.

Я хочу Зарецкого так, что почти рычу. Он делает меня неловкой, неумелой, непростительно слабой. Он дразнит, он дурманит, он искушает. Не знаю, откуда он знает, как понимает, как угадывает… Но, черт, это почти невыносимо.

Широкие плечи под моими ладонями напряжены, на его шее частит вена, губы на моих ключицах – обжигают, укусы – жалят наслаждением.

Его ад прорывается спазмами, болезненными толчками, наполняет, заслоняет собой все, обволакивает. У него запах хозяина, запах греха и виски. И он взрывается у меня на языке, растекается по губам, пьянит. Он заставляет желать Аарона бесконечно, пить его бесконечно, не оставляет даже призрачной надежды на то, что это можно контролировать, справиться, что можно оторваться.

И я судорожно цепляюсь за сильные руки, подставляюсь под его укусы-поцелуи, выгибаюсь и дрожу, хочу большего. Гораздо большего. Хочу его в себе. Хочу, чтобы Зарецкий вжал меня в себя, вдавил.

Горячий язык оставляет длинную влажную дорожку на моей шее, чертит и выводит узоры, как рунические символы, как древнее заклятие чистой похоти.

Во мне все звенит, и все сжато в пружину: каждый нерв, каждая мышца, каждая клеточка тела. Я не контролирую собственные движения, себя.

Больше нет.

Веду руками по спине Зарецкого, очерчиваю его болезненно-натянутые мышцы, сквозь кончики пальцев впитываю жар и силу красивого тела.

У него невероятное тело: поджарое, сухое, сильное, будто отлитое из титана. На руках, шее и висках проступают вены, взгляд голодный, хищный. Кажется, что даже если под нами разверзнется Ад, Зарецкий не остановится.

Аарон опускает веки, слыша мой хриплый полу вздох-полустон, как ответ на свой укус, медленная, ленивая улыбка растекается по его губам.

Меня снова кроет и клинит, заводит еще больше.

Я зарываюсь пальцами в мокрые, тяжелые пряди, притягиваю его голову к себе, набрасываюсь на губы, потому что больше просто не могу. Зарецкий почти рычит, дышит, как загнанный зверь, прижимается ко мне, вжимает в себя и в стену. Не отпускает контроль надо мной ни на миг. Он перехватывает мои руки, скользящие по его груди и ниже, заводит за голову, прижимает к прохладному кафелю, вклиниваясь коленом между моих бедер.

- Даже не думай, - улыбается, заглядывая в глаза. А я готова извиваться, стонать и просить. Кончики пальцев зудят, дрожат от желания коснуться его. Дотронуться снова. Почувствовать всеми возможными способами.

Я хнычу. Кажется, что впервые в жизни, пока его руки скользят по моему телу, задевают грудь и соски, пробегаются по ребрам, спускаются к животу и ниже.

Меня не держат ноги, я сижу на его колене, пока он ласкает меня, пока задевает и дразнит сосредоточение моего желания, пока доводит до сумасшествия медленными, почти ленивыми движениями. Снова, снова и снова.

Вода из душа не спасает, делает все только хуже, обостряет чувства и ощущения, каждая капля, заставляет вздрагивать, каждая капля, как разряд тока прямо в нервы.

Я извиваюсь, я дергаюсь, я впиваюсь зубами в место между шеей и плечом. Его кожа терпкая, горячая, вкусная.

Мои губы блуждают по его шее, переходят к подбородку, скулам, к его губам. Я впиваюсь в его рот, чуть ли не набрасываюсь, кусаю, снова дергаюсь. Рычание сменяется стоном, когда я все-таки касаюсь жесткого языка, когда снова ощущаю вкус Аарона на своих губах.

- Аарон, - всхлипом, вздохом. – Черт тебя дери…

Договорить не могу, не получается, в горле огромный ком, воздуха не хватает. Потому что он убрал колено, заменил его пальцами, вошел в меня ими, продолжая ласкать большим, все еще удерживая мои руки над головой, все еще не давая коснуться себя.

И его ад такой же голодный и сильный, как и мужчина, вжимающий в себя. Я чувствую его на коже, под ней, вокруг, внутри себя. Он поглощает, он пьет и тянет. Он убивает и возрождает. Огромный, пульсирующий, заставляющий подчиниться, усиливающий и обостряющий каждое чувство, вынуждающий взрываться из сгорать от каждого прикосновения, даже едва заметного.

Зарецкий усиливает напор, ускоряет движения. Его пальцы двигаются быстрее и быстрее, его рот не отрывается от моих губ ни на миг.

Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Только стонать приглушенно, только биться и дрожать от его прикосновений.

Аарон трахает мой рот, повторяет движения собственных пальцев, играет с моим языком, дразнит. Доводит, терзает, мучает. Сводит с ума. Еще больше сводит с ума то, что я чувствую его обнаженное тело своим: грудь, каменные мышцы живота, бархатную, влажную, горячую кожу, но дотронуться, не могу. Чувствую запах, но не могу собрать его губами с широких плеч.

- Аарон…

- Еще немного, Лис, - хрипло отзывается он, дышит тяжело и часто, отрывисто. Голос низкий, будоражащий. – Ты убиваешь меня, Эли, ты делаешь меня больным.

- Аарон, - я могу только стонать его имя, я могу только скользить взглядом по нему, с жадностью, завистью и злостью, провожая взглядом капли воды, скатывающиеся с волос, тонуть в нем и захлебываться, смотреть в черные, как бездна глаза.

Мне кажется, что я слышу, как звенят его мышцы, как частит пульс, как воздух разрывает легкие.

Я выгибаюсь сильнее, потому что его губы накрывают мой сосок, дергаюсь от этого прикосновения, от ощущения языка на собственной раздразненной, возбужденной плоти.

Он наконец-то отпускает мои руки, и я тут же скольжу ими по широким плечам, шее, ключицам и груди. Я не могу оторвать пальцы и ладони от его кожи, я пью, я дышу этими прикосновениями. Это как музыка… как пламя. Повсюду.

Лучшее, что может быть.

А Зарецкий продолжает пытать, вычерчивает и выписывает узоры на моем животе, скользит все ниже и ниже, опускается на колени, кладет мою ногу на плечо и накрывает губами.

И я не сдерживаю крика, стонов, всхлипов.

Почти отчаянных.

В крови желание и удовольствие, вокруг запах и вкус Аарона. Меня колотит, трясет, уничтожает под ноль.

Я царапаю его плечи, закусываю собственные губы до крови. Аарон проникает языком внутрь, ласкает самым кончиком, добавляет пальцы. Снова, снова и снова. Медленно, тягуче. Так, будто в его распоряжении все время мира, смакует. Это пытка. Меня подбрасывает, простреливает, колотит сильнее. Крик отражается от стен, пронзает пространство вокруг.

Он втягивает сосредоточение моего желания в рот, слегка прикусывает, и теперь я кричу, срывая голос, ничего не понимаю, ничего не замечаю, теряюсь и растворяюсь в наслаждении. Нет дыхания, звуков, мыслей меня нет.

Я почти у самого края. Еще немного и сорвусь, но…

Не хочу падать одна…

С невероятным усилием я тяну Аарона на себя, заставляю подняться, смотрю в его ставшие черными глаза. Губы Зарецкого блестят, он снова улыбается этой своей улыбкой, слизывает мой вкус с нижней губы, кладет руку мне на затылок. Все понимает без слов.

Подхватывает меня, заставляя обвить его ногами, и входит. Одним толчком, на всю длину, с громким, влажным, дико возбуждающим шлепком.

Я вскрикиваю, запрокидываю голову назад на миг, прикрываю глаза, а потом снова ловлю его взгляд.

Там тьма, адское пламя, обещание сумасшедшего наслаждения. На его виске бьется истерично вена, на скулах желваки, в груди ворочается глухое рычание, пока он вдалбливается в меня. Резко, быстро, сильно.

А я наконец-то снова могу ощутить его вкус на языке. Захватываю кожу на шее зубами, прикусываю, провожу языком. Ощущаю его пульс. Болезненно частящий. Снова кусаю, и опять. Ныряю языком в раковину уха, пальцами натягивая волосы, царапая ногтями затылок, прижимаясь все крепче и крепче, так, чтобы ни миллиметра свободного между нами, так, чтобы кожа к коже. Опять нахожу его губы, врываюсь в рот, пью дыхание и то самое глухое рычание.

Он еще ускоряется, чувствуя, что я на грани, что вот-вот…

Несколько мучительных секунд, невероятно долгих, растянувшихся на несколько часов секунд. И меня бросает, швыряет в чистое наслаждение, простреливает, выгибает, лихорадит.

Громкий крик перерастает в хрип.

А еще через несколько мгновений Зарецкий еще крепче прижимает меня к себе, почти до хруста костей, и тоже кончает. И в эти секунды его ад выплескивается полностью. Я чувствую, но не вижу, как меняется его тело, ощущаю разгоряченной кожей сухой ветер, но кроме абсолютно черных глаз ничего не вижу, даже не пытаюсь посмотреть. Только утробный мужской рык, все-таки сорвавшийся с губ, только дыхание, только пульс снова под моими губами.

Черт… я даже вдохнуть не могу, почти теряю сознание. Кажется, что следующий глоток воздуха делаю вечность спустя. Веки как будто налиты свинцом, влажный воздух в ванной пахнет сексом и потом.

И я… Разомлевшая, уставшая, выжатая. С дурацкой улыбкой на губах, все еще в его руках.

- Лис, - хрипит Зарецкий, ставя меня на ноги, целует и подталкивает под струи воды. Я могу только кивнуть и привалиться к его телу, только скользнуть руками по груди, даже на ответный поцелуй нет сил. В голове – пустота.

Из душа я выхожу так же, почти повиснув на нем. Ад Аарона еще вокруг, висит облаком, ощущается на языке, но уже не так остро, как в ванной. Я так и не увидела ничего, что бы подсказало мне, кто такой Зарецкий. Слишком хорошо он себя контролирует, но, кажется… я не особенно расстроена по этому поводу.

Мы идем на кухню. Надо покормить Вискаря, забросить что-нибудь в себя. На полу все еще вперемешку наша одежда, недовольный кот лежит у собственной миски, смотрит укоризненно, теперь не только на меня, но и на Аарона, вызывая короткий смешок.

А в целом…

В целом мне все равно, мне все еще слишком хорошо, я все еще… разнежена и размазана. По кухне двигаюсь медленно, рассеянно. Аарон наблюдает за мной с каким-то непонятным выражением на лице, словно запоминает движения. Пристально, внимательно. Скользит взглядом по телу под полотенцем и голым ногам, по открытым плечам и лицу, по рукам.

Когда еда для кота наконец-то готова, и я сажусь напротив Зарецкого, с чашкой чая, он перехватывает мою руку, разворачивает внутренней стороной ладони, вдыхает, потом целует и проводит языком. Касается губами запястья, втягивает кожу в рот, смотрит, не отрываясь, мне в глаза.

- Что ты сделала со мной, Эли? Что у тебя за магия такая?

- А у тебя? – спрашиваю почему-то хрипло, сердце странно бухает в горле. Он снова целует мое запястье вместо ответа, после выпускает руку, делает глоток чая. А я прихожу в себя, прикрыв глаза. Возвращаюсь в себя обычную, собираю в кучу мозги. Отхожу от того состояния, в котором он утопил меня, дышу. Медленно и размеренно.

И первыми возвращаются мысли об убитой верховной.

…ты не сможешь бегать от меня вечно…

Я дергаюсь из-за этого голоса…

Чужого голоса в моей голове. Того самого голоса, что уже слышала. В лесу. Забирая душу.

Проливаю чай на стол, нервно одергиваю руки от кружки. Бездумно смотрю на лужу, расползающуюся по столу. Зависаю.

- Эли? – спрашивает Зарецкий.

- Я… - его голос, словно включает краски и звуки, словно выдергивает из эха чужих слов, - просто тяжелый день, - качаю головой, сама не понимая, что происходит, хмурясь.

- Мы так и не договорили, - кивает Аарон, смотрит серьезно и сосредоточено, явно мне не верит. Вся его расслабленность рассыпалась, как карточный домик. – Расскажи мне все до конца.

И я теряюсь. Смотрю на мужчину напротив, наверное, глупо, пытаюсь понять, зачем Зарецкому этот геморрой. Понять не выходит.

- Эли, - качает Аарон головой, - просто расскажи.

- Я прихожу за душами, - все-таки сдаюсь, пялюсь в чашку и начинаю говорить, - …которых нет… вместо которых липкая, мерзкая дрянь. Уже второй раз, Аарон, - поднимаю на него взгляд. – Только я. У остальных… такого нет. И смотрители, совет, контроль понятия не имеют, что это за дерьмо.

- Но ты чувствуешь что-то? Что?

- Ничего из того, что я видела и чувствовала раньше. Там не просто пустая оболочка, там какая-то мерзость, понимаешь? Это даже не ад, потому что ад таким не бывает, не пустота и… души… они все еще в списке. Я все еще должна их забрать.

Зарецкий хмурится сильнее, что-то прикидывает, барабаня пальцами по столу, а я снова утыкаюсь в чашку.

- Я забирала верховных раньше, - продолжаю скорее для себя, чем для него, - но никогда такого не было. Ни с одним иным, не только с ведьмами.

- Верховных? – Аарон вскидывается мгновенно, впивается в мое лицо взглядом. – Сегодня в парке тоже была верховная?

- Да, - киваю, не понимая, с чем связано его напряжение. Почему мой ответ так важен. – Московская, северная.

