Бар "Безнадега"

Глава 7

Элисте Громова

Меня бьет током. Простреливает от макушки, вдоль шеи, по всему позвоночнику, до самого основания. Рука замирает в каких-то жалких нанометрах от латунной дверной ручки.

Просить… Как же…

Ручка затертая, в виде рыбы, замочная скважина ржавая, но я уверена, что ключ в нее входит без проблем. Я рассматриваю потемневшие чешуйки, почти белый от бесконечных прикосновений хвост и пытаюсь прийти в себя.

- Скажи, что ты шутишь, Зарецкий, - говорю, стоя к мужчине спиной. Я не берусь даже разбираться в том, что меня больше всего напрягает в данной ситуации: происходящее в целом, слишком всезнающий и до нервной дрожи непонятный Зарецкий или то, как искрит и корежит между нами, бьет в магнитные поля.

Нет. Не-а. Ни за что.

Мне это все не нужно. Не хочу.

- Я пока вообще ничего не говорю, а ты уже торопишься отказаться, - в его голосе слышна улыбка. И она ему несвойственна, поспорить готова. Так же, как нежность не знакома его рукам, а учтивость и такт - словам. Но ему и не идет это все… Он и так слишком, а вместе с этим будет вообще с трудом выносим. Холодность и грубость Шелкопряда, как предупредительный знак, как пожарная сирена, как ров с крокодилами – предупреждение, спасающее жизнь.

И в то же время Зарецкий, как тот шут из мультика: «что в уме, то и на языке». Предельно откровенен, не умеет себе отказывать.

- Я знаю, о чем ты попросишь, и говорю тебе «нет», - отвечаю ровно. В голове носятся мысли со скоростью света, толкаются, сплетаются и рассыпаются на бессвязные отголоски ничего не значащих слов. За спиной тишина. Я не слышу, но знаю, что Шелкопряд подходит.

И… мне, кажется, все еще нравится на него смотреть…

Чушь.

- Не усложняй девочке жизнь, - пальцы все еще отказываются прикасаться к дурацкой ручке, ноги не хотят двигаться. Не знаю, почему. Меня ничто не держит, мне ничто не мешает, но… я просто не могу. Сама не могу. – Отдай ее совету.

Мне нужно разобраться.

- Я полагаю, что усложню ей жизнь, именно отдав совету, Эли. – Зарецкий за спиной, слишком близко. Его дыхание колючее, и оно щекочет мою шею, легко царапает, будто пробует. – Ты ведь знаешь, что они делают с незарегистрированными, правда, Элисте? Ты же всего несколько минут назад говорила о том, что Кукла не вытащит. И готова бросить ее совету?

- Ты пытаешься давить на что, Зарецкий? На жалость? Серьезно? Я ведь собиратель, - качаю головой. – Почему ты так настойчив?

Я не понимаю. Действительно не понимаю. Шелкопряду куда проще спихнуть девчонку смотрителям, чем быть ее нянькой. Просто, безболезненно, быстро. Без лишнего шума и напряжения.

- Самое простое решение не всегда верное, Громова, - он стоит совсем близко, так близко, что я чувствую запах, тепло, силу. И волоски на руках встают дыбом.

Электричество.

Зарецкий не прикасается и тем не менее не отпускает. Что-то огромное, темное, тяжелое ворочается вокруг, вздыхает, укутывает и опутывает.

Мне невероятно, нестерпимо хочется расслабиться, откинуться на мужчину за спиной, прикрыть глаза и ни о чем не думать. В том числе и о Карине. Захотелось, стоило переступить порог «Безнадеги».

Да ну его нафиг!

- Не тот случай, - качаю головой, а потом встряхиваюсь. Заканчивай, Громова, повалялась в шавасане, потянулась сквозь листья бамбука к солнцу и вперед. У тебя сегодня еще одна задача. Не менее странная.

- Я отдам ее смотрителям, - спокойно и уверенно продолжает Зарецкий. На этот голос я тоже залипаю, мне нравится, как он звучит, как перекатываются звуки и вибрации в его горле и груди. Хорошо перекатываются. – Но сначала подготовлю. И ты мне в этом поможешь, расскажешь ей основы, покажешь.

- Найди кого-нибудь другого, не порть девочке карму мной, - мои пальцы наконец-то смыкаются на старой латуни, я почти готова открыть проклятую дверь.

- Зачем мне кто-то другой, когда у меня есть ты, Эли? За тобой должок. Ты справишься.

Еще один мужчина, который явно с кем-то меня путает. Разбирает смех. Я борюсь с ним несколько секунд, а потом…

Не сдерживаюсь, смеюсь. Громко, в голос, почти упираясь лбом в теплое дерево, чувствуя, как что-то неуловимо изменилось, как напрягся мужчина сзади. Странно напрягся, непонятно. Будто почти готов прикоснуться.

Опять рикошетит, и стрекочет, и стреляет, как в плазменной лампе.

Смех душит. Я зажимаю рот ладонью, глотаю и проталкиваю смешки назад, но бесполезно. Мне правда смешно. Чему я могу научить эту девочку? Как пить, гонять и посылать? Как разочаровывать?

- А… Андрей? – доносится с дивана робкое. Видимо, я смеялась слишком громко. – Что происходит? – удивленно-настороженное.

И все мои попытки остыть разлетаются вдребезги, меня скручивает заново. Зарецкий на лепет совей подопечной не реагирует, кладет на плечи ладони, заставляя меня выпрямиться, касается губами уха.

- У тебя хороший смех, Эли…

Я все еще вздрагиваю, давлюсь смешками, с трудом могу различить сквозь них слова.

- …только почему в тебе смеется страх?

- Андрей? – снова зовет юное дарование на диване уже требовательнее и громче, немного истерично, и Шелкопряд отступает от меня на шаг, шелестит его одежда. Он отворачивается. Шаги.

А я перестаю смеяться. Поворачиваюсь к чуду и мужчине, ловлю испуганно-сонный взгляд карих глаз с поволокой, замечаю чуть подрагивающие уголки губ, нежный румянец на щеках, чуть взъерошенные, идеально прямые длинные волосы…

Олененок Бемби, серьезно.

- Я испорчу ее, Шелкопряд, - говорю, отстраненно наблюдая за девушкой. - Испорчу эту маленькую, прелестную птичку. Сломаю крылья и вырву перья. Среди подобных мне нет нормальных, мы все… со сдвигом. Возможно, я больше всех. Так что… передумай.

И все-таки выхожу в тесноту коридора, плотно закрывая за собой дверь. Прислоняюсь к ней спиной на несколько секунд и встряхиваю головой.

Как Громова в бар сходила…

Я закатываю глаза и спускаюсь вниз, оставляю бокал на краю стойки, одеваясь на ходу и выскальзываю на улицу. Мне правда все равно, как Зарецкий будет объяснять девушке мое присутствие и мои последние слова. Все равно, будет ли вообще объяснять. И на девчонку мне по большому счету тоже все равно. Один звонок – и Бемби окажется под присмотром Глеба.

Баба-мудак, что с меня взять?

Ветер бьет по щекам, приводя в чувства окончательно, я закрываю шлем, и темное стекло прячет мою улыбку, сладкий мальчик сладко урчит, и мягко ложится под колеса дорога. Здесь все привычно, все под контролем. Только я, мой малыш и скорость. Контролируемый хаос.

Мир внутри почти восстановлен, и это подтверждают «Шоколадом для Мэри» Дети Гете, подхватывают Поэты и продолжают Ночные снайперы «Морячком».

Дорога домой радует бесконечно.

Квартира встречает шуршащими пакетами, про которые я забыла и о которые благополучно и счастливо спотыкаюсь, стоит переступить порог, и запахом чего-то кислого.

Запах ведет на кухню.

Такой странно-знакомый. Я двигаюсь по этому запаху, как по нити Ариадны, останавливаюсь рядом с мойкой, открываю дверцу. Пялюсь на мусорное ведро. В его недрах стух кофейный жмых.

Ну-у-у, заодно и мусор выкину.

Через пять минут я завожу машину и слегка кривлюсь. Не люблю эту банку шарниров, не люблю пересаживаться в нее раньше времени. Правда, сегодня другого выхода у меня нет.

Да и… к черту!

А через час я снова дома, и на этот раз, надеюсь, что до самого утра, передо мной на полу переноска, в ней - Вискарь. Я не знаю, что делает кот, я не заглядываю внутрь пластика, но там тихо.

Открыть или не открыть?

Хочется второй вариант, но я понимаю, что рано или поздно монстр захочет в туалет, а одноразовые синие тряпки вряд ли хорошо впитывают жидкость, тем более – запах.

Я уже успела переодеться, сходить в душ и заказать пасту, а вот открыть пластмассовый ящик еще не успела.

Ладно, Эли, это как перцовый пластырь содрать….

Я ставлю переноску на пуф в коридоре, заглядываю сквозь решетку внутрь, чувствуя себя странно нелепо. Из темноты короба на меня пялятся желто-зеленые фонари.

- Значит так, кот, прежде, чем я тебя выпущу, давай обсудим твое положение. Ты в этом доме временно, я пока просто не успела найти тебе хозяев – это раз, поэтому располагаться поудобнее не советую. Я не твоя хозяйка и никогда ей не стану – это два, и привыкать ко мне не стоит. У меня никогда не было котов - это три, прости за возможные косяки. Босс тут я – это четыре, советую просто смириться. Понятно?

Конечно, в ответ только тишина и все то же пристальное разглядывание из недр коробки.

Ладно…

Я тянусь к замкам.

…как ящик Пандоры, честное слово…

Щелк, щелк, и дверца открыта, а я отползаю немного назад и снимаю переноску с пуфа, прислоняюсь спиной к стене, сгибая колени.

Кот двигаться не спешит, я тоже. Так и сидим.

У Вискаря по-прежнему уши-локаторы, тщедушная шея и слишком большая голова. Он по-прежнему не вызывает во мне абсолютно никаких эмоций. Разум орет, что я нажила себе геморрой размером со стопу слона.

А еще шерсть у него все того же цвета: черно-рыжего запыленного, с белыми пучками на груди.

Док сказал, что окрас очень редкий. Я ничего редкого в нем не увидела, по мне, каждый второй кот на улице красуется именно такой шубой. Но кто я такая, чтобы спорить со звериным доктором? Редкий значит редкий, пожалуйста, на мое отношение к кошаку это никак не повлияло.

Я возвращаю взгляд от собственных кед в углу к коту, опять смотрю в глаза-тарелки, вспоминаю, что еще сказал Айболит. Само собой, он вообще много чего говорил, даже номер свой дал, чтобы я звонила, если что-то пойдет не так, но я в основном пропускала его слова мимо ушей. Тогда. Сейчас же все вдруг вспомнилось.

Док сказал, что животное спокойное и почти здоровое, что нос капать ему надо только один раз в день, а кормить специальным кормом.

Может, он не спокойный, может, он тормоз просто? Или с задержкой в развитии? Интересно, у котов бывают задержки в развитии?

- Ты тормоз? – спрашиваю у животного. – Дебил?

Кот в ответ дергает своими огромными ушами и моргает, потом открывает пасть и зевает.

Следом зеваю и я…

Гаденыш.

…хороший знак, значит, я еще не социопат.

Я не хочу брать животное в руки, но и сидеть в коридоре на полу уже задолбало, поэтому я все-таки протягиваю ладони и подхватываю оборвыша.

Краткий ликбез еще не закончен.

Я встаю, приближаю морду кота к своему лицу.

…он очень худой. В пальцы упираются острые ребра и кости лопаток, руки не чувствуют веса….

- Значит так, давай договоримся на берегу: ты не ссышь мне в обувь, точишь когти о свою палку и не дерешь все вокруг, а я тебя кормлю, чищу лоток и стараюсь не замечать, идет?

Кот отвечает мне «мя» и сучит задними лапами в воздухе, но смотрит все еще в глаза.

Я перехватываю его удобнее и тащу в сортир, показывать его… сортир.

- Это твой туалет, - тычу пальцем в лоток, а потом опускаю уродца на решетку. – Осваивай.

Животное осваивать не спешит, пялится куда-то в район моих лодыжек. Я жду несколько минут, потом подхватываю его снова и тащу на кухню.

- Тут ты ешь, но не сейчас. Док сказал кормить тебя два раза в день.

Я несу кота дальше, показываю палку, обмотанную какой-то версией каната для когтей, мягкую хрень, на которой, предположительно, оборвыш будет спать и игрушки.

На этом экскурсию считаю законченной и отпускаю бывшего беспризорника на пол, почти забываю про него.

Ровно до того момента, как мне не привозят мою пасту. Животное крутится под ногами все то время, что я забираю пакет, плачу, закрываю дверь. Зыркает на курьера из-за моей ноги, попискивает этим своим коротким «мя», дергает ушами.

Не отходит он, и когда я иду на кухню, разворачиваю свой ужин, достаю приборы, щелкаю кнопкой чайника. В какой-то момент совсем борзеет и начинает тереться о ноги.

Не могу сказать, что это неприятно, просто странно. Пес Мары себя так не ведет, видимо, на то он и пес.

Перед тем как насыпать еду животному и включить поилку, я все-таки решаю закапать ему нос. Док же сказал раз в день, пусть этот раз будет вечером.

Беру полотенце, заматываю чудовище в него, удерживаю рукой морду. Судя по звукам, которые издает оборвыш, происходящее ему не нравится.

- Ты думаешь, я в восторге? У меня из-за тебя ужин остывает, между прочим.

Кот пытается крутиться и вертеться, дергается. «Мя» звучит протяжнее и ниже, через ткань полотенца засранцу все же удается оцарапать мне руку.

- У тебя все еще сопли, и твой лечащий врач сказал капать, - говорю безапелляционно и крепче сжимаю кота саднящей рукой. – Сейчас закапаю, и будешь есть.

Не знаю, что именно на него действует: мой удушающий захват или слово есть, но монстр с ушами, как у летучей мыши, затихает, дает закапать свою пипку.

У него пипка вместо носа. Маленькая и черная.

На пол Вискарь приземляется вполне спокойно, не пытается удрать или куда-нибудь забиться, стоит и, задрав морду, смотрит на меня.

Что?

Чего он хочет непонятно.

Кот говорит «мя», а у меня в желудке урчит, немного ведет, потому что день был тяжелым, и я ничего не ела с того момента, как Миша привез меня домой вчера. Только кофе пила.

- Еда, - щелкаю пальцами.

Через пять минут я уплетаю пасту с грибами и вялеными томатами, Вискарь жует свой детский корм. Воняет от корма страшно, на самом деле, и я думаю о том, что стоит погуглить, чем можно заменить эту вонючую дрянь.

Коты ведь хищники, а хищники едят мясо, дворовые коты, наверняка, ловят птиц и крыс. Значит, теоретически, бывшего бомжа можно перевести на мясо.

Но тут возникает вопрос, я собралась его отдавать… Не факт, что новые хозяева будут кормить монстра так же…

Но терпеть это…. Не-е-е.

И я лезу в гугл. Гугл радует бесконечно, потому что у него есть ответы на все вопросы, даже на такие дебильные, как мои.

К концу ужина я понимаю, что завтра придется наведаться в магазин не только за говядиной. Вообще, предполагаемая диета чудовища потрясает.

Подобрала на свою голову…

Я кошусь на Вискаря.

… ручное чудовище… Ручное чудовище…

Вилка замирает в воздухе, паста с нее соскальзывает назад в тарелку, а я неверяще и невидяще пялюсь перед собой.

Я знаю, почему Зарецкий не хочет отдавать Бемби совету, я знаю, почему так настойчив, почему хочет «ввести ее в курс дела» для начала.

Ему нужна карманная собирательница, прикормленная, доверчивая и доверяющая. Возможно, согласная на все.

Черт!

Короткий смешок колет ножом для льда тишину, заставляет Вискаря недовольно поднять морду от миски.

- Не отвлекайся, - машу ему рукой и накручиваю макароны на вилку, - это я так.

Соплежуй возвращается к еде.

Остаток вечера проходит незаметно и слишком быстро: меня тянет в сон, после душа и сытного ужина. Тянет так, что я мужественно вымучиваю двадцать минут сериала, кошусь одним глазом в список, а потом все-таки заставляю себя переместиться с дивана на кровать.

Где кот и что он делает, мне не ведомо. Не орет и ладно.

- Нассышь в неположенном месте, верну на улицу, - обещаю в темноту и отключаюсь.

Просыпаюсь часа в три утра из-за того, что на грудь что-то давит, а в носу щекочет, не соображая, перекатываюсь на бок, чтобы спустить ноги с кровати и понять в чем дело и тут же слышу «мя».

У меня уходит секунд десять, чтобы сопоставить дебет с кредитом и воскресить собственную память аки Лазаря.

- Вис-с-с-карь, скотина ты сопливая… - свет ночника заливает кровать, скомканное одеяло и недовольного кота.

«Мя».

- Сам ты «мя», - говорю жестко. – В этой кровати сплю я, - подхватываю монстра на руки и уношу на его место. – А в этой спишь ты. И двум этим вселенным пересечься не судьба, понятно? Иначе взрыв, коллапс и полное уничтожение.

Кот на мои слова внимания не обращает, сидит на своей «кровати», дергает ушами, а стоит мне отойти, так же спокойно ложится, перебирая странно передними лапами.

Я забираюсь обратно под одеяло, щелкаю кнопкой и вырубаюсь до утра. Мне ничего не снится, и никто меня больше не будит. Вот только, проснувшись, я обнаруживаю Вискаря в противоположном углу изголовья, свернувшегося клубком. Он мирно дрыхнет, и зеленая сопля медленно ползет на наволочку второй подушки.

Твою…

Кота на пол я все же сбросить успеваю, взгляд у него при этом, как у убийцы. А я стою над ним и чувствую… себя виноватой…

Бред какой-то. Провожу рукой по волосам, принюхиваюсь. Вроде ничем таким не пахнет… И все же следующие пол часа я судорожно обнюхиваю и исследую углы, заглядываю за занавески, под кресло, под стулья. И ничего не нахожу, что без сомнения радует. Не думаю, что это мой дар убеждения. Хочется, но нет. Подарки нахожу в положенном им месте. В туалете в пластиковой хрени два комка из наполнителя и кучка.

Я торгуюсь сама с собой минут пять: уговариваю, собираюсь с силами, убеждаю. Самовнушение работает не очень… Еще через пять минут я с облегчением стягиваю с себя перчатки и импровизированную маску из собственного надушенного шарфа, умываюсь и… Пытаюсь решить, стоит ли поход в магазин таких усилий, как нормальная одежда и приличный внешний вид.

Решаю, что не стоит.

В супермаркет за углом я иду в спортивках, кедах и кожанке поверх толстовки. Мне удобно и тепло и абсолютно все равно на удивленно-заинтересованные взгляды кассирш и насторожено-внимательные охраны.

Коту беру все по списку, себе кофе, какие-то сладкие булочки и пачку сигарет, чем удивляю кассирш еще больше. Я редко балую их своими визитами. Еще реже подобным набором покупок.

Дома зависаю над продуктами. Мясорубку, блендер и весы должны привезти через час.

- Ты потерпишь? – обращаюсь к животному, сидящему на подоконнике.

В ответ взгляд полный упрека и осуждения.

Снова.

- Понятно, - киваю, насыпаю ему в миску корм, а сама сбегаю в комнату, чтобы не чувствовать запах и насладиться кофе.

В самом конце моего завтрака звонит телефон, на другом конце провода Стас, он сильно переживает по поводу вечера в «Безнадеге» и очень хочет «прогнать хоть что-то», нестройный хор мужских голосов на заднем плане его поддерживает. Я покорно соглашаюсь с их предложением, хотя уже не совсем уверена, что нам действительно нужен этот прогон, но... Но Стасик у нас немного неврастеник, а неврастеников нервировать нельзя. Поэтому мы договариваемся на три, и я перебираю ногами назад в сторону кухни, надеясь, что животное уже поело. Монстр не разочаровывает: миска девственно чиста, от запаха лишь легкий шлейф.

Сам кот не отсвечивает, валяется на подоконнике на кухне и таращится в окно, на меня не обращает никакого внимания, что более чем устраивает.

Технику привозят к тому моменту, как я заканчиваю вторую кружку кофе, понятия не имею достаточно ли она хорошая, но для кота должна, наверное, подойти. Больше всего пугает мясорубка.

Но через полчаса я даже вхожу во вкус, перемалывая мясо вместе с тыквой и морковкой, получается почти гротеск. Оборвыш с подоконника так и не слез, на гудение и жужжание мясорубки и блендера ему глубоко фиолетово. Он только локаторами своими огромными подергивает, когда я роняю что-то в очередной раз. Подергивает раздраженно, но никак не испуганно.

Очень странное животное.

Еще через час все наконец-то готово и расфасовано, и я устраиваюсь в кресле с ноутбуком и телефоном, чтобы обзвонить ближайшие приюты.

Первые четыре звонка заканчиваются полным провалом: мест нет, привозите на усыпление. После четвертого такого ответа я мысленно прикинула сумму, которую уже потратила на голодранца, и решила, что закапывать в землю, или что там делают с трупами животных, почти штуку евро непростительное расточительство.

Кот в этот момент появляется передо мной, смотрит снова с упреком.

- Что? – вскидываю брови. – Надо было назвать тебя Бушмиллс.

«Мя-мя».

Вискарь гипнотизирует меня, застыв изваянием. Потом падает на брюхо, тянется лапой к большому пальцу на моей ноге. Бьет. Его счастье, что без когтей.

«Мя».

До меня доходит только после второго удара лапой и очередного укоризненного и настойчивого «мя».

Он странно мяукает: хрипло и очень тихо, как будто боится издать громкий звук.

Я беру в руки палку с веревкой, на другом конце которой болтается мышь, вяло вожу ей по полу, Вискарь себя ждать не заставляет. Прыгает, пригибается, подползает, короче…

- Да ты охотник, - усмехаюсь я и снова погружаюсь в поиск подходящего приюта.

Вообще, чем больше я окунаюсь в изучение вопроса о домашних животных и их содержании, тем больше поражаюсь. Чуть больше трех сотен лет и из необходимости – охранников, ловцов крыс, охотников – кошки и собаки превратились в культ. Думаю, что Вискарю все равно, что именно прицеплено с другой стороны веревки – хоть кусок тряпки - и эта мышь там исключительно для меня. Как и цветастые поилки, костюмчики, шлейки.

Но да это все не важно, сейчас важно найти животному постоянных хозяев.

Время близится к двенадцати, когда мобильник мигает уведомлением списка, заставляя отдернуть пальцы от экрана. Мне хочется ругаться, потому что совершенно не хочется его открывать.

У меня сегодня выходной. И, судя по всему, он только что закончился.

Я все там же: в кресле, Вискарь грызет свою добычу, которую отвоевал не без труда. На его морде гордость собой и все то же недовольство мной. В квартире тепло, в мягких подушках удобно, и совершенно не хочется никуда идти.

Я колеблюсь еще не больше секунды и все-таки читаю чертово сообщение: в списке обновление. Срочное.

К вопросу о внеплановой фигне.

И мне не нравится место, откуда придется извлекать душу, совершенно не нравится. Но ехать надо сейчас, желательно, уже быть в дороге, если я хочу успеть на «прогон».

Хорошо, что дождя пока нет.

Снова телефон оживает, когда я только выруливаю с парковки, Алиса вежливо интересуется, желаю ли я принять вызов. На самом деле желаю не очень, потому что звонок с номера, которого нет в моей записной, но это может быть Доронин, поэтому я соглашаюсь.

В трубке не Глеб.

- Кукла решила, что хочет попробовать, - звучит голос Шелкопряда. – Я не стал ее разубеждать. Так что, Элисте Громова, пора отдавать долг.

Я держу паузу несколько мгновений, не специально, просто пытаюсь переварить озвученное Зарецким. Переварить, уложить в голове и подобрать цензурный ответ.

- Нет. Не-е-ет, Шелкопряд, ты не повесишь на меня это. Даже не мечтай, - я лавирую в потоке, шумят машины, шуршит асфальт, но голос Зарецкого перекрывает в один миг весь окружающий гвалт.

- Да, Элисте, это мое желание, - звучит странно, кажется, что с подтекстом.

Я готова скрежетать зубами, пытаюсь придумать аргументы, чтобы отговорить упрямого искателя, но он не дает сосредоточиться:

- Эли, просто покажи ей, каково это быть собирателем, расскажи. Я не прошу тебя учить ее извлекать. Не прошу даже учить справляться с собственными снами. Прошу только рассказать.

И в голове щелкает. Спасибо! Спасибо тебе, Зарецкий.

- Показать? – тяну. – Хорошо. Записывай адрес. Я жду вас там через полтора часа, если Бемби не приедет, давай считать, что с первым уроком она не справилась. А раз так… Увы. Ничем не смогу помочь.

- Мы будем, - усмехается Шелкопряд, молчит несколько секунд и наконец отключается.

А у меня снова отличное настроение и хочется улыбаться. Зарецкий не понимает, не знает, о чем именно меня просит. И маленькая, миленькая девочка тоже ничего не знает и не понимает, но сегодня ей представится шанс.

Зря она так быстро приняла решение, зря она не рассмотрела вариант с блокировкой. Серьезно. Сегодняшний труп снова на трассе, точнее почти на трассе – Алиса показала мне на карте точку в лесополосе рядом с каким-то съездом. Не очень далеко и все же. А тело в лесополосе, пусть и мужское… Ну-у-у, не наводит как-то на положительные мысли. Вот совсем.

Я прибавляю газ и объезжаю зазевавшуюся на светофоре Мазду, кошусь на спидометр и решаю, что можно поддать еще немного. В конце концов, мне сегодня надо еще успеть на репетицию, а потом и в «Безнадегу». Надеюсь, к тому времени, как я вернусь домой, оборвыш не сточит обивку под ноль и не сожрет собственный хвост или мои кожаные кроссовки. Очень-очень на это надеюсь.

К сожалению или к счастью, Шелкопряд точен, как эталонные часы. Его и его хищного монстра не задержали ни пробки, ни дорожные знаки, ни светофоры.

Сначала шум двигателя и шорох гравия, потом и сама машина появляется из-за поворота. У Шелкопряда чистокровный породистый англичанин: матовый, изящный, под капотом затаенная агрессия и мощь. Если я правильно помню, то у этого черного жеребца восемь цилиндров и четыреста тридцать лошадей, разгон до сотни за пять секунд.

Не самая крутая тачка, в общем-то, но… я оценила. И непринужденную элегантность, и жесткий характер.

Зарецкий из машины выходит первым: плавно, гибко, уверено. Открывает дверь для Бемби, подает ей руку. Небрежно, естественно, очень… по-Зарецки.

Я все так же стою рядом со своим любимым мужчиной, наблюдаю за девчонкой и ее сопровождением. Не-дай-Бог-собирательница в очень-очень женском пудровом пальто, темных брючках и ботиночках на каблучке. Такая девочка-девочка. Поэтому и хочется подбирать ей дурацкие прозвища и добавлять уменьшительно-ласкательные суффиксы: пальчики, ушки, глазки, губки…

Бе.

Губки, кстати, немного дрожат и влажно блестят.

Меня тянет выдать что-нибудь язвительно-колючее, ехидно-колкое, но… На самом деле за этим корчит рожи зависть. Потому что девочка – хорошая и чистая, у нее все еще может быть, а у меня уже нет. У девочки еще есть выбор.

Не то чтобы я обесценивала свою работу, не то чтобы не любила, но иногда мысль свалить куда-нибудь на необитаемый остров на пару месяцев кажется удивительно заманчивой. Остров, пальмы, шум моря, ром с колой в высоком бокале со льдом и что-то легкое в воздухе, как запах малины.

Пока я предаюсь размышлениям, Шелкопряд и его чудо приближаются. Малышка крепко сжимает локоть мужчины, смотрит на меня как волчонок на медведя, ежится от ветра, прижимается ближе к Зарецкому.

Да не холодно же…

- Оу, - вырывается у меня, когда я замечаю взгляд Бемби, направленный на искателя. Не хочу, чтобы оно вырывалось, но вырывается. А малышка-то очарована хозяином «Безнадеги».

- Что? – тут же делает стойку Шелкопряд, и я перевожу красноречивый взгляд на Бемби.

Да ладно, Зарецкий, не делай вид, что не понимаешь, что происходит. Не порть мое впечатление о тебе.

Он все понимает правильно:

- Это временное явление, - усмехается искатель.

Девочка ничего не понимает, чувствует себя неуютно и потеряно, возможно, немного глупо.

- Я Элисте, - киваю девочке. – И я… собиратель, Зарецкий объяснил тебе, что это такое?

- Варвара, - несмело улыбается девушка. – Объяснил. Ты… извлекаешь души, помогаешь им… выбраться из тела.

Судя по выражению лица Бемби, настроение у нее явно не то: романтическо-одухотворенное, осознание высшего блага.

Ну-ну…

- Примерно так, - киваю, - Шелкопряд рассказал, зачем ты здесь?

- Да, - вздрагивает Варвара.

- Вот и чудненько, - я отталкиваюсь от своего малыша, пробегаю пальцами по рулю, а потом подхожу к багажнику и вытаскиваю саперную лопатку. На насмешливый взгляд Зарецкого лишь пожимаю плечами.

- Ситуации бывают разные, - и спрыгиваю в кювет. – Пойдемте. Должно быть недалеко.

Я чувствую притяжение души, ее попытки выбраться из тела, это не похоже на биение сердца или трепыхание птицы. В этом нет ничего подобного… Это яростные, отчаянные, полные боли и страха попытки сбежать.

Душа разбуженная, полностью осознающая, кто она и где. Точнее, он.

Я не спрашиваю, чувствует ли Варя что-нибудь. Не чувствует, потому что душа – моя. И именно я должна ее забрать. Девчонка и увидеть ее сможет только, если я захочу.

Я пробираюсь сквозь лес, не обращая внимания на ветки деревьев и кустов, на пружинящий под ногами подлесок, не оборачиваясь. Меня не интересует сейчас, успевают ли за мной Шелкопряд и Бемби. Я не вижу цветов, не чувствую запахов, с трудом различаю звуки, не до конца понимаю, день на улице или ночь.

То есть нет, конечно, какая-то часть моего мозга фиксирует окружающую обстановку, но… эта фиксация не переходит в осознанное, просто не успевает, задавленная криком.

Кто же ты такой?

Душа зовет очень сильно, очень громко и очень больно. Это просто сильнее меня, даже если под ногами разверзнется геенна огненная, я буду переть сквозь нее.

Мне не нравится то, что я чувствую, сила зова тоже не нравится. Смерть явно не новая, душа… Варе очень не повезло.

Я останавливаюсь только через двадцать минут. Чувство, что ноги словно увязли в бетоне, в болоте, в жиже. Хочется упасть на колени и скрести землю руками. Пелена с трудом спадает, понемногу возвращаются краски.

Я фокусируюсь, оглядываюсь.

Пригорок, почти поляна. Теперь понятно отчего очнулась душа, почему зовет так громко. Под ногами размытая дождем земля: упругая, со следами колес от квадроцикла, взрытая. По факту – чья-то потревоженная могила. Относительно старая могила.

Черт!

Я поворачиваюсь к Шелкопряду, ловлю его взгляд.

- Урок окончен, - говорю, сама не веря в то, что действительно это произношу. Зарецкий хмурится, Варвара теснее прижимается к нему.

- Все настолько плохо?

Я не знаю, что ему ответить, потому что пока не понимаю, насколько все действительно плохо. Очень сложно понять, как давно душа лежит тут, как сильно она… «испортилась».

- Пока не знаю.

- Скажи, - хозяин «Безнадеги» делает шаг ко мне, - она, - кивок в сторону Бемби, - может столкнуться с подобным?

- Да, - отвечаю. Мне даже думать не надо. Может. Как и любой собиратель. Даже в хосписах бывают такие души.

- Тогда доводи дело до конца.

- Ты все ей рассказал, Зарецкий? – спрашиваю прежде, чем принять окончательное решение. Шелкопряд вопрос понимает правильно, но реагирует более чем спокойно. И по выражению его лица я вижу, что он не рассказал.

- У меня было не так много времени, как ты думаешь, - спокойно пожимает искатель плечами.

Класс.

- Тогда на твой страх и риск, Зарецкий.

Думать о том, откуда Шелкопряд знает, про другую сторону вопроса, я не хочу. А он знает совершенно точно. И думаю, что не рассказал сознательно, песчаные замки крушить надо по одной башне за раз. Кто ж знал, что оно так выйдет.

Ну да и ладненько.

Я ухожу с развороченной земли и протягиваю Зарецкому лопатку. В отличие от Вари он одет нормально: в джинсах и куртке.

- Тогда подсоби, - и отхожу в сторону.

Шелкопряд странно хмыкает, инструмент в руки берет, но к раскопкам приступать явно не торопится, зачем-то оглядывается на Бемби, до которой, видимо, только сейчас дошло, что тело в земле.

То ли еще будет, милая.

Зарецкий наконец-то для себя что-то решает, проходит мимо меня, слишком близко и неторопливо. Успевает склониться и бросить короткое:

- Мое имя Аарон, Эли, - звучит тихо, тихо настолько, что я с трудом различаю слова, и отчего-то мурашки бегут вдоль тела.

Я спешу отступить от искателя, поближе к Варе, решаю, стоит ли ей рассказать или нет, но принять решение не успеваю, меня опережает… Аарон.

Это имя идет ему однозначно больше Андрея, и что-то… царапает внутри меня.

- Трупы бывают разными, Кукла, - объясняет девушке хозяин «Безнадеги». – Они не всегда «свежие».

Девочка издает какой-то непонятный звук: писк и мычание вперемешку. Почти жалобный.

- И чем дольше душа находится в теле, чем крепче заперта в нем, тем… сильнее она «портится», - продолжает хозяин «Безнадеги», и на какое-то время воцаряется тишина.

- Что значит «портится»? – почти шепотом переспрашивает Варя, когда у нее получается выдавить нечто более осмысленное, чем полузадушенный писк.

- Представь, что тебя убили, детка, - отвечаю вместо Зарецкого. Решая все-таки рассказать Бемби хотя бы это. Пока только это. – Плохо убили, возможно пытали перед смертью, а потом засунули в гроб. И ты очнулась через какое-то время, а выйти не можешь. Что ты будешь чувствовать? – девчонка бледнеет в один миг. – А теперь умножь это на сотню, - добавляю я, наблюдая за тем, как Шелкопряд стягивает с себя кожанку.

Он бросает ее нам не глядя, и куртку ловит Бемби, я даже попыток не делаю. Ради Бога.

С тихим «дзынь» лопата входит в землю.

Он работает быстро, кажется, что без особых усилий, хотя земля влажная и тяжелая. И чем ее меньше, чем тоньше грань между трупом и мной, тем сложнее контролировать то, что сидит внутри…

Собирателя…

Ага, отличный кастрированный полит корректный эвфемизм, прилизанный и приглаженный. Наверное, когда-то такие, как Глеб, придумали его для таких, как Бемби. Я чувствую, как меняется тело, восприятие, мысли. Как прорывается наружу разбуженный, восставший инстинкт. Его потревожила душа… Ради таких душ и были когда-то мы созданы. Старых, испорченных, гнилых.

Я пытаюсь сдерживаться, не выгибать спину и тело, не скрючивать пальцы, не скалиться голодным зверем. Трясет от напряжения, испарина покрывает лоб и спину. Дыхание тяжелое и частое, слишком шумное, будто я бежала.

Я чувствую здесь, вокруг, его присутствие так четко, как уже давно не чувствовала. И мне хочется выслужиться перед ним, как дворняге, тупой шавке. Принести ему в пасти кусок истекающей кровью плоти.

Но…

Сознание все еще со мной. Удерживает от того, чтобы броситься к Шелкопряду, упасть на колени, оттолкнуть искателя и начать руками рыть землю, потому что так быстрее…

- Быстрее, - шиплю, сотрясаясь от дрожи.

Зарецкий бросает на меня короткий, быстрый взгляд. Но я не понимаю, что выражают его глаза, я сейчас вообще мало что понимаю.

Есть какая-то болезнь, что-то… Когда ты слышишь вкус и видишь музыку. Я сейчас будто больна ей, потому что хватаю руками ветер и ощущаю окружающую тишину языком. У нее вкус паленой шерсти и перца.

Я утапливаю левую ногу в земле, все-таки пригибаюсь, раскачиваюсь.

- Эли…

- Просто шевелись, - хриплю.

Мне нужно на что-то отвлечься, мне нужен другой раздражитель, более сильный, чем страх, ненависть и боль души, что все еще заточена в разлагающемся теле. И я пробую сосредоточиться на Ан… Аароне.

Смотрю на его движения, на руки, на спину, отчетливо проступающие сейчас вены. Футболка на нем темная, очерчивает тело, длинные тугие мышцы. Он сильный, двигается легко и плавно, будто не напрягаясь. Темные волосы немного взъерошены, на острых скулах и подбородке щетина. Это красиво. Он красив… но недостаточно, недостаточного для того, чтобы переключиться, только…

Черт!

Первой на поверхности показывается кисть: скользкая, потемневшая, липкая, в земле, как в черных струпьях. В ней или под ней... что-то есть. Кожа вздувается, пузырится, двигается. Кажется, что готова вот-вот расслоиться, лопнуть, выпустив наружу вязкий черный гной и остатки мышц. Сверху полно личинок. Белых и толстых, и мелких, почти плоских. Они шевелятся, падают, ползают друг по другу и по остаткам плоти. Пируют на том, что еще недавно было человеком.

Короткий миг. Один миг, чтобы осознать и заметить это.

А потом меня швыряет вперед против воли, бросает на колени, прижимает к земле. Я все-таки выгибаюсь, извиваюсь, скрючиваюсь, потому что голод невыносим, жажда невыносима. На языке, в горле, пищеводе ненависть. Чужая ненависть, дикий ужас. И больше ничего вокруг.

Пустота поглощает остальное, проглатывает: цвета, звуки и запахи. Вдруг обрушивается из ниоткуда и накрывает окружающее серостью.

Я стискиваю пальцы на запястье, трещит позвоночник, ощущая холод, потому что меня снова выгнуло, в этот раз назад, звенят мышцы. Болезненно-остро.

Я слышу ее. Голос души.

Яростная, сильная, но… испорченная, искалеченная. В момент смерти. Очень тяжелая была смерть… Невыносимая.

Я пробую воздух вокруг, пытаюсь понять, есть ли там еще кто-то, кого можно вытащить. Прислушиваюсь к себе.

Есть. Но…

Он достаточно долго в собственном теле, чтобы застрять, достаточно долго, чтобы теперь не понимать, как выйти. Около месяца бьется. Почти потерял себя.

Я верну тебе имя, Ариз. Ариз – твое имя.

Миром правят слова. Миром правят имена. И мне нужно, чтобы он вспомнил свое. Чтобы услышал и потянулся ко мне, потому что застрял слишком прочно, увяз, как в зыбучих песках.

Выйди ко мне.

Я стискиваю запястье крепче, делаю рваный, короткий вдох и полностью погружаюсь, ухожу на дно вместе с мужчиной, чтобы попытаться вытолкнуть наверх. Каждый раз, как первый.

Его очень легко почувствовать, его очень сложно вытащить. Ариз мечется бестолково, вырывается, выскальзывает из пальцев. Очень сильный и очень злой. Взбешенный. Почти сошедший с ума. Яд гниющего тела проник в душу, почти полностью вытеснил все то, что когда-то в нем было. Было всего месяц назад. И бьется о меня и о стены его тюрьмы ярость. Настоящая жгучая ярость, за которой он не слышит и не видит ничего.

Давай, Ариз.

Выходи, набрасывайся, рви, кусай, ненавидь. Меня ненавидь.

Давай!

Я тяну сильнее, зову громче. Приказываю. Хруст собственных костей и звон в венах оглушает, но… я такая голодная, и этот голод сильнее всего остального: боли, страха, разума. Я чувствую, как в уголках губ скапливается слюна, как они растягиваются все сильнее и сильнее в оскале, как гнется спина и шея.

Ничего не происходит. Душа ускользает, скукоживается. А потом снова взрывается и пульсирует, растет…

Давай, Ариз.

И все то же самое. Опять и опять. Я тяну, он сопротивляется. Бесконечно долго, бесконечно сильно, дразня меня, заводя. Нельзя дразнить такую, как я. Нельзя играть с такими, как я.

Выйди ко мне! Проявись. Вспомни свое имя, Ариз!

Я опять тяну, опять борюсь. Хочется наброситься и уничтожить, но…

Нет…

Он дергается все сильнее и сильнее. Обжигает, колет, режет. Его боль вонзается, кромсает и скребет нутро. Еще бесконечное количество секунд, минут, часов.

А потом в какой-то момент Ариз перестает двигаться. Застывает, замирает, прислушивается. И его страх и ненависть уже не такие острые, не такие сильные, как с самого начала. Они дают рассмотреть душу, увидеть за этим всем мужчину. Сильного, честного, но… немного наивного.

Короткий миг. Миг, за который мне удается разглядеть душу, миг в который я перестаю тянуть… Ему хватает. Хватает, чтобы снова начать падать.

Черт!

Я собираю в кучу остатки мозгов. Это почти подвиг. Я готова вытащить его и так… на живую. Но так вытаскивать нельзя.

Черт!

Делать этого не хочется, но другого выхода нет.

Чтоб тебя.

Я концентрируюсь, отодвигаю голод назад насколько это возможно, хватаю душу крепче и размыкаю губы.

- Ты – гребаный урод, погано жил, погано сдох! – шиплю чужим голосом. - Ты заслужил такую смерть, - дразню его, дергаю. – Единственный сын. Кто же теперь поможет мамочке? Ты помнишь, мамочку, грязный гастер? А сестренку? Кто теперь позаботится о ней? Даже доехать не смог – ничтожество, - я копаюсь в жалких отголосках того, что еще сохранила душа. Их очень мало, но все-таки что-то там есть. Еще трепыхается. – Твоя красавица-сестра, наверняка, ляжет под какого-нибудь русского мудака. Раздвинет перед ним ноги.

Ариз вскипает. Снова начинает толкаться, биться. Рвется ко мне, за мной, наверх.

Давай, давай… Достань меня, порви меня…

- Он трахнет ее и бросит. Хорошо, если дружков не позовет, - из меня потоком льется дерьмо. Чем гаже, тем лучше. Надо довести душу до кипения, до точки невозврата. – И она принесет твоей матери в подоле ублюдка, а сама пойдет на панель. Ведь ты же не смог, не справился, неудачник. Гребаный со…

- Прекрати! Хватит! – визгливый, мерзкий голос перекрывает звук моих слов. Они тонут в нем, ломают мою концентрацию. Ладно… почти ломают. Я выдыхаю, еще туже обхватываю скользкое запястье, снова сосредотачиваюсь, отсекаю…

Какие-то странные, лишние, неуместные звуки сзади.

…все лишнее.

- Неудачник, слабак. Мать подвел, сестру, - я тяну, тяну. Как же тяжело, как же хочется просто высосать его. - Им стыдно за тебя, они не говорят о тебе, не помнят. Ты всех подвел. А обещал отцу… Обещал ведь, на могиле клялся. Лжец, Ариз! Слабак, Ариз.

Он дергается отчаянно и зло, яростнее в тысячу раз, чем до этого. И оковы гнилого тела рвутся. Мужчина бросается на меня, в меня. Валит на землю, навзничь. Рычит в лицо. Не похож на человека. Просто сгусток темной дряни. Не такой, как у Киры. Ее дрянь – мертвая… То есть… Не знаю, не такая, как эта. Эта живая. В ней есть начало и конец. Дно и верх. В той – пустота.

Я скалюсь, расслабляюсь.

- А-а-ари-и-из, - тяну на выдохе и пью.

Пью это дерьмо, все еще сжимая в руке запястье.

Огромными глотками, торопливо, судорожно, давясь. Пропускаю через себя, чтобы освободить. Оно горячее, густое, воняет гнилью и сырой землей. Я чувствую все то, что чувствовал мужчина, когда умирал. Чувствую, как комья земли забивают нос, рот, как лезут в горло, как сдавливают, разрывают на кровавые ошметки легкие, дерут болезненно тонкими иголками грудь.

Это так страшно. Очень страшно. И глаза ничего не видят, и уши ничего не слышат. Меньше секунды… А потом я слышу, как рядом копошатся черви. Жирные, слепые черви.

Задыхаться в земле. Не иметь возможности пошевелиться, напрягать все тело, но не суметь ничего.

Это так больно. Очень больно.

Мне хочется прекратить, перестать глотать, но голод не позволяет, инстинкты не дают. Я все еще очень голодна. Невероятно.

Я только начала, поэтому продолжаю тянуть в себя.

Задыхаясь, ощущая вкус земли во рту, ее скрип на зубах, ее тяжесть на теле. На руках, ногах, груди. Особенно на груди. Там тяжелее всего.

Я глотаю, глотаю, глотаю… Бесконечность, вечность.

И чем больше я глотаю, чем четче и ярче становятся картинки воспоминаний, тем меньше меня трясет, тем тише и глуше голод, терзающий каждую клетку внутри.

Ярость души уже не обжигает, не клокочет, просто тихо скребется и царапается. Душа открывается. Теперь в Аризе только его пороки, слабости и грехи. Только его проступки и ошибки. Только его жизнь и только за нее он будет отвечать. Не за смерть.

Спустя еще какое-то время я даже могу сесть.

Тяжело поднимаюсь, открываю глаза. Почти раздавленная.

Осталось всего несколько глотков.

Ариз передо мной теперь. Больше не давит на грудь, не наваливается, не душит. Задохнуться – очень плохая смерть.

Я вижу его, смотрю на него. Красивая, сильная душа, мне нравится на нее смотреть. Только напряженная и настороженная. Люди…

«Я наврала. Все придумала. Они помнят тебя и думают о тебе, очень волнуются и гордятся. У них все будет… – я осекаюсь, потому что не могу ему соврать, я вообще не могу соврать. