Бар "Безнадега"

Глава 17

Элисте Громова

Покупку продуктов Зарецкий почти полностью оставляет мне, катит тележку немного позади и особенно не лезет. Сгребает только всякую гадость с полок вдогонку: чипсы, шоколадную пасту, какие-то конфеты и печенье, берет несколько пачек сока. От прилавка он меня оттесняет только раз: у холодильника с мясом.

- Не доверяешь? - выгибаю я бровь.

- Прости, Лис, но я видел, что жрет Вискарь, а…

- Он кот, А… Андрей, - останавливаю себя вовремя, полагая, что Зарецкий не просто так не афиширует свое имя. Свое настоящее имя. – Ему нужны кожа и хрящи. Я читала.

- Вот этот, - указывает Аарон пальцем в один из кусков говядины и поворачивается ко мне. – А еще я видел, что у тебя в холодильнике.

- Нет у меня там ничего такого, что…

- В том то и дело, что нет, - усмехается падший, а я закатываю глаза.

- Ладно, оставляю добычу мамонта на тебя, - разворачиваюсь к стеллажам напротив, - большой, сильный пещерный мужчина.

- И куда ты… пещерная женщина? – долетает со смехом в спину.

- За молоком, - пожимаю плечами и действительно отправляюсь изучать молочку. Вот только…

Черт… А вдруг мелкая не ест молочку?

Я залипаю у полок с творогом, держа подмышкой бутылку молока, а в другой руке сметану, когда рядом тормозит Аарон.

- Курица? Или индейка? - Зарецкий протягивает мне две упаковки с грудками.

- Индейка, - киваю, сгружая молоко и сметану в тележку.

Зарецкий бросает упаковку с индюшкой сверху и скрывается, очевидно, возвращать курицу в холодильник.

Я все еще торможу, когда он снова оказывается рядом, так же, как и я, поднимает голову, изучает ассортимент подчеркнуто внимательно. Несколько секунд проходит в тишине.

- Нужна помощь? – все-таки спрашивает он.

- Дашка ест молочку? – признаю собственное поражение.

Падший зависает на мгновение, хмурясь, опять смотрит на полку, теперь действительно смотрит, а не делает вид.

- Бери те, что с шоколадом, клубникой и вишней. Это она точно любит. Ананасы не ест.

- Творог?

- Да.

В корзину летят йогурты и творог. Затем масло, сливки – не знаю на кой черт, но пусть будут – моцарелла с брынзой и какой-то полутвердый сыр на бутерброды. Когда я заканчиваю, Аарон возвращается из соседнего отдела с яйцами и креветками.

- Серьезно? – тычу я пальцем в креветки.

- Я не уверен, ест она их или нет, но я ем.

- А готовишь? – скептически скрещиваю руки на груди.

- Вот сегодня и узнаем, - по-мальчишески улыбается падший, в глазах снова плещется смех. Он не похож на себя сейчас: непривычно расслабленный, улыбающийся, смешинки в уголках губ делают лицо менее хищным, его самого менее опасным.

Домашний кот. Почти.

Взгляд мягче, да и смотрит на меня Аарон как-то непонятно. Что-то есть на дне стальных, ставших теплыми, глаз. Что-то похожее я уже видела сегодня, когда мы одевались, когда он предложил… сказал, что освободит мне полку. Я не до конца понимаю собственные мысли на этот счет. То есть там особенно нечего понимать.

Мне норм.

У меня нет возражений, я не вижу причин, по которым – нет, не чувствую обычного в таких случаях для меня протеста. Мне норм.

И это «норм», мать его, совершенно непонятно с чего…

- Эли? – зовет Аарон, и приходится моргнуть пару раз, чтобы прийти в себя, точнее из себя выйти.

Стоит с этой тележкой, набитой продуктами и всякой херней, улыбается, ждет.

Я закрываю на миг глаза.

Давай, Громова, признайся: ты вляпалась.

Я открываю глаза и иду к нему, подхватываю локоть, который он для меня отставляет, втягиваю его запах. Зарецкий пахнет кожей, коньяком и грехом.

- Мороженого хочу, - тяну Аарона к холодильникам. – Дашка какое ест?

- Любое, - хмыкает он.

- А ты? – поворачиваюсь я на миг к падшему и снова ловлю этот взгляд. Взгляд, от которого пробирает до основания, переворачивает все внутри, от которого сердце в горле колотится.

- Я лет сто не ел мороженое, - после короткой паузы немного удивленно произносит падший. В итоге я вытаскиваю килограммовую упаковку обычного пломбира и бросаю ее сверху всего остального.

Тормозим мы у кассы минут через двадцать, еще через пятнадцать оказываемся у Аарона. Мерцаем, к счастью, не из мужского сортира, а из-за угла стоянки. В кабинку мы бы просто не влезли. Не с таким количеством пакетов. Зарецкий закупался как будто в первый и последний раз.

- С чего начнем? – скептически оглядывает падший фронт работ, когда мы переоделись и растолкали основное в холодильник и по шкафам.

- Ты обещал мне креветки, - пожимаю плечами. – Приступай, - машу рукой, садясь на стул.

- На тебе салат, - мимолетно целует он меня, проносясь мимо к холодильнику. И действительно начинает вытаскивать оттуда овощи, чертовы креветки и те самые сливки.

Зарецкий сегодня определенно что-то ломает во мне.

И мне снова норм.

Поэтому я особенно не заморачиваюсь. Достаю миску для салата из шкафчика, вытаскиваю нож из подставки.

- Где у тебя доски?

Аарон тычет ножом куда-то на верхние полки.

- И мне захвати, - просит, не отвлекаясь от бряцанья кастрюлями и сковородками. У него тут полный комплект, но чувство такое, что он ничем из этого никогда не пользовался. Интересно, он выколол потом глаза архитекторам? Как Грозный Барме?

- Что? – поворачивается Зарецкий ко мне, видимо, ощущая слишком пристальный взгляд.

- Этот дом был готов, когда ты его купил? Или его проектировали?

- Проектировали, - осторожно отвечает падший, немного склоняя голову.

- М-м-м, - тяну, закусывая губу.

- Лис, что? К чему ты клонишь?

- А что потом случилось с архитектором, когда дом достроили? А со строителями?

Он виснет на несколько мгновений. А потом я вижу, как медленно понимание наполняет пепельные глаза. Они светлеют, и Зарецкий делает ко мне шаг, потом еще один и еще, вынуждая отступить к острову, склоняется к уху.

- Хочешь знать? – шепчет он бархатно, низко.

Я киваю. Смысл моего же собственного вопроса от меня ускользает. В мозгах розовая вата.

- Я заплатил им денег, Лис, - Аарон коротко целует меня в шею и возвращается к плите и кастрюлям, а я еще стою какое-то время возле острова. Рассматриваю широкую спину, темную макушку.

- И что, даже не попытался выколоть глаза, вырвать языки, что там еще делают…

- Просто убивают, - отвечает со смешком. – Нет. Просто… немного покопался в головах и документах. Они уверены, что строили дом где-то под Калугой.

Я хохочу. Хозяин «Безнадеги» невозмутимо переключает свое внимание на креветок и индюшку.

Не знаю, каким там демоном был Зарецкий, наверняка тем еще уродом, но сейчас в нем почти ничего не осталось от того иного. Правда и серафимом Аарона я представить не могу. Вообще не могу представить его светлым.

Я все-таки нахожу доски, протягиваю одну падшему, несу овощи к мойке, когда смех полностью стихает.

А в голове продолжают крутиться и вертеться мысли.

Я невольно сравниваю его с Ковалевским. И понимаю, что они такие же разные, как свет и ад. Ковалевский, сука, правильный до мозга костей, от кончиков пальцев до кончиков волос. Мне кажется, он даже скорость никогда не превышал. Он мягкий, как глина. Манипулировать им будет легко, если заставить поверить в высшее благо. С ним вообще легко. С Зарецким сложно. Он сделает так, как посчитает нужным, он не будет прогибаться, он сам гребаный Макиавелли и Мазарини.

И вот вопрос, что я делаю рядом с ним? Зачем? Как потом выберусь из него? Мне странно… что-то тянет, и ноет, и тащит, и скребется внутри. Не пес. Хотя его… свою адскую сторону я ощущаю как никогда сильной и огромной, чувствую как никогда четко, предельно ясно. Вот только тащит и тянет не она. Я не могу понять, что. Зудящее чувство, как слово, как фамилия, которую не можешь вспомнить. Раздражает.

Я продолжаю разглядывать широкую спину еще какое-то время, а потом встряхиваюсь. Переключаю внимание на дрыхнущего на подоконнике кота. Понимаю, что из меня дерьмовая хозяйка и нужно все-таки вернуться к поискам дома для него.

Возвращаю внимание к овощам. У Зарецкого уже что-то булькает в кастрюле, шипит на сковородке, по кухне разносятся запахи масла и вина, каких-то специй.

Снова зависаю.

Падший готовит ужин.

Готовит, как и все. Для Дашки, себя и меня. Кажется, даже увлечен процессом. Кажется, Аарону удается заразить этим и увлечь и меня.

Салат, конечно, сложно назвать вершиной кулинарного искусства, но мне… норм.

Черт!

Я пытаюсь вспомнить что-то еще, что-то из того, что ощущала, слышала, видела пока оно было во мне. Но приходит только боль. Боль я помню очень хорошо.

Я снова трясу головой, слышу краем уха, как Аарон что-то бухтит себе под нос, кажется пытается понять, как включается его же вытяжка.

И все выветривается. Все напряжение, все то, что тащит и тянет.

Я не хочу сегодня об этом думать, я не буду сегодня больше об этом думать. Скоро проснется Дашка, и надо сделать хотя бы салат.

Аарон действительно заряжает. Я чувствую в воздухе его силу, она пьянит и бодрит, и нарезка овощей даже перестает раздражать. Я справляюсь быстро, кидаю хлеб в тостер, пытаюсь понять, какой хочу соус к салату.

От плиты тянет умопомрачительными запахами. В какой-то момент над головой раздается музыка. Что-то легкое и невесомое. Переплетение нот и звуков, как паутина, ненавязчивое и очень воздушное. А еще через пару минут рука Зарецкого обхватывает меня за талию, а перед носом появляется вилка с пастой, заставив начала вздрогнуть, а потом и замереть от невинного по своей сути, но обжигающего прикосновения.

- Попробуй, - шершавый шепот в ухо.

Он прижимается ко мне всем телом, так тесно, что мне приходится выпустить из рук миску с заправкой, чтобы не грохнуть ее о стол или не опрокинуть на пол. Падший нажимает зубцами вилки на нижнюю губу, и я приоткрываю рот, осторожно снимаю пасту.

Прикрываю на миг глаза, чтобы сосредоточиться на вкусе, а не на Аароне, прижимающемся так чертовски плотно, не на горячей ладони, ласкающей мой живот, не на хриплом дыхании.

Вкусно.

Следующим у губ оказывает бокал вина. Я делаю глоток. С трудом сдерживая стон удовольствия. Даже больше, чем просто вкусно.

Мне требуется какое-то время, около минуты, чтобы взять себя в руки, чтобы хотя бы попытаться нормально соображать.

- Лжец, - отвечаю так же тихо, все-таки поворачиваясь.

- Я давно не готовил, - глаза напротив все еще теплые, на тонких губах легкая улыбка. – Погоди, - падший отворачивается на миг к плите, снова возвращается ко мне, с новой вилкой. – Эта с индейкой, на случай, если Дашка не ест креветки, - поясняет на мой невысказанный вопрос. Смотрит такими глазами, что я почти слышу, как вытекают собственные мозги из уха.

Ладно.

В эту игру могут играть двое.

Я тянусь к его руке, слизываю соус с кончика чертовой вилки, подчеркнуто медленно, пересчитывая зубчики, растираю вкус трав и сливок на языке, смотрю, как расширяются зрачки Зарецкого.

Все меняется мгновенно: его глаза становятся цвета северного моря, в уголках губ больше не прячется улыбка, потемневшие от щетины скулы напряжены, он весь напряжен. Я почти слышу, как трещат вокруг разряды тока, почти чувствую, как покалывает кожу.

Веду пальцами, чуть надавливая ногтями, по руке, обнимающей меня, от запястья к локтю и выше, царапаю сильную шею, затылок. Кожа горячая, Аарон весь горячий.

Знаю, что ему нравится.

Вилка все еще у моих губ, на ней все еще… что-то… Нереально сложно сосредоточиться, нереально сложно продолжать. Но… я все-таки подцепляю кусочек филе. Снимаю его аккуратно, ощущаю соус, мазнувший по нижней губе, те же пряные травы, сливки и что-то еще, какой-то новый…

- Бля, Громова, - с громким дзынь та самая вилка падает на пол. Я не успеваю больше ничего сделать, ничего понять. Зарецкий вжимает меня в остров и себя, почти укладывает на прохладный камень, расталкивая миски и тарелки, нависая сверху, впивается в рот. Горячо, влажно, немного больно…

Совершенно крышесносно.

Он терзает, не дает свободы, не пускает к себе, делает то и как хочет он. Кусает губы, переплетает свой язык с моим, толкается, трется. Сжимает руками мою задницу, пробирается под футболку, заставляет обвить его ногами.

На его шее сходит с ума вена, руки напряжены, натянуты мышцы. Я не могу оторвать от него взгляда, не могу перестать смотреть. Лицо хищное, жесткое, черты еще резче. И такие же острые, прошивающие, нетерпеливые движения.

Я хочу Аарона так, как будто несколько часов назад ничего не было, я хочу Аарона так, как будто он задолжал мне тысячу ночей. Желание простреливает и скручивает. Воздух в легких кажется раскаленным куском металла, кожа плавится.

Я тянусь к нему, я извиваюсь и корчусь от прикосновений, от каждого движения языка в моем рту, от шумного дыхания и запаха греха.

От простого, мать его, поцелуя.

Штормит как при девятом вале, растекается по венам яд темного, как бездна, желания. Я кажусь себе неумелой и неловкой, сбитой с толку, абсолютно покорной этому мужчине.

Меня тянет к нему магнитами, гравитацией, черт знает, чем еще. Гудят гулко и низко натянутые стальные канаты между нами, прошивают лопатки, вдоль позвоночника, через грудь и голову прямо навылет.

Он нужен мне.

Сейчас же. Немедленно.

Я стаскиваю его футболку через голову, отшвыриваю куда-то за спину, не глядя, с хриплым выдохом провожу по плечам и рукам, обнаженной груди, не отрывая собственных губ от его, жестких и твердых. Под моими пальцами горит его кожа, опаляет пламенем чернее тьмы.

- Лис. Наказание, - хриплый выдох, укус в шею. Он трется носом о жилку на изгибе, зарывается носом в волосы, гладит подрагивающее, голодное из-за него тело, от бедер к груди, сквозь кучу раздражающей сейчас одежды.

Отстраняется от меня, упирается руками в стол по обе стороны от моей головы. Дыхание, как у загнанного зверя.

- Аарон…

- Дашка скоро проснется, - кривится Зарецкий, подхватывает под спину и помогает сесть, но рук не убирает, упирается лбом в мой. – Наваждение. Наказание, - шепчет в губы, хмурится, кривится, как от боли. На лбу проступает вена.

И пальцы сами касаются этой вены, убирают волосы, скользят по скулам, носу, очерчивают губы. Я не могу говорить. Думать тоже получается хреново, могу только прикасаться к нему. Кивнуть еще могу, правда драно.

- Ночью, - обещает он.

- Уже ночь, Аарон, - улыбаюсь я, указывая глазами на часы на духовке. Они показывают десять. Зарецкий не смотрит, закрывает глаза, снова наклоняется к моей шее, опять проводит носом, сжимает кулаки.

Я продолжаю путать пальцы в жестких темных волосах, ничего не могу с этим поделать. Оно сильнее меня.

Мы так и стоим, когда в кармане его брюк звонит телефон. Звонит настойчиво и раздраженно, попытки игнорировать звонок проваливаются.

Аарон нехотя подносит трубку к уху, не глядя принимая входящий, все еще шумно дышит мне в шею, трется, как кот.

- Да, - голос тягучий и ленивый, с хриплым привкусом желания.

- Зарецкий, мать твою, ублюдок чертов! – орет трубка голосом главы совета. – Какого хрена, ты думаешь, ты делаешь?!

Аарон морщится немного подается назад, переставая обдавать жарким дыханием кожу, губы кривятся в издевательской улыбке.

- Что-то ты поздно звонишь, - качает он головой, коротко целует меня и отстраняется полностью, убирает руку, показывает глазами на плиту.

Я спрыгиваю со стола, выключаю конфорки под пастой, краем уха слышу, как матерится Саныч.

- Ты думаешь, это смешно?! Ты…

- Они напали на Дашку, - холодно обрывает Аарон мужика. – И больше мне сказать тебе нечего. Учителя ей я, кстати, тоже нашел. Можешь не дергаться.

- Зарецкий!

- Спокойной ночи, Саныч, - Аарон стоит ко мне спиной, и я не вижу его лица, но слышу ехидные нотки в голосе, ощущаю его раздражение. Он убирает телефон в карман, поворачивается, проводя рукой по волосам.

- Ты сегодня…

- Да, Лис, - кивает хозяин «Безнадеги» - Я был у них, когда ты оставила первое сообщение, - и отводит взгляд.

Я… Мне требуется какое-то время, чтобы разобраться. Несколько секунд, которые чуть не становятся полным провалом, два шага до «мы все просрали».

Но я все-таки огибаю остров, подхожу к нему, подхватывая с пола мной же стянутую футболку, обнимаю сильную шею, привставая на цыпочки…

Моя очередь, видимо, говорить, что я рядом.

…коротко целую.

- Ты все сделал правильно, - улыбаюсь, отстраняясь. – Одевайся и пошли накрывать на стол. Сам сказал, что Дашка скоро проснется.

Он смотрит удивленно и потерянно первые мгновения, потом моргает медленно и осторожно кивает.

Не только у меня тут проблемы с ответственностью и восприятием окружающего, да?

Дашка спускается, когда мы только начинаем накрывать на стол, замирает в проеме, смотрит на меня своими огромными глазами. Они с Аароном даже похожи: одинаково острые лица, разрез глаз и тонкие губы. Девчонка бледная, очень худая и, кажется, перепуганная.

- Привет, - тихо тянет, делая неуверенный шаг внутрь.

И Зарецкий, снимающий с плиты кастрюлю, застывает, напрягается, возвращает пасту на место.

- Дашка, - он поворачивается к девчонке, улыбается, но улыбка естественной не выглядит. – Привет, мелкая. Как ты?

- Чуть лучше, чем хреново, - юная ведьма улыбается так же натянуто, как и Аарон, нервно натягивает рукава кофты до самых кончиков пальцев, все так же осторожно садится за стол. Она похожа на зверька. Взгляд загнанный, растерянный.

- Болит что-то? – хмурится Аарон.

Девчонка отрицательно качает головой, и темные пряди рассыпаются по плечам обсидиановым веером.

- Просто слабая.

Зарецкий сверлит ее взглядом какое-то время, мелкая не отводит от него своих глаз. И в этих взглядах сейчас больше, чем в любых словах. А еще мне кажется, что я тут сейчас лишняя, поэтому стараюсь слиться со стеной и улизнуть из кухни.

И у меня получается. К моему же облегчению. С детьми я, пожалуй, чувствую себя еще неувереннее, чем с животными. А с учетом того, что случилось этой ночью…

Не знаю, много ли помнит Дашка, видела ли меня и какие выводы сделала. Что-то подсказывает, что все ответы будут не в мою пользу.

Я помню, как гнала ее, помню, как пыталась наброситься. Там, на грани, между тем миром и этим, пес сильнее. Там – он главный, иначе не выжить.

Я поднимаюсь наверх за мобильником, чтобы еще раз проверить список, за мной следом, с трудом взбираясь на высокие ступеньки, карабкается Вискарь.

«Мя», - говорит кот, словно упрекая, когда я опускаюсь на кровать и смотрю на ворох пропущенных от Доронина и Ковалевского. За последние несколько часов их стало больше. Больше стало и сообщений. Но отвечать на них я не хочу. Судя по тому, что я видела, судя по тому, что ощущаю, Сэм предупредил обоих о том, что со мной и где я.

- Не хочу, - мотаю головой. – Не сегодня.

«Мя», - подползает чудовище ближе ко мне. Глаза мерцают зеленым.

Я проверяю список, убеждаюсь, что новых душ нет, все еще вижу в нем имена Карины и Марии, сжимаю руки в кулаки.

«Мя-мя», - снова хрипит монстр у ног и нагло запрыгивает на кровать, бьет меня лапой по руке, бодает башкой.

- Что?

«Мя-я-я», - настаивает на чем-то непонятном наглая летучая мышь.

- Ты совесть моя, что ли? – выгибаю я бровь и все-таки нажимаю на вызов напротив пропущенного от Доронина. Гудки звучат в трубке слишком долго, чтобы я могла к этому спокойно относиться, сбросить вызов хочется до зуда. В голове начинают крутиться мысли, все какие-то поганые. Возвращается мерзкое тянущее чувство, зудит мошкой на подкорке.

- Громова! – вместо Доронина на другом конце провода Ковалевский. – Где ты, мать твою?

Он рычит, злится, кажется слишком раздраженным, и вопрос этот напрягает. Надо было все-таки задвинуть на свои благостные намерения и положить трубку. Но…

- Я звоню, чтобы рассказать о том, что случилось, Миш. Где Глеб?

Вискарь играет с моими пальцами. В голову лезет совершенно неуместная мысль о том, что с котами играть руками нельзя, но я не спешу останавливать кота.

- То есть на мой вопрос ты отвечать не собираешься? – сдерживаться у Ковалевского совершенно не получается. На самом деле, не получалось никогда, светлый, как ребенок: все всегда на лице и в голосе.

- Со мной все хорошо, Миш. Позови Глеба, пожалуйста, и, наверное, сам тоже останься, я не хочу повторять.

- Где ты? – продолжает настаивать Доронин.

- Со мной все хорошо, - повторяю терпеливо, почти по слогам, - я у знакомого. Позови к телефону Доронина.

- Ты у него, да? – звучит непонятным обвинением, звучит так, как будто Ковалевский имеет право на такой тон и подобные вопросы, на раздражение и злость, на обвинения.

А я не хочу в это играть, и отвечать не хочу, объяснять или оправдываться. У меня сегодня был действительно дерьмовый день. Я устала, в висках начинает пульсировать, разговор выходит каким-то однобоким.

- Ковалевский, - я поднимаюсь на ноги, подхожу к окну, потому что в спальне Зарецкого нечего особенно разглядывать, кроме репродукций Чанга…

Хотя черт его знает, может это и не репродукции.

…а мне нужно что-то разглядывать, чтобы не сорваться на светлого и не сбросить звонок. Сама звоню, сама бешусь – гениально, Эли.

- Давай еще раз, я позвонила, чтобы рассказать о том, что случилось в Ховринке, если ты не готов слушать, я повешу трубку.

- Эли… - он с шумом втягивает в себя воздух, молчит.

А за окном осенний мокрый лес: умытые сосны и елки и хмурое, тяжелое небо, капли стекают по окну, барабанят по подоконнику, срываясь с козырька, свет из окна дрожит в луже на лужайке. Я смотрю на все это и странно, но постепенно успокаиваюсь.

- Подожди, - все-таки выдавливает из себя Ковалевский. Я слышу глухой стук и потом тишину. Видимо, светлый все-таки пошел за Дорониным. Вопрос в том, почему вообще на мой звонок смотрителю ответил Ковалевский.

- Излагай, - в своей излюбленной манере тянет Доронин. – И да, я рад, что с тобой все хорошо, что ты смогла выбраться.

- Меня вытащил Зарецкий, - качаю головой, кажется, что все-таки слышу скрип зубов Ковалевского. Давлю вздох. Я ничего не могу с этим сделать, могу не реагировать и дать ему достаточно времени, чтобы остыть, могу надеяться на то, что его отвлечет Бэмби. Пока, правда, у нее не особенно получается, но прошло всего несколько дней. – Если бы не он, ты бы закапывал очередного собирателя. А теперь о том, что случилось в Ховринке…

- Мы нашли тело Игоря, - обрывает меня светлый, заставляя закатить глаза. Голос и интонации не изменились ни на миг.

- Я рада, - пожимаю плечами. – Выпиши себе премию.

- Эли! – рявкает Доронин.

- А что ты хотел от меня услышать? – вздергиваю я бровь.

- Что это не ты его убила, например? – его менторский тон раздражает почти так же, как требовательные нотки в голосе и словах светлого.

- Если не придираться и не копаться, - пожимаю плечами, - то по факту его убила именно я.

Из динамика не доносится ни звука. Смотритель переваривает информацию, похоже, Ковалевский занят тем же.

- Хорошо, - я почти вижу, как Глеб после своего протяжного «хорошо» снимает очки и принимается их протирать, - рассказывай, Элисте.

- Сегодня с утра мне позвонил Игорь, - начинаю, по-прежнему рассматривая деревья за окном, чувствую, как о лодыжку трется Вискарь. Я рассказываю им все так же, как и Аарону, только так же, как и ему, не говорю о том, что слышу эту дрянь в своей голове с того момента, как прикоснулась к телу Карины. Зарецкому стоит услышать это первому. Они молчат…

Спасибо тебе, Господи, за маленькие радости.

… вопросов не задают, не перебивают, возможно, бросают друг на друга многозначительные взгляды, но продолжают хранить молчание. И я почти расслабляюсь, им рассказывать проще, чем Аарону, я меньше сбиваюсь и меньше зависаю, лучше помню детали.

- Вы что-то нашли там, кроме Игоря? Что-то почувствовали? – спрашиваю после того, как заканчиваю.

- Мы видели, как ты упала, Эли, видели рой мух вокруг тебя, - отвечает Ковалевский. – Но кроме этого ничего. В Амбреле ничего нет. То есть нет ничего такого, чего бы там не было до сегодняшнего дня.

- Вы уверены?

- Контроль сейчас там, - тянет Глеб. – Все еще проверяют, но, если хочешь мое мнение, вряд ли что-то найдут.

- Новых трупов не было? Новых гнилых трупов?

- Нет.

Голос Доронина достаточно категоричен, и все же…

- Игорь считал, что следующим станет собиратель, Глеб, - напоминаю ему, подчеркиваю, потому что это кажется важным.

- Я услышал тебя, и я рад, что с тобой все хорошо…

Ну, это как посмотреть.

- …посиди пока дома.

- Ага, - тяну не особенно вдохновенно, на что получаю новый скрежет зубов от Ковалевского, делаю вид, что не замечаю.

- Эли, я сейчас серьезно. Не лезь в это, мы разберемся. Вообще постарайся не высовываться хотя бы несколько дней.

- Глеб, если в списке…

- Будь уверен, она так и сделает, - доносится из-за спины голос Аарона, заставляя открыть глаза и отлепить лоб от прохладного окна.

- Зарецкий, - тянет светлый снова зло.

И Аарон забирает у меня из рук мобильник, разворачивает к двери, подталкивает в спину.

- Спускайся ужинать, - произносит одними губами.

А я торможу в дверях, слышу, как что-то продолжает рычать телефон в его руках голосом светлого.

- Давай, Эли, - короткая улыбка. – Мне надо задать Доронину несколько вопросов, а потом я тоже спущусь.

И я все-таки заставляю пальцы отцепиться от косяка, выхожу в коридор.

- Глеб, я хочу посмотреть на тела, - долетает мне в спину, когда я уже на лестнице, спускаюсь вниз. Больше ничего не слышу и слышать не хочу. У меня впереди задачка актуальнее и серьезнее – встреча с юной верховной.

И да поможет мне Смерть.

Я боюсь. Этой встречи я почему-то боюсь больше, чем чертовой липкой дряни в телах, больше, чем мух, больше, чем Вискаря в тот раз на улице, больше, чем падения с крыши Ховринки.

Во мне что-то сломано.

Перед входом в кухню ноги совсем отказываются двигаться, в глотке сухо, в мозгах штиль. Но я все-таки толкаю себя внутрь, почти отдирая от пола, замираю в проеме, рассматривая подопечную Зарецкого с безопасного расстояния.

Будущая верховная увлеченно раскладывает по тарелкам пасту, что-то жует, со спины кажется еще более тощей, совсем доходяжной, похожа на Вэнсдэй.

- Чем тебе помочь? - спрашиваю, застывая перед девчонкой, сцепляя руки за спиной в замок. Парадокс, но детей забирать легче всего: они верят. Им проще объяснить, что произошло, иногда вообще ничего объяснять не надо, не надо подталкивать к бреши, не надо давить. Они уходят легче, быстрее, тише. Очень редко сопротивляются, как будто им доступно что-то, что не доступно взрослым.

Полагаю, Дашка сегодня ночью тоже не сопротивлялась ковену, скользнула в сиркленавдед даже не оглянувшись.

А теперь…

Молодая ведьма аккуратно ставит наполненную тарелку, поднимает на меня взгляд, рассматривает и улыбается. Широко, открыто. Чем дольше смотрит, тем шире ее улыбка. И я не до конца уверена, что она означает. Не понимаю, не умею общаться с детьми. С подростками тоже. В конечном итоге решаю, что буду разговаривать и вести себя с подопечной Зарецкого, как со взрослой.

- Посмотри, сколько тебе насыпать, - чуть морщит она нос и возвращается к своему занятию, прекращая меня рассматривать.

- Хватит, - останавливаю мелкую, тянусь к пакетам с соком, чувствую себя неповоротливым великаном, неловко. – Яблочный или вишневый?

- Вишневый, - девчонка ставит передо мной тарелку, садится рядом, все еще улыбается. Я все еще не знаю, как реагировать на эту улыбку и на пристальный изучающий взгляд. Кажется, ее это веселит. – Тут ты другая, - выдает наконец. – Прикольная. Там тоже, конечно, прикольная, но…

- Стремная? – выгибаю я бровь. Меня отпускает, а мелкая кивает, немного неловко. – На самом деле я рада, что не вижу себя в такие моменты. Прости, если напугала сегодня. Мне… иногда сложно себя контролировать.

- Андрей объяснил, - кивает ведьма. – Немного неумело, но объяснил. Знаешь, у него вообще с этим не особенно.

- Уже успела оценить, - чуть усмехаюсь.

- Я тоже другая там? – спрашивает будущая верховная. – Не такая, как здесь?

- Немного, - отвечаю и пытаюсь подобрать слова. – Души всегда другие. Какие-то светлее, какие-то темнее, иногда слабее, иногда сильнее. Ты светлее там и сильнее своего тела.

- Ну хоть где-то я сильнее, - ворчит ребенок, вызывая у меня улыбку, снова натягивает рукава кофты до самых кончиков пальцев.

- Ты станешь самой сильной ведьмой однажды, Даша, так что можешь на этот счет не переживать.

- Ага. А пока я доставляю только кучу проблем, - кривится ведьма. – И никак не могу перестать бояться и реветь. Я стараюсь, правда, но не могу, какая-то затяжная истерика с перерывами на рекламу йогуртов.

- Даш…

- Дашка, - поправляет она невозмутимо, совершенно другим тоном. Сдержано и отстраненно, переводит взгляд за окно. Вина – это соль на языке и теле, она щиплет и скребет. И мне кажется, что я знаю, чего девчонка боится больше всего, откуда это едкое чувство в тихом голосе.

- Окей, Дашка, - киваю не задумываясь. «Дашка» - немного хулиганское и несерьезное - действительно ей подходит. – Это его выбор, и поверь, А… Андрей был в трезвом уме и здравой памяти, когда решил, что ты теперь под его присмотром. Он не бросит из-за криков по ночам и слез в подушку. И он знает, что в жизни все не так, как в рекламе йогуртов.

- Ты не можешь быть уверена, - качает она темной макушкой упрямо, но плечи немного расслабляются, в тонких пальцах перестает дрожать салфетка, которую она вертит все то время, что мы говорим.

- Могу, - пожимаю плечами. Зарецкий оторвет за юную ведьму голову любому, кто просто дыхнет в ее сторону. Я увидела достаточно, чтобы быть уверенной. – Кто бросил тебя?

И как только вопрос слетает с губ, мне хочется откусить собственный язык, потому что будущая верховная отворачивается, сжимается, скукоживается, снова стискивая в руках клочок бумаги, от которого почти ничего не осталось.

Хочется материться.

Родители. Те, кто должен был защищать, кто обязан бы заботиться о ней, скорее всего, не сделали ни того, ни другого. Бросили ее.

Черт!

- Дашка, он достаточно сильный, чтобы вывезти тебя, - говорю, разворачивая девчонку вместе со стулом лицом к себе. – И, если тебе больно, плохо и страшно, тяжело и невыносимо, не прячь это от Андрея. Ты причиняешь ему боль.

Она смотрит на меня достаточно долго, чтобы ее взгляд прошил насквозь. В глазах нет слез, но руки все еще немного дрожат.

- А тебя? – спрашивает тихо.

И я не знаю, что ответить. Меня не вывезти, я сама-то себя не вывожу больше. Мне уже не страшно, не больно и не невыносимо. Было когда-то… но тогда Зарецкого не было рядом, тогда рядом не было вообще никого. Ни темных, ни светлых, только я, перепуганная, и пес внутри, древнее, чем земля под ногами, злее, чем зрящая на охоте.

- Меня проще убить, - дергаю уголком губ, по сути так и не дав ответа. И сидящая напротив девчонка это понимает. – Доверься ему, ладно? И выдохни, побудь еще немного девчонкой, за спиной которой всегда стоит взрослый. Тебе это надо.

Дашка кивает, хочет что-то спросить, но останавливает себя и вместо вопроса с ее губ срывается вздох.

А я наливаю ей сок, пододвигаю ближе миску с салатом. Я рада, что этот разговор закончен, кажется, что он вытянул из меня остатки сил, поднял всю ту муть, что лежала до этого где-то на дне. В висках начинает стучать.

- Предлагаю тебе начать дегустацию, - улыбаюсь. – Андр…

- Аарон, - доносится немного ехидное из-за спины. – Мы пришли, и мы голодные, - улыбается Зарецкий от двери.

Дашка вскидывается, поворачивается, как и я, на звук голоса, а потом замечает взъерошенный комок на руках Аарона. Реагирует на кота, как и любая девчонка. Забывает про еду и соскакивает со стула. Через миг мелкий засранец кайфует уже на руках у будущей самой сильной ведьмы Москвы, подставляет ей тощую шею и жмурится.

- Кажется, ты только что совершил ошибку, - усмехаюсь я. На самом деле я рада, что Зарецкий принес чудовище. Кот исправил то, что своим длинным языком успела натворить я. Дашка улыбается, оставляет в покое салфетку, перестает хмуриться.

- Думаешь? – спрашивает, проводя пальцами вдоль моей спины, проходя мимо к свободному стулу. Я киваю.

- Как его зовут? – спрашивает ведьма.

- О, эпично, - Зарецкий теперь издевается вполне открыто, стебет и не стесняется, в глазах плещется насмешка. – Вискарь Шредингера.

Мелкая зависает, поднимает голову от кота, перестает чесать за ухом.

- У каждого должна быть фамилия, - пожимаю плечами. – Даже у приблудных котов.

- Он бездомный?

- Теперь нет, - отвечает вместо меня Аарон. – И даже не сопливый больше.

«Мя», - хрипит кот в подтверждение и тянет Дашкину руку обеими лапами назад, бодает треугольной башкой.

Хитрожопый засранец.

Ужин проходит за рассказом о том, как чудовище оказалось у меня и… за обсуждением его сопливого носа. Дашка сметает пасту почти не жуя и не глядя, уплетает салат, тянется потом к пирожным. И Зарецкий наблюдает за этим с таким выражением лица, что на миг мне становится страшно. Если с будущей верховной что-то случится, он… он научится воскрешать, он падет второй раз, но вытащит мелкую, перевернет небо и землю.

И впервые мне хочется просить у НЕГО спасения для этих двоих, прощения, да, черт, просто жизни, понятной и обычной.

Зарецкий усвоил урок, хватит. Он понял, поднялся из ада, сумел вытравить или задавить все, за что пал. Хватит. Пожалуйста.

Но… ОН отвратительный собеседник, а я… адская тварь, вряд ли мой голос слышен в миллиарде других.

После ужина я отправляю Аарона, Дашку и конечно же кота смотреть телек, играть в приставку или что там еще делают обычно после ужина, а сама остаюсь убирать со стола.

Мне надо немного побыть одной, мне надо прийти в себя. Немного пространства, чтобы упорядочить мысли.

К тому же я думаю, что Зарецкому есть о чем еще поговорить с ведьмой, того времени, что я была наверху, им явно не хватило.

Зуд внутри вроде бы утих. Я сметаю остатки еды в мусорку, гремлю чашками и тарелками и ни о чем не думаю, мурлычу Sound of silence и даже сама себе кажусь почти нормальной. Даже кажется, что тот единственный бокал белого, который я выпила, немного ударил в голову.

Хочется курить.

Я заканчиваю с уборкой и иду наверх за пачкой, потом выскальзываю на улицу. Дашка с Аароном сидят в гостиной, о чем-то разговаривают, кот все еще у ведьмы на коленях. А я все еще пою о тишине.

На улице тихо, дождь кончился, пахнет влажной землей и хвоей, сырость пробирается под куртку, льнет к коже, лижет шею. А лес передо мной кажется огромным черным китом, выброшенным на берег неба. Он дышит и ворочается, о чем-то говорит, как будто баюкает.

Я щелкаю крышкой зажигалки.

Вспышка охряно-красного бьет по глазам, взрывается в голове осколками, дергает нервы, заставляя зажмуриться. А когда я поднимаю веки, в глотке застревает крик.

Я в кольце ревущего огня. Немею и каменею, не могу отскочить, закрыться, выскользнуть. Тело меня не слушается, только руки падают вдоль. Пламя красное, как кровь. Жар на коже, предвкушение боли, как воспоминание, во рту привкус пепла…

Ты сама ко мне пришла. Я же говорил, что от меня не убежать.

Я дергаюсь, пробую еще… Вдохнуть, сжаться, может упасть или пригнуться. Сделать хоть что-нибудь, чтобы вырваться из огненного круга. Несколько секунд, до судорог в мышцах и холодного пота вдоль позвоночника.

Никогда не думал, что будет так. Почему ты?

Бесполый голос звоном в ушах, вдоль тела по воспаленной коже, наждаком по нервам. Он звучит закольцованным, пойманным в ловушку эхом, он разрывает мне голову. Заставляет сжать челюсти до хруста, заставляет слезиться глаза. Не становится ни тише, ни громче с каждым повтором, не меняется.

И я втягиваю в себя воздух сквозь стиснутые зубы, впиваюсь ногтями в ладони.

Пошел к дьяволу, гребаный мудак, затрахали твои игры.

Злость вскипает в крови мгновенно, отодвигает назад инстинкты, привкус пепла на губах, ощущение жара, гул в голове.

Все меняется.

Я беру себя в руки. Крик, так и не сорвавшийся с губ, выскальзывает выдохом, одежда не липнет больше к коже. Я всматриваюсь в кровавый огонь перед собой. В языках пламени что-то есть. Или кто-то.

Сложно понять и найти нужную точку, чтобы сконцентрироваться. Огонь непостоянен. Меняется, переплетается, движется и живет. Он прожорлив и жаден, скуп на детали.

Я не двигаюсь, стараюсь даже не дышать, смотрю прямо перед собой.

Жарко, пламя сжирает кислород, тянется и лижет лодыжки, кончики пальцев, волосы, кажется, что что-то шепчет, как шептал до этого лес.

А я смотрю.

И наконец начинаю различать очертания… кого-то…

Размытая фигура, ничего больше. Но… взгляда оторвать не могу, как загипнотизированная, как пришитая, привязанная к тени.

Она стоит напротив меня, в глубине огня, подняв голову вверх, темнее, чем остальной огонь, будто вся в запекшейся крови. Просто фигура. У меня не получается даже понять мужская она или женская. Огненное тело дрожит и колышется, покорное, подчиняющееся движениям пламени, сотканное из него же. С каждым мигом проявляется все четче, но все равно недостаточно, чтобы понять…

Фигура не тянет ко мне рук, не пробует подойти, странно недвижная и безмолвная. И веет холодом и болью, сильнее колет кончики пальцев на левой руке, почему-то стягивает запястья и лодыжки.

Я перестаю ощущать под ногами пол, не слышу рева огня, не чувствую его жара, не боюсь. Только покалывание и пламя цвета крови.

Голодное.

Ты сама ищешь смерти, зовешь ее от луны до луны. Всего-то и нужно, что отвернуться…

Слова растянутые, протяжные, голос все такой же неразборчивый и тихий. Он не пугает, он словно полустертая запись на кассетной пленке. Шуршит, шелестит. И я почти не понимаю смысла слов. Давит на грудную клетку, впивается раскаленными спицами в виски.

Фигура в языках пламени дрожит и колышется сильнее, идет волнами и рябью, глаза слезятся из-за огня, нестерпимо хочется моргнуть, чтобы избавится от рези. Но я уверена, что стоит это сделать, и все исчезнет. Утихнет огонь, пропадет голос, истает застывшая, как в янтаре, тень.

- Кто ты? Чего ты хочешь?

…чего ты хочешь… то же…

То же… всегда… одно…

Вторит эхом, колокольным звоном и гулом.

Кажется, что идет дождь. Я слышу, как через одеяло, как сквозь воду, стук капель, отрывистое, бессвязное стаккато. Тоже закольцованное и пойманное в этот огненный круг, как и голос, шепчущий, что я его. Как и ветер, воздух, время.

Я с трудом поднимаю руку. С диким усилием, с болью. Поднимаю совсем чуть-чуть, буквально на несколько сантиметров. Хочу коснуться…

Пальцы дрожат, вдоль позвоночника снова испарина, воздуха в легких так мало, что его остатки режут, как ржавые края старого кинжала, неспособного уже жалить, но еще хранящего память о чужой боли.

Рука весит тонну. Уходит вечность и больше, чтобы согнуть ее в локте, еще столько же, чтобы поднять достаточно высоко. Пальцы дрожат.

Фигура корчится все сильнее и сильнее с каждым моим движением. Подается от меня назад, изгибается, извивается, ускользает. Края рваные, изъеденные, тают в вихрях и искрах, исчезают, как и воздух, искажаются все сильнее.

Боль прошивает насквозь, мгновенная, как стальной, заточенный прут.

Напротив теперь только верхняя часть тела, скукоживается, уменьшается, блекнет. Больше рваных краев и острых выступов, будто пламя все еще терзает невидимую мне одежду, плоть, заставляет кипеть чужую кровь.

Я касаюсь огня.

И прежде, чем оглохнуть от крика и рева взметнувшихся языков, прежде, чем ослепнуть от кровавой вспышки, прежде, чем свалиться, вижу, как сзади мерцающей фигуры вырастает еще одна, больше, темнее, яростнее.

…яд человеческих душ самый опасный…

И я падаю, закрываю глаза, втягиваю полную грудь воздуха, сжимаю собственную голову, потому что от боли из глаз катятся слезы. Боль взрывается не на кончиках пальцев, которыми я касалась пламени, она в голове и груди. Крошит на части, вгрызается и впивается. Ненасытная, яростная тварь. Темная. Выдирает из меня целые куски, кромсает.

Я позволяю себе тихий, протяжный вой, сквозь зубы, упираюсь дрожащими, налитыми свинцом руками в дерево пола, скребу доски ногтями. Дышу.

Вдох и выдох.

Медленно, сосредоточено. Чтобы снова не застонать, чтобы не заскулить. Даже сегодня в Игоре не было так мерзко и так больно, как сейчас. Прогулка в Ховринку по сравнению с тем, что я чувствую теперь, как поездка в сраный Дисней Лэнд.

Я восстанавливаю дыхание, стоя на коленях, цепляюсь взглядом за деревянный узор под руками. Мне надо за что-то зацепиться, чтобы вернуться, осознать реальность. Чуть дальше от правой руки поблескивает хромом чертова зажигалка, белеет сигарета.

Звуки и запахи возвращаются медленно, ощущения собственного тела тоже. Я не чувствую ничего, кроме боли, еще какое-то время. Она накатывает порывами ветра, то сильнее, то слабее, разнося по телу жар, прошивает насквозь и выходит липкой испариной на лбу и груди, дрожью в пальцах.

Вдох и выдох.

Пеплом на губах.

Реальный ветер, легкий бриз после реального дождя, остужает голову, приносит с собой реальные запахи и ощущения, звуки леса-кита.

Вдох и выдох.

Получается разогнуться, подхватить зажигалку и сигарету, сесть, прислонившись к стене под окном. Все-таки закурить. Дым скользит по горлу в легкие, скребет нутро кошачьими когтями, делая реальность отчего-то ближе. Язычок огня в зажигалке – всего лишь язычок огня. Не кровавый, обычный.

И я закрываю глаза, делаю следующую затяжку, не пытаюсь разобраться в том, что произошло. Не сейчас. Сейчас мне нужна передышка. Голова все еще трещит, все еще давит на грудную клетку, мне все еще жарко.

Но я не двигаюсь. Сижу под окном и втягиваю в себя едкий дым, открываю и закрываю дурацкую крышку, слушая металлический лязг и тихий шелест перед очередным появлением пламени. Это странно успокаивает.

Я докуриваю и поднимаюсь.

Ноги немного подрагивают, одежда липнет к влажному телу, дрожат пальцы. Меня шатает, когда я делаю первый шаг, шатает сильнее после второго. Но я все-таки проскальзываю назад в дом. Зарецкий и Дашка все еще о чем-то разговаривают, и я поднимаюсь наверх, так и оставшись незамеченной. Стаскиваю шмотки на ходу, роняя их на пол, не включаю свет.

Мне нужна ванная и горячая вода, мне надо расслабить все еще напряженные гудящие мышцы, мне надо подумать о том, что только что случилось. О том, что случилось до этого, обо всем, что я видела и слышала.

Стон срывается с губ, когда я погружаюсь в воду. И я сама сейчас не могу ответить на вопрос: от боли или удовольствия.

Я опускаю голову на бортик и закрываю глаза, и только сейчас чувствую усталость. Она наваливается, как чугунная плита, будто небо рухнуло, придавливает. Я не сплю, но где-то на грани. Вяло ворочаются мысли.

Мертвые ведьмы, собиратели и Ховринка, бывший смотритель, сошедший с ума из-за потери дочери, Аарон и Дашка.

Вязкая, липкая дрянь вместо душ, темнее ада, старше земли под ногами, будто восставшая из бреши. И голос в моей голове, настойчивый и упрямый. Бесполый шелест в самое ухо.

Доронин и Ковалевский.

«Безнадега».

Вода остывает, все медленнее ворочаются мысли.

Ему нужны тело и души, чтобы жить. Ему нужна сильная душа, чтобы проявиться в этом мире. Он кормится болью, страхами и грехами, адом.

Одни и те же мысли, по кругу, как музыка на репите. Тело вялое и слабое.

Вода совсем остыла, но я не могу пошевелиться, даже руку протянуть не могу. Усталость выжимает, как тряпку.

Я почти отключаюсь, когда слышу за дверью шаги, когда свет бьет сквозь веки по глазам, заставляя морщиться и сильнее зажмуриться.

- Лис…

Аарон.

Руки Зарецкого смыкаются вокруг через миг, он достает меня из воды, несет в комнату. Ворчит. Он смешно ворчит: гортанно. От него пахнет грехом и совсем немного вином, он снова горячий и жаркий, под моими пальцами натянуты мышцы, сердце ровно стучит в груди.

- Вода совсем остыла, Эли.

- Угу, - соглашаюсь с ним, скользя руками по ткани футболки.

- Устала? – тихо шепчет в волосы, укладывая в постель. Капли воды на теле вызывают мурашки, вода стекает с кончиков волос. Как разряды тока. Сонливость и усталость слетают в один миг, как будто ничего и не было. Но…

- Я мокрая, - кривлюсь, все-таки открывая глаза, пробуя приподняться, вернуть оторвавшегося от меня Аарона назад. Я хочу его касаться, мне нужно его тело, его жар. Как будто его прикосновения вливают в меня энергию, дают силы, возрождают к жизни.

Но Зарецкий перехватывает мои руки, нависает, тут же укладывая назад.

- Я чувствую, - отвечает протяжно, втягивает с шумом воздух.

В комнате горят только споты над шкафом, прячут в тени черты его лица, обрисовывая контур сильного тела, играют бликами в волосах. Он очень близко, его запах обволакивает, ладони на моей талии, на обнаженной коже, вытесняют из головы все остальное. Я притягиваю падшего к себе, кусаю нижнюю губу и скольжу языком в рот.

Пошло все к черту.

Он нужен мне. Сейчас, немедленно или я сойду с ума окончательно.

Страсть тянет свои нити к моим рукам, ногам и каждому нерву в теле, дергает за эти нити, руководит мной, как кукловод, и я согласна с каждым ее следующим приказом, хриплым шепотом Зарецкого отдающимся в голове.

- Тебе надо отдохнуть, Лис.

- На том свете отдохну, - улыбаюсь криво и не даю ему ничего ответить, притягиваю к себе за шею, смыкаю зубы на нижней губе, ловлю рваный выдох собственным ртом. А потом заставляю перевернуться, сажусь сверху, срывая футболку.

И замираю.

Он, мать его, идеален.

Каждая напряженная мышца, каждый миллиметр кожи, бьющаяся на шее жилка, взгляд, в котором разлито желание, едва ли уступающее по силе моему, темнеющая на широких скулах щетина.

Снова мелькает мысль, что так не может тянуть, что такого голода просто не бывает. И тут же исчезает, потому что я ощущаю его пальцы на своих бедрах, чувствую обнаженной плотью ткань штанов и доказательство желания.

Не могу себе отказать.

Провожу пальцами от сильной шеи к плечам, ключицам, груди. Мне хочется его касаться без остановки, мне хочется ощущать под ладонями каждую звенящую мышцу тела Аарона, впитывать его запах и выражение лица, звериный взгляд, вдыхать терпкий яд его ада.

Я веду руками вверх, склоняюсь к напряженному лицу, выдыхаю в губы и скольжу собственной плотью вверх по его желанию. Невероятно сложно делать это медленно. Все скручивается и сжимается внутри, тянет, ноет.

Потом вниз.

Трусь кошкой, провожу языком по нижней губе. Хочу оставить на нем свои следы: рук, губ, тела. Хочу пропитаться его запахом.

Снова вверх.

- Я же сожру тебя, Громова, - рычит Зарецкий.

Грудь вздымается и опускается слишком часто, он толкается в меня сквозь штаны, теснее прижимает к себе, смотрит неотрывно, скалится.

И я смыкаю зубы на подбородке вместо ответа, вывожу узоры языком на шее, дышу им. Наслаждаюсь влажной, упругой кожей, иголочками щетины. Опускаюсь ниже. Снова трусь.

Ничего не могу с этим сделать. Меня скручивает и потряхивает от голода по его движениям и прикосновениям, взгляд, скользящий по мне, как удары плети. Ощущается как прикосновения: плечи, грудь, живот, ключицы.

- Не двигайся, Зарецкий, - шепчу, запуская руки под резинку штанов, стаскивая их вниз вместе с бельем. – Не шевелись.

Не получается связно мыслить, не получается нормально говорить. Падший – мое искушение, мой самый сладкий грех. Мое безумие. Собственный голос тихий и урчащий, хриплый.

- Лис…

- Так не бывает, Зарецкий, - шепчу, касаясь пальцами плоти, проводя вдоль, обхватывая сильнее. Он перевит венами, он пульсирует в руке, на кончике прозрачная капля. – Со мной так не бывает. Я хочу тебя так, что меня выкручивает и ломает, кроет и режет. Твои руки, губы, глаза. Хочу попробовать тебя на вкус.

Он только втягивает с шумом воздух, когда я все-таки касаюсь его кончиком языка, растираю каплю во рту, провожу рукой вдоль, продолжая следить за выражением красивого лица.

Аарон дергается, рычит сдавленно, впивается пальцами в простыню, откидывая голову назад так, что, кажется, кадык вот-вот прорвет кожу, вздуваются вены на его руках и шее, капля пота стекает по виску.

И я смыкаю на нем губы, скольжу языком вдоль, опускаю другую руку к мошонке.

Он терпкий, пряный, идеальный.

Мне невыносимо, мне жарко и болезненно-сладко. Я изо всех сил стараюсь не торопиться, чтобы продлить его и свое удовольствие. Хочу надышаться им, пропитаться, запомнить вкус и запах, ощущение плоти в руках и на языке.

Но с каждым мгновением, с каждым его судорожным движением мне все сложнее и сложнее контролировать собственное тело и собственные желания. Кажется, что я кончу раньше него.

Скручивает.

Аарон хрипит, дергается, подается бедрами навстречу моему рту и языку, становится еще больше. Стискивает ткань под собой так, что она рвется.

А я кружу языком вокруг его головки, пробую принять его еще глубже, слегка сжимаю мошонку, веду пальцами вдоль, обхватывая туже. Воздух – расплавленный металл – вязкий, тягучий. Пахнет сексом, потом, моим собственным желанием, нашим общим адом.

Еще немного… Хочу ощутить его вкус.

Я ускоряюсь, потому что больше просто не выдержу, потому что больше просто не смогу терпеть, потому что удовольствие Аарона вдруг стало важнее собственного.

Подаюсь назад, веду языком по шву, еще туже обхватываю ствол и мошонку.

И он наконец-то сдается, перестает себя контролировать, запускает руки мне в волосы, направляет и руководит движениями.

Мне нравится. Мне больше чем нравится. Это чистый кайф, грязный сон. Это быстро, неистово, почти больно.

Аарон вскидывает бедра мне навстречу все чаще, я все туже обхватываю его губами, принимаю все глубже, расслабляя горло, провожу ногтями по каменному прессу, снова обхватываю и немного сжимаю мошонку.

И он рычит, дергается так сильно, что мне снова почти больно, и падает назад, а во рту наконец-то его вкус. Обволакивает, растекается по языку, горлу. Терпкий, мускусный, сводящий с ума.

Я падаю рядом. Улыбаюсь, облизывая губы, глотая.

Дышу через раз.

- Громова, мать твою, - хрипит Зарецкий. Тянет меня на себя, подминает и впивается в рот, входя в меня пальцами, массируя, задевая чувствительную точку. Быстро, резко, беспощадно.

И желание простреливает от кончиков пальцев, по позвоночнику, прямо в голову. Бьет наотмашь с такой чудовищной силой, что меня выгибает дугой, что я впиваюсь в его плечи ногтями, оставляя кровавые следы. Он трахает языком мой рот, он трахает меня пальцами.

Мучает, терзает.

Задевает клитор лишь едва-едва, заставляя хныкать и метаться. Мне не много надо, я и так заведена до предела, до спазмов и всхлипов. Дышать не могу, ерзаю, дергаюсь.

- Аарон…

Я хнычу, царапаю его руки, насаживаюсь на его пальцы сама, пытаюсь потереться о руку. Но он не дает, отстраняется, удерживает мои бедра.

- Аарон, чертов засранец…

Не знаю, прошу или угрожаю. Ничего не соображаю. Все замкнулось и сузилось до него. До его губ на моей груди, до его пальцев во мне. Он растягивает, массирует, сжимает меня и не дает освобождения, все еще не прикасается к клитору так, как мне надо. Все еще лишь задевает, дразнит.

И я не выдерживаю, отпускаю его плечи, сама тянусь пальцами к сосредоточению желания. Если не коснусь – сдохну.

Но Зарецкий перехватывает мои руки, заводит за голову.

- Нет, Эли.

Усмехается падший, вынимает из меня пальцы, срывая с губ отчаянный стон, подносит к губам.

- Ты сладкая, Эли, - он облизывает пальцы, не отпуская мой взгляд из плена своего, заставляя перестать дышать. – Ты терпкая. Пьянишь.

Я выгибаюсь снова, хнычу…

- Аар…

И он накрывает меня собой. Входит одним резким толчком до упора, выбивая остатки дыхания и мыслей.

Да, вот так.

Замирает на миг и начинает вколачиваться. Быстро, резко. Выходит почти до конца и снова подается вперед, все еще сжимая мои запястья над головой, впиваясь в рот, потом в шею. Он кусает и вжимает меня в себя и кровать. Почти с яростью. Идеально.

Мне хватает еще нескольких его движений, нескольких выпадов, чтобы между нами рвануло, чтобы меня разметало в клочья, растерло.

Я кричу в голос, протяжно, до хрипа.

- Лис… Мать твою… - шипит Зарецкий в шею, впивается в рот, прокусывая губу.

Он выпускает мои руки, стискивает бедра и вдалбливается снова и снова, делая мое падение бесконечным.

А потом и сам замирает, застывает, откидывая голову, на лице гримаса, протяжный, низкий стон рвется из его груди, и он падает рядом, утыкаясь в шею.

Мокрый от пота, с частящим пульсом, моей кровью на своих губах.

Идеально.

Я дышу.

Тело все еще подрагивает. Жарко.

Зарецкий с шипением переворачивается, выходит из меня, прижимает к себе.

Мое дыхание все еще раскаленное, сердце все еще долбит в виски.

- В душ? – спрашивает драно падший спустя мгновения тишины. Только драные вдохи и выдохи и стук сходящего с ума сердца в клетку ребер.

- В задницу душ, - язык еле ворочается, слова срываются едва слышно из-за сбитого дыхания, и Аарон тихо и рвано смеется. А я закидываю ногу на его бедро, обхватываю талию, устраиваясь удобнее и отключаюсь почти мгновенно. Под его пульс, как под колыбельную.

И мне снится сон, удушающе детальный, страшный, болезненный.

Мне снится моя собственная смерть, мне снится причина, по которой я стала собирателем, и я вскакиваю с кровати с криком, застывшим на губах, с испариной на лбу, со скрюченными пальцами, сжимающими простынь.

Я не вижу перед собой ничего, ничего не слышу, ничего не чувствую, кроме боли. Той, фантомной, из прошлого, о котором ничего не помнила до этой ночи. А теперь… Воспоминания толкаются и наползают одно на другое, невероятно яркие, четкие, как нарезка стоп-кадрами. Голова снова раскалывается, во рту сухо, в ушах звон и гул, перед глазами все расплывается, и приходится зажмуриться, чтобы сконцентрироваться, приходится сделать несколько глубоких вдохов.

А когда гул в ушах стихает, когда успокаивается сердцебиение, когда спустя вечность я снова открываю глаза и, кажется, что даже могу думать, я окидываю комнату взглядом, прислушиваюсь к звукам внутри спальни и за ее пределами, прислушиваюсь к собственным ощущениям, подхватывая с тумбочки у кровати листок бумаги.

«Я к Доронину и в Совет, Эли, набери меня, как проснешься».

Я осторожно возвращаю записку на место и поднимаюсь.

Хорошо, что его нет.

У меня будет время принять душ и собраться. Хотя собирать особенно нечего: сумка, так толком и не разобранная, валяется у кресла. Я выуживаю чистые вещи из ее нутра и иду в душ, перебираю варанты.

Мне надо свалить на время, чтобы со всем разобраться, чтобы поговорить с Сэмом и, возможно, все-таки с Марой, чтобы Зарецкий не путался под ногами. Свалить от падшего... Смешно...

Но… мне действительно надо. Нужно расстояние и отсутсвие отвлекающих факторов, чуть больше свободного пространства и тишины. Без него.