Искатель застывает на какие-то доли секунд, кажется, что даже не дышит, а после сжимает руки в кулаки, стискивает челюсти так, что на скулах играют желваки. Он щурится, со свистом выдыхает. Злится. И рада, что злится сейчас не на меня.

- Сука, - тянет тихо.

- Что? Ты что-то знаешь? – моя очередь ловить выражение его лица, жесты, слова. В голове проясняется окончательно, хотя тело еще лениво-разнеженное, и всплывают вопросы: почему он оставил машину у парка, почему вернулся за ней только вечером, где Бемби и по какой причине его ад сегодня непривычно, слишком остро горчит?

Аарон не торопится мне что-либо объяснять, сверлит жестким, колючим взглядом стену за моей спиной, молчит. Кажется, что вообще не слышал моих вопросов.

Я поднимаюсь, отношу свою кружку в посудомойку, убираю туда же пустую миску Вискаря. Хочется курить, спать. Завтра не хочется никуда ехать. А мне надо: за новыми душами и в отдел к Доронину. Глеб все понимает, не верит, что я имею отношение к этому, но… правила никто не отменял. Я уверена, что допрашивать будут, скорее всего, он и Ковалевский. Последнего видеть не хочу. Светлый не услышал и не понял ничего из того, что я пыталась ему объяснить, все еще на что-то надеется, порывался отвезти меня сегодня домой, пробовал настоять на том, чтобы заехать завтра. Его настойчивость мне очень не нравится. Михаил мне не нравится, и его внимание ко мне.

Я в тайне надеюсь на то, что, если Бемби все-таки решит стать собирателем, она отвлечет Ковалевского от меня. Более того, если Бемби останется в «профессии», я сделаю все, чтобы она попала под опеку именно к Михаилу.

- У меня есть… - голос Зарецкого, раздавшийся в тишине кухни, выдергивает из мыслей, заставляет вздрогнуть, а потом отвернуться от окна, - подопечная.

Он все-таки слышал мои вопросы. Я киваю, давая понять, что слушаю.

- Она… Это долгая история, но если вкратце… Ей еще нет восемнадцати, она школьница и она… - он вздыхает, набирает в грудь воздух, как перед прыжком в воду, футболка на груди натянута, взгляд колючий, - должна стать новой верховной. Темной…

Твою…

- Какой? – спрашиваю отчего-то шепотом. Новая темная верховная… для восемнадцатилетней школьницы… это полное дерьмо. Это настолько дерьмо, что хуже просто быть не может. И дело не в ритуалах, не в том, что она условно «темная», дело в ковене. Ковен – это…

- Никакой, Лис, - Зарецкий смотрит со злой иронией, почти яростью. – Она должна стать верховной Москвы.

- Твою, - бормочу я… а потом до меня медленно начинает доходить. – Нет восемнадцати… Силы еще даже не должны были… - я вдруг становлюсь косноязычной, теряю все слова, в голове вместо них звон. – Но северная умерла сегодня, значит…

- Да, - зло дергает уголком губ Аарон. – Дашка пробудилась сегодня. Пробудилась плохо, чуть не разнесла собственный квартал, я еле успел, - качает он головой.

Я сжимаю переносицу, думаю.

- Считаешь, что северную убили специально? Чтобы…

- Как вариант, - кивает Аарон. – Только не могу понять, зачем и кто. Смена верховной – это не то чтобы долгожданное событие. Тем более, когда верховная настолько молодая, настолько неопытная. Ковен в этом вряд ли заинтересован.

- Они почуяли, - бормочу, почти не слушая Шелкопряда. – Ты понимаешь, что они ее почуяли, Аарон? Северный ковен точно. Остальные, скорее всего, тоже, пусть и не так остро. Начнется охота. За твоей подопечной начнется охота. Уже началась.

- Я понимаю, - он злится. Он сильно злится. – У Дашки были планы, - снова сжимает и разжимает кулаки. – Она хотела доучиться, хотела… - дергает отрывисто головой. – Если бы все происходило так, как и должно было происходить…

- После ее восемнадцатилетия верховные начали бы угасать, - киваю, - а она – постепенно обретать силу. У нее были бы годы, - продолжаю совсем тихо. – Время и на учебу, и на контроль… Что ты будешь делать?

- Найду ей того, кто сможет научить – это основное. Закрою на время.

Мне хочется расхохотаться первые несколько мгновений или покрутить пальцем у виска, но я перехватываю взгляд Зарецкого, и вместо смеха вырывается сдавленное бульканье.

Он серьезно.

Он действительно в состоянии закрыть будущую верховную.

Твою… мать…

И Аарон понимает, что я понимаю. Я не скрываю эмоций, стою, застыв возле окна, опираясь спиной о подоконник, рассматриваю его, пробую уложить в голове хоть какую-то часть информации, переварить, осознать до конца. Зарецкий кажется расслабленным, почти таким, как всегда. Только продолжает сжимать и разжимать кулаки, только взгляд… Когда Шелкопряд узнает, из-за кого пробудилась новая верховная, он заставит виновного плакать кровью. На самом деле заставит любого, кто причастен.

- Боишься? – тихо, низко тянет Аарон. В голосе все те же злые ирония и насмешка, мрачное удовлетворение. Он будто рад тому, что я понимаю, сколько в нем силы.

Понимаю ли?

Я думаю. Я правда думаю над его вопросом, прислушиваюсь к себе, еще раз прокручиваю в голове слова Зарецкого. Те крохи информации, что знаю о нем. Ковалевский сегодня почти пятнами пошел, когда узнал, что Аарон меня подвозил, зудел в уши, что Зарецкий опасен, что я не представляю с кем связалась, что он наверняка меня использует и бла-бла-бла. Было даже смешно. Ковалевский серьезно полагал, что может на что-то повлиять.

Но…

Я не чувствую от Аарона опасности. Не по отношению ко мне. Возможно, обманываю себя, возможно, хочу обмануться. Проблема в том… с ним, я не прячусь, от него не надо ничего скрывать. Он знает, действительно знает, кто такие собиратели на самом деле. Что сидит в нас, и кажется, что ему глубоко на это класть.

- Нет, - отвечаю и вижу, как расслабляются плечи и губы хозяина «Безнадеги», как немного светлеют глаза. – Просто я все еще не знаю, кто ты на самом деле.

- Это для тебя важно?

Я снова задумываюсь. Имеет ли значение то, кто он? Или кем был?

Я не верю людям, я не верю иным, я даже призракам не всегда верю. Ему… не знаю. Хочется сказать, что ему тем более, но меня что-то останавливает. Зарецкий упрямый, гордый, изворотливый, сильный. Темный. И еще куча всего, но…

- На самом деле… - начинаю говорить и подхожу к нему, запускаю руку в темные, густые волосы, в непослушные, жесткие пряди. Аарону приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть на меня. Странно, но это не делает его более открытым. Все наоборот, кажется, что это я сейчас открыта перед ним, - нет. Мне кажется, это… привычка, возможно, с примесью любопытства, возможно, оно приправлено необходимостью контроля и паранойей. Но в целом мне все равно. Кем бы ты ни был, я готова позволить тебе узнать, - намекаю на слова, брошенные в лифте.

Аарон ловит мою ладонь, целует так же, как несколько минут ранее, открывает глаза. В их глубине, на самом дне, его ад, его личный демон и что-то еще…

- Доронин сказал, ты собиратель с двенадцати, - звучит низкое. Зарецкий говорит и водит губами по моей ладони, отчего слова звучат приглушенно, а на моей коже мурашки, - я понимаю, почему ты никому не веришь. Они наврали тебе?

- Да, - киваю спокойно. Я давно переболела, меня не трогает.

- Когда узнала правду?

- Когда увидела Его, - пожимаю плечами. – Через два года – незабываемая встреча была… Гребаный Дед Мороз с мешком подарков для непослушных детей.

- А в мешках-то все больше трупы…

- Да.

Аарон задумчиво кивает, втягивает воздух у моего запястья.

- Помнишь, что произошло?

- Нет. И не уверена, что хочу, - я, наверное, даже понимаю, почему искатель задает эти вопросы. Бемби и моя выдержка. Зарецкий такой, какой есть. Его не переделать, и я знаю, на что согласилась.

- Ты поэтому хочешь рассказать Кукле все до конца?

- Отчасти, - киваю. – И ради душ, которые она придет забирать. С ее представлениями о мире, о ней самой в нем, о душах…

- Боишься, что сорвется? – понимает Зарецкий без слов.

- Да. Думаешь, напрасно?

- Нет, - он улыбается, качает головой, снова целует мою ладонь. – Я поддержу тебя. Только…

Аарон не договаривает, прячет от меня выражение своих глаз за опущенными веками, кажется, что расслабляется окончательно.

- Что?

- Лучше, чтобы ей рассказала не ты, а я.

Слова ставят меня в тупик. Я не понимаю причину, по которой Зарецкий хочет поменяться со мной местами. Или понимаю, но не до конца.

- Почему?

- Сейчас для Куклы главный мудак – я. Пусть так и остается. Пусть ее вера в это окрепнет.

Теперь ясно, но…

- Мы не станем подружками, Аарон. Даже просто нормально общаться вряд ли сможем, и дело тут не во мне, - качаю головой.

- Возможно. Только, Эли… Кукла будет искать защиты, наставничества, поддержки, пусть даже минимальной. И придет за этим к тебе. Не к Доронину, или Ковалевскому, или к собирателю, которого к ней приставят. К тебе. Все равно, рано или поздно, осознанно или нет. Это инстинкт, как с цыплятами, Эли. Он в людях и иных еще со времен сотворения мира, - Зарецкий больше не чеканит слова, не бросает их тяжелыми камнями в тишину кухни. Он расслаблен настолько, насколько возможно в его случае, улыбка как тонкое лезвие на красивых губах.

- Хорошо, я в целом, наверное, не против. Только… я не умею общаться с людьми.

- Она больше не человек.

- Но она им была. По крайней мере, думала, что была. Она мыслит как человек, действует как человек, чувствует все еще как человек, - нежная маленькая фиалка. Мамин-папин цветочек, кто ж ей виноват, что в прошлом воплощении она «согрешила». Даже интересно, как именно. – Ее определяют не сила или родители, Аарон, ее определяет…

- Опыт, - усмехается Зарецкий, заканчивая вместо меня. – Думаю, у Доронина его будет с избытком. И я не прошу тебя становиться ее названной мамочкой. Давай закончим на этом, у нас осталось несколько часов, и я больше не хочу тратить их на обсуждение Куклы, Доронина или сопляка Ковалевского. Я хочу потратить их на тебя. И на меня в твоей кровати.

Он поднимается так резко, что я не успеваю даже вдохнуть, подхватывает меня за талию и вытаскивает из кухни, в глазах переливается желание, щерит пасть голод. Губы сминают мои, тело напряжено до дрожи, под моими руками снова закаменевшие плечи. И я веду по ним с ненормальным удовольствием, снова наслаждаюсь каждым движением и жестом.

Мысли из головы вылетают со скоростью света. Все вопросы растворяются, испаряются, как души, ушедшие в брешь.

И я все еще не уверена, что это нормально. Но… в моей жизни вообще мало нормального, так что чему удивляться?

Момент, когда меня отключает, стирается из памяти, момент, когда уходит Зарецкий – тоже. По ощущениям сразу после крышесносного второго раза. Потому что после него в сознании – блаженная пустота.

А вот пробуждение выходит дерьмовым. По-настоящему дерьмовым, потому что снится мне какая-то хрень. Я не помню сам сон, только одно-единственное чувство. Страх. Дикий. Не поддающийся контролю, липкий, вязкий, огромный.

Он сбивает дыхание, выталкивает сердце из груди и тащит его к горлу, крошит в острую стеклянную пыль сознание и разум, выдирает из нутра голодного зверя, что там живет, выворачивает нервы. Стягивает, сжимает, слепит и глушит.

Я скатываюсь с кровати, падаю на колени, выставляя перед собой руки, озираюсь по сторонам, шиплю на забившейся в угол комок чего-то черного. Дыхание сбитое и громкое, зашкаливает пульс, на шее и лбу испарина.

Я тяну руку к черному чем-то, прогибаюсь в спине. Хочу растоптать, наброситься первой, растворить и уничтожить…

Сломать так же, как ломает меня. Напиться крови, чтобы освободиться, чтобы успокоиться.

«Мя», - говорит оно.

«Мя-мя», - тянет протяжно, смотрит глазами-плошками, уши летучей мыши торчат, не двигаются.

Твою….

Я прихожу в себя.

Одергиваю руку, с трудом распрямляю сведенное тело, мышцы, хрустят кости лопаток и позвонков, вставая на место.

Я сажусь.

- Прости, кот, - голос хриплый, глухой, чужой, - для меня это тоже тот еще сюрприз.

Я закрываю глаза, восстанавливаю дыхание и успокаиваюсь, снова открываю и кошусь на часы, пытаясь понять, что это было.

Да чтоб тебя!

«Понять» придется отложить на неопределенный срок: время половина первого, и я безбожно опаздываю к новому трупу, потом к еще одному, и в качестве вишенки на торте на «допрос». Я, мать его, везде опаздываю. А еще надо покормить чертового кота…

Зарецкий, скотина ты высшая, надеюсь, тебя так же разметало и раскрошило, как и меня. Надеюсь, ты так же везде опоздал с утра.

Первый труп не разочаровывает: все грязно, мерзко, так, что хочется забрать не душу, а того, кто с ним это сделал.

Убит ребенок.

Четырнадцатилетний пацан.

Сброшен с крыши заброшенной высотки, компанией гопников. Череп всмятку, мозги и кровь – кашей на асфальте, переломана каждая кость в теле. Просто потому.., что оказался не в том месте, не в то время. Просто потому, что так бывает…

Но вопреки всему и моим ожиданиям особенно, мальчишка уходит легко. Смотрит на меня без страха, все понимает, не задает вопросов. Уходит, а я еще какое-то время стою над изломанным телом, рассматриваю окрашенные кровью волосы, еще по-детски худое, нескладное тело, бледное лицо и начавшие синеть губы. Залипаю, зависаю, вываливаюсь из этой реальности на какое-то время, на несколько минут. В голове пусто. Вообще везде пусто: вокруг, во мне, в нем.

…сдайся, мы ведь оба знаем, что это сам…

Тот же чужой, бесполый голос в голове, что и прошлым вечером.

Он будто выдергивает из этого состояния, ощущения ничто, но… только будто. На самом деле, странным образом заталкивает в него все глубже.

Теперь точно везде пустота, даже перед глазами. Я провалилась в серость, в бесформенный, холодный туман, плотный, как купол воздушного шара.

…они обвинят тебя… странно…

К дьяволу!

Я барахтаюсь в нем бессмысленно и кажется, что совершенно бесполезно, но никак не могу выбраться на поверхность. Голос продолжает звучать, давить на виски, сжимать что-то внутри, стискивать и стягивать меня. Делать маленькой, ничтожной, совершенно беспомощной.

Бесполый, но сильный и уверенный голос.

…кормить золотом с рук. И они будут жрать его подобно свиньям, а ты будешь смотреть. Смотреть и каяться. Мне каяться, как единственному, кому есть дело до твоего раскаянья и разочарования. До всей той боли, которую ты испытаешь.

Что ты такое? Что ты, мать твою, такое и почему ты в моей голове? Почему я…

…жалкие. Скажи, почему ты так хватаешься за это? За… жизнь? Что в ней такого?

Я глотаю ртом воздух, потому что с каждым словом гул в голове и пустота вокруг становятся только сильнее, плотнее, гуще. Потому, что кажется, что оно, чем бы оно ни было, пробралось ко мне под кожу, в кровь и легкие, в сердце. Глаза, нос, рот и уши.

Дергаюсь. Дергаюсь так сильно, что падаю назад и обдираю об асфальт руки. Именно боль помогает вынырнуть, всплыть на поверхность.

Ощущения такие, словно кто-то загнал в висок раскаленную шипастую спицу и ворочает ей в черепе. Медленно. Неторопливо. Смакуя каждое мгновение.

Перед глазами все расплывается, во рту привкус горечи. Мертвый мальчишка все еще передо мной. На земле. Ничего не изменилось ни вокруг, ни внутри, но… Я вижу будто через залитое водой стекло, через тонкий лист пергамента.

Я еще помню, как ощущается в руках пергамент… Как потрясающе он шершавится, шуршит. И запах его помню.

Я снова встряхиваю головой, все еще сидя на земле, не в силах встать. Новая волна боли рикошетит от позвоночника, через шею и взрывается гранатой в висках.

Ладно.

Поняла.

Сидим.

И я сижу. Просто тупо сижу на асфальте рядом с пустым телом пацана, просто рассматриваю двор, в котором оказалась, деревья, серые мазки неба сквозь их лысые кроны, буро-графитовые лужи.

Рассматриваю и жду. Минут десять. Никуда не тороплюсь, потому что… Ну а смысл торопиться? Все равно везде, где можно, я уже опоздала.

Думаю о том, что надо бы набрать Шелестову и поговорить с ней о том, что со мной происходит. Возможно, она знает.

Набрать надо, но… Когда-нибудь потом.

Мара все еще не простила мне близнецов. Я знаю. Точнее не их, а смерть их бестолковой мамаши. Бывают у собирателей «висяки» - имя, место и время, которые появляются в списке за месяц, за несколько недель, иногда за полгода до смерти. И висят там, зудят, каждый раз бросаются в глаза. Редкое явление, конечно, но тем не менее, случается.

Мамаша близнецов была такой.

И Мара это поняла.

Не знаю как, но прочитала, видимо, что-то по моему лицу. И все еще дуется на меня за то, что я не рассказала, не предупредила. Но… предупредить я не могла. Догадка мелькнула у меня в голове только на несколько мгновений и… даже если бы тогда я была уверена… рассказать бы не смогла. Собиратели не могут распространяться о своих… душах. Список и его содержание – табу. Как тайна исповеди, как медицинские диагнозы, как разговор с адвокатом.

М-да…

Но поговорить, наверное, все же с кем-то да стоит. Вопрос – с кем?

Я поднимаюсь на ноги, все еще перебирая в голове варианты, дохожу до своего малыша, почти не смотря по сторонам, надеваю шлем. А потом слышу дикий, истошный, испуганный крик.

Тело мальчишки нашли.

Уезжаю прежде, чем раздастся следующий прежде, чем заброшка наполнится голосами, зеваками и прочими радостями смерти.

Гоню.

Скорость прочищает мозги, вышвыривает из них все лишнее, весь мусор. Со мной всегда так было.

Я съезжаю с МКАДа, когда Алиса спрашивает, хочу ли я принять входящий вызов. Номер отсутствует в записной, но мне кажется, что я знаю, кто звонит.

- Эли, - голос Аарона звучит из серии «мне-это-не-нравится-но-я-так-и-знал», - Бэмби решила, что хочет стать собирателем.

- Класс, - тяну примерно с той же интонацией. Во мне сейчас ехидства чуть ли не больше, чем в Зарецком, желания сделать кому-то больно – через край. Не знаю, почему меня так злит этот вопрос. Почему так раздражает, что Варя стоит на своем. И гадать настроения тоже не особо…

- Ага. Я хочу отвезти ее сегодня к Доронину. Где-то через час и…

- Нет, - не даю договорить. – Через час мы втроем встретимся где-нибудь в центре. Можно в «Безнадеге». И я расскажу девчонке все до конца. А там…

- По ситуации, - уверена, Зарецкий кивает.

- Да. По ситуации.

В трубке несколько секунд слышно лишь дыхание Аарона. Мое собственное дыхание. Не знаю, чего он дышит, а я дышу, потому что просто руки заняты, потому что даже звук его дыхания действует на меня совершенно странным, гипнотическим образом.

- Аарон? – зову прежде, чем мысль окончательно формируется.

- Да, Лис…

- Тебе когда-нибудь казалось, что ты сходишь с ума?

- Смотря, что считать сумасшествием, Эли, - тихо и серьезно отвечает Шелкопряд. Он сейчас осторожен, подбирает слова, и меня это раздражает. Будто он забыл, с кем разговаривает, будто… - Знаешь, ведь психи…

- Забей, - бросаю раздраженно, обрывая его на полуслове. – Увидимся в «Безнадеге».

- Эли…

Я отключаюсь прежде, чем он успевает сказать хоть слово. Перевожу все звонки на голосовую и прошу Алису написать Доронину сообщение о том, что на «допрос» опоздаю. О том, что возможно у него сегодня появится новая подопечная не говорю.

Мало ли…

Может у Бэмби проснется мозг.

Внутренний голос при этом шепчет, что то, чего нет, проснутся не может по определению.

День не задался еще вчера.

Бесит.

И Зарецкий с этими его фальшиво-успокоительными нотками в голосе тоже бесит. На какое-то мгновение даже кажется, что, как и Ковалевский, он путает меня с кем-то. На длинное такое мгновение.

Почему нельзя сказать, как есть? Зачем тянуть то, что болит? Почему не сорвать сразу?

Мужчины…

Надо все-таки позвонить Маре.

Второй труп не раздражает так, как первый, но все равно раздражает. Просто мертвый мужик, ему тоже не повезло: неудачное падение с лестницы и вуаля – свернутая шея, как суперприз. Отстойный такой суперприз.

Я не зависаю над ним, не выпадаю, никуда не проваливаюсь. Мне удается сохранить относительно трезвый ум и, прости Господи, твердую память. Более того, даже получается остаться незамеченной толпой любопытных, успевшей собраться возле сломанного тела. Ненавижу опаздывать к трупам… Вообще ненавижу опаздывать.

В бар в итоге я вваливаюсь на полчаса позже, чем рассчитывала, где-то глубоко внутри теплится надежда на короткий и безболезненный разговор. Правда, умирает она почти сразу же, стоит мне увидеть за дальним столиком Бэмби, судорожно вцепившуюся в чашку с… чем-то. Она снова вся такая девочка-девочка, что хочется сесть, обнять и плакать, выражение лица – задумчиво-мечтательное, влажно поблескивают пухлые губки, аккуратно уложен каждый волосок. Зарецкого за столиком нет.

Я проскальзываю к бару, пока Варя не успела меня заметить, и делаю у Вэла заказ. Мне нужен допинг и все терпение этого мира. Ну… и, возможно, капелька слабоумия.

Бармен «Безнадеги» все понимает без слов. Улыбается понимающе и тут же ныряет куда-то под стойку.

Пока Вэл готовит мне кофе, я просматриваю список. На завтра пока никого нет, а имена Карины и Марии все еще висят, мигают напротив них адреса. Обе в центральном морге совета и это вызывает почти физический зуд. Я почти заканчиваю набирать очередное сообщение в чат, когда Вэл ставит передо мной кофе с перцем и корицей, а на талию опускается тяжелая рука.

Я ни в чем себе не отказываю, облокачиваюсь на Зарецкого, закрывая глаза, делаю первый глоток кофе, втягиваю в себя запах Аарона и аромат напитка, немного расслабляюсь. Уже практически не помню из-за чего я на него злилась.

- Никогда так больше не делай, Эли, - тянет на ухо бархатно. – Не отключайся, не дослушав, не бросай трубку, - его руки скользят по моей талии, сильное тело прижимается крепко, голос обволакивает.

- Ты меня разозлил, - пожимаю плечами. – Я хотела честного ответа, Аарон, а не пустых рассуждений, - вторая рука ложится на талию. Зарецкий осторожно притягивает меня ближе. Я не чувствую в нем раздражения или напряжения. Кажется, что он спокоен, в его руках тепло.

- Да, - он трется о мои волосы, как кот, зарывается носом. – Проблема в том, Лис, что мне слишком часто казалось, что я схожу с ума, поэтому не думаю, что мои слова тебе понравятся.

- Ты расскажешь мне, Аарон. Только позже, - я делаю следующий глоток. Кофе обжигает, приятно окутывает. – У нас есть дела.

- У нас есть маленькая избалованная девчонка, которая, возможно, сегодня повзрослеет.

Я чувствую, как он кивает. Поворачиваюсь, заглядываю в темные глаза. У Зарецкого странные глаза – темно-серые, как пепел, зола, без вкраплений, без синих бликов. Монохром.

- Ты веришь в это?

- Пути господни неисповедимы, - кривится Аарон, звучит почти презрительно-небрежно. – Говорить буду я.

- Любой каприз, - улыбаюсь.

Он не отпускает меня, пока мы идем к столику, хмуро смотрит на пирожное, к которому я так и не успела притронуться, на пальцы, сжимающие кружку, почему-то на явно растрепанные волосы.

Бэмби отрывает от столешницы взгляд только тогда, когда Аарон отодвигает для меня стул. Старый, потертый, обитый зеленым бархатом, с высокой резной спинкой.

За это я люблю «Безнадегу» - за полный хаос и бардак, за то, что тут любой найдет что-то свое. А еще за то... что здесь мне спокойно…

Будто не существует мира за изношенными, облупленными стенами этого бара, будто не существует осени, луж, голых деревьев и меня как собирателя…

Я удивленно кошусь на опускающегося рядом на табуретку Зарецкого из-за пришедшей мысли, почти таращусь на него, Аарон смотрит в ответ с немым вопросом, с легким удивлением во взгляде.

Потом.

- Привет, Варя, - здороваюсь с девчонкой. – Я рада, что ты пришла.

- Андрей сказал, нам надо поговорить, - немного дергано пожимает она плечами. – Наверняка, опять попробует «вразумить и наставить на путь истинный». Не понимаю только, зачем здесь ты. В качестве группы поддержки? – Бэмби пробует язвить и казаться безразличной, получается… Первый блин комом, в общем.

- На самом деле я просто хочу рассказать тебе все до конца. Эли тут, чтобы убедиться, что я ничего не упущу.

Варвара молчит, дергает неопределенно плечом и нехотя переводит взгляд на Аарона. Она не строит ему глазки, не кокетничает, смотрит странно, будто пытается что-то понять, будто над чем-то размышляет.

- Когда ты пришла ко мне, ты сказала, что родители водили тебя в церковь, что ты говорила со священником, ставила свечи, молилась, освящала цепочки и кольцо.

- Да, - бездумно кивает девушка.

Зарецкий немного подается вперед.

- А ты верила? – и пусть вопрос звучит тихо, но Варя вздрагивает так, будто Аарон орет.

- Во что?

- Во все: в Бога и дьявола, в свои действия и силу собственных слов?

Бэмби удивляет. Удивляет тем, что не торопится отвечать, действительно думает над ответом, немного хмурится, опускает глаза.

- Нет. Тогда не верила, - снова это нервное подергивание плечом. Не быть ей хорошим игроком в покер. – Просто хваталась за все подряд.

- И сейчас тоже не веришь, - это не вопрос – утверждение. И Бэмби с Зарецким не спорит, чем снова меня удивляет.

- Я понимаю, - произносит осторожно, немного комкано, - но не верю. Наверное, для этого нужно какое-то время.

- Ты… Как много ты знаешь о религии, как много читала, слышала?

- Наверное, как все, - Варвара отрывает взгляд от кружки с какао, снова смотрит на Аарона, напряженно и немного настороженно. Ей не нравится этот разговор, мое присутствие, вся ситуация, вопросы Аарона не нравятся больше всего, пожалуй. С каждым следующим она хмурится все сильнее. – Ад, рай, грехи и воздаяние за них. Ангелы, демоны.

Зарецкий чуть дергает уголком губ, рассматривает Бэмби немного снисходительно. Это есть у иных, у всех иных, не только у Зарецкого. Мы все смотрим на людей, как на маленьких детей – с уничижительным снисхождением и завистью. Они счастливы в своем неведении, они беззаботны и полностью свободны. Мы… чаще все-таки нет.

- Знаешь ли ты что-то об Охоте Каина?

Варя хмурится, немного нервно проводит по волосам, приглаживая и без того идеальные пряди. Зарецкий незаметно вздыхает, трет виски короткое мгновение.

- О Дикой Охоте, Кукла?

- Картина, - кивает девушка неуверенно, выплевывает это слово, проглатывая звуки, словно торопится избавиться от него. Она надеется, что это всего лишь картина, хочет верить, что с ней это никак не связано. Напрягается сильнее.

- Почти, - вздох на этот раз заметнее. – Дикая Охота, Кукла, когда-то очень давно состояла из адских всадников и их гончих, когда-то очень давно они поднимались из ада в поисках сбежавших, заблудившихся душ, в поисках грешников. Люди рисовали на домах кресты и оставляли еду на пороге, запирали ставни, затыкали тряпками и ветошью дымоходы, молились, делали все, чтобы гон пронесся мимо.

- При чем тут… Зачем…

Голосок Бэмби дрожит, она все еще сопротивляется, отказывается понимать, не хочет думать. Со мной было хуже, я вышла из себя…

- Охота Каина в самом начале забирала лишь грешников. Ну, или считалось, что так и было, – голос Аарона отгоняет от меня воспоминания, стирает темную комнату и иного, стоящего напротив, нависающего надо мной, цедящего почти те же слова по слогам, речитативом, как заупокойную, - лишь тех, кто предал, попрал Бога, кто сбежал из Ада. Им не было дела до праведников и святош, до обычных людей.

- Андрей, история…

- По крайней мере, план был такой, - обрывает спокойно Варин лепет Аарон. - Единственное, он… немного не удался, Кукла. Охота и ее всадники… тяжело контролировать взбесившуюся, напившуюся крови и криков свору. Тяжело контролировать тех, кто рожден чужими криками, кто вскормлен болью и страданиями, кто жаждет их так же отчаянно, как ты глотка воздуха, кто видит свет звезд и луны лишь короткие два часа.

- Я не понимаю…

- Свора вышла из-под контроля почти сразу же. Они забирали любого, кто попадался им на пути, начали убивать, потом жестоко убивать, потом пытать и убивать. В общем, нужно было что-то менять, - Аарон снова кривится.

- Нет, - мотает Бэмби головой, - не говори…

- На место той давней Охоты Каина пришли собиратели, Кукла. Бывшие люди, бывшие грешники, отлученные от церкви, отвергнутые или отвернувшиеся от Бога, с частью ада внутри. С теми самыми гончими. И они все еще жаждут убивать, терзать и кромсать.

- Я не…

- Ты – собиратель, Кукла, - кривит Аарон губы, щурится. – Ты, по сути, если убрать все лишнее, если не искать красивых слов, не щадить – просто адский пес.

Варя застывает, замирает, бледнеет так стремительно, что, кажется, сейчас упадет в обморок, а потом откидывает голову назад и начинает хохотать. Смеется громко и надрывно, так, что выступают слезы. Ее смех слишком громкий, слишком неприятный, режет по нервам, бьет по ушам. На наш столик начинают коситься. В открытую смотреть не решаются из-за Аарона, но коситься начинают.

А Варя смеется и смеется, судорожно глотая воздух. Все громче и громче.

- Ты передавил, - вздыхаю я, наблюдая за Вариной истерикой.

- Полагаешь? – Зарецкий склоняет голову набок.

А я снова вздыхаю и стискиваю тонкую руку девчонки, стискиваю до боли, до хруста костей, чтобы она пришла в себя.

Не помогает.

- Если вонзить ей в ладонь вилку, - шепчет Аарон, - возможно, она придет в себя быстрее.

Не могу не согласиться… На самом деле, времени для истерики нет, мне еще к Доронину ехать, но… привлекать к Варваре еще большее внимание я не хочу.

- На тебя уже оглядываются, - холодно чеканит Зарецкий, все понимая без слов. Холодно и тихо. И каким-то образом его голос перекрывает громкий хохот девчонки. – Приходи в себя.

Варя продолжает хохотать. Тело трясет, лицо красное, по щекам текут слезы.

- Кукла! – Аарон выпускает часть своего ада, глаза становятся почти черными. Варвара булькает, стоит аду Зарецкого ее коснуться, всхлипывает, давится следующим смешком, а потом, покорная чужой воле, застывает на месте, с громким щелканьем захлопывает рот, как радио, которое просто выключили. Глаза огромные, навыкате, губы дрожат. – Помолчи и послушай, - раздраженно продолжает Зарецкий. Губы Бэмби дрожат сильнее, но ослушаться Аарона, освободиться от его влияния у девчонки не выходит. – Сейчас ты успокоишься, возьмешь себя в руки и будешь просто молча слушать. Поняла?

Кукла кивает. С явным усилием, но кивает.

- Хорошо, - довольно тянет Аарон.

А меня, как и Бэмби, укутывает его ад. Только, в отличие от Вари, меня он не пугает, мне нравятся его прикосновения, мне нравится его чувствовать, пить, пробовать. Словно меня накрывает, укутывает и заворачивает в мощь и силу. Это приятное чувство… знать, что ты сильнее.

- …вала, кто решает, кого ты будешь забирать, - я с трудом заставляю себя вернуться в реальность, сосредоточиться на их разговоре, ловлю обрывок фразы, - и ответа так и не получила. По факту, Кукла, решаешь ты сама. Точнее, твоя смерть в прошлом воплощении. Чтобы понять, кого будешь забирать ты, нужно понять, вспомнить, как ты умерла.

Бэмби снова кивает, снова с трудом, как китайский болванчик, сейчас действительно похожа на куклу. Со стеклянным взглядом, абсолютно прямой спиной и плотно сжатыми губами.

А потом она переводит взгляд на меня. В глазах вопрос и… удивление.

- Ага, - чуть склоняю голову, чего уж теперь… - меня убили. Как? – допиваю кофе. – Понятия не имею, - развожу руками. – Вспоминать не тянет, тебе тоже не советую. Прошлая жизнь собирателя редко когда бывает радужной.

Варвара издает какой-то непонятный, сдавленный звук и снова механически, дергано кивает. Взгляд теперь потерянный, совсем ничего не понимающий.

Ничего, Доронин с таким работать умеет.

Зарецкий сжимает мою руку под столом. Видимо, моя очередь продолжать занимательную и полную удивительных открытий беседу. Аарон тянется всем телом, лениво и медленно и ослабляет контроль над Бэмби, кладет руку на спинку моего стула.

- Ты не плохая, Кукла, и ты не будешь убивать, - говорит он, - если не захочешь. Просто надо научиться контролировать себя и свои силы.

- Я отведу тебя к тем, - перехватываю инициативу в разговоре, - кто поможет, кто сможет рассказать и научить. Собиратели, на самом деле, не такая уж и большая редкость. В Москве нас двадцать пять, ты – двадцать шестая.

Аарон полностью отпускает юную собирательницу, убирает, прячет назад свою сокрушительную, оглушающую силу. Мне даже немного жаль.

- Получается, - Бэмби растягивает слова так, будто вспоминает, как надо говорить, нервным жестом одергивает рукава белого, пушистого свитера, - я теперь – такая же, как ты? Я тоже буду забирать…

- То, что ты видела возле обочины – скорее редкость. Пойми правильно, детка, мы не хорошие и не плохие. Мы просто есть, потому что кто-то просто должен выполнять эту работу. Ты не ангел мести и уж тем более не демон.

- Что я… - она встряхивает головой, обрывая себя, так резко, что волосы хлещут Бэмби по лицу. – Что я могу?

- Пока ничего, - спокойно пожимаю плечами. – Разве что можешь извлечь душу, почувствовать ее, услышать. В тебе есть частица силы, и она пробудилась, но это – всего лишь частица. Насколько сильной она будет, что будешь уметь ты – зависит только от тебя. Тебе надо научиться быть собирателем.

На лице Бэмби явственно читается разочарование. Возможно, я недооцениваю ее или переоцениваю себя, но мне кажется, что мои реакции были другими. Я в основном злилась. Варя… Она скорее выглядит обломанной, чем злой. Такой по-детски обломанной, когда рассчитывал получить на новый год новенький домик Барби, а подарили набор одежды. Неплохо, и все же не то.

- Еще не поздно отказаться, Кукла, - ловит Зарецкий блуждающий взгляд. Бэмби слегка дергается, смотрит в ответ не мигая, не реагируя.

- Если ты согласишься, то назад откатить уже не сможешь. Тут не будет рестартов и ресетов, - продолжает Аарон. – Ты начнешь меняться.

- Хорошо, - произносит она тихо, взгляд становится более осмысленным. Почти твердым. – Возможно, мне стоит поменяться.

Я пожимаю плечами, стараюсь, чтобы вышло небрежно, но… На самом деле мне жаль. Мне правда очень жаль. У Бэмби могла быть нормальная жизнь, но из-за честолюбия и гордыни уже не будет.

Аарон тихо фыркает, потом поднимается из-за стола, помогая встать мне.

- Тогда поехали. Тебя надо представить куратору.

- Куратору?

- За собирателями присматривают, - улыбаюсь Варе, говорить о том, что это все теория и по факту совет имеет над нами столько же власти, сколько над воздухом, я не собираюсь. Для Вари эта информация будет явно лишней. – Куратор, на самом деле, в хозяйстве штука очень полезная: он поможет тебе адаптироваться, научит справляться, обращаться с силой, подскажет. Твой конкретный – ведьмак, вполне нормальный мужик, иногда дотошный и занудный до омерзения, но хотя бы не сумасшедший.

- Бывают сумасшедшие?

- Разные бывают, детка. Это жизнь, - пожимаю плечами.

Бэмби трет тонкие руки, смотрит в стол, не спешит двигаться.

- Кукла, если не передумала, то нам надо ехать, - торопит недособирательницу Аарон.

- Последний вопрос, - вскидывает девчонка голову, сверлит взглядом Зарецкого, - что будет, если… Если я откажусь?

- Ты обо всем забудешь, тебя закроют, - отвечает Шелкопряд безразлично, поглядывает на часы.

- Это больно?

- Скорее да, чем нет. Неприятно точно.

Бэмби шумно выдыхает, выпускает весь воздух через нос, снова о чем-то думает, а потом все-таки встает на ноги, не говорит больше ни слова. Молча вытирает руки и губы салфеткой, молча идет к вешалке, молча одевается.

Мы ждем ее у выхода, из-за стойки на нас косится Вэл, пробегает мимо Юля с подносом, заставленным позвякивающими шотами.

Бэмби снова подает голос только тогда, когда мы останавливаемся у тачки Аарона, я хмурюсь, потому что мне придется бросить своего малыша здесь, а мне этого очень не хочется, хотя…

- Я поеду сама, - говорю одними губами.

Зарецкий молчит слишком долго, чтобы можно было считать это хорошим знаком, но потом все же соглашается кивком головы. Коротким и отрывистым.

Открывает перед Куклой дверцу, но прежде, чем ее поглощает нутро машины, я успеваю услышать вопрос, слышать который мне очень не хочется.

Я надеялась, что Варвара не спросит.

- Ты говорил про Дикую Охоту, - начинает она задумчиво, - про ад и демонов, про гончих псов… И это все для меня все равно выглядит, как сказка… А раз уж мы говорим о сказках… о религии и прочем, мне всегда казалось, что за смерть отвечает ангел смерти, что он забирает души, убивает людей. Он тоже есть?

- Самаэль, - кивает Зарецкий, а я стискиваю челюсти, чтобы не ляпнуть чего-нибудь лишнего, чего-то такого, о чем буду жалеть. – И он никого не убивает, Кукла. Он просто приходит за душами. Иногда. Когда делать нехер.

- Я не понимаю, - трясет Варя головой, - зачем тогда собиратели? – смотрит пытливо, твердо, почти непреклонно. Смотрит так, что не отвертеться.

- Потому что Самаэль один, а душ много, потому что у него есть… дела интереснее, потому что он падший, хозяин одного из кругов ада. Но это теология, Варя. Хочешь углубиться в вопрос, спросишь своего курат…

- Он придет к тебе, - не выдерживаю все же я. Аарон резко поворачивает ко мне голову, щурится, отчего морщинки разбегаются лучиками, отчего он выглядит почти мальчишкой, но… взгляд скорее настороженный, чем мальчишески-беззаботный.

- Кто? – голос девчонки дрожит.

- Самаэль. Он придет к тебе, когда ты вступишь в полную силу. Просто поговорить, просто посмотреть...

- Зачем?

- Потому что то, что ты собиратель – его заслуга. Самаэль выбирает душу грешника, он решает, в кого подселить своего пса. Гончие ада – его детище, как и Охота Каина.

Варя снова бледнеет и дергается, тишина давит.

Браво, Эли! Не могла вовремя заткнуться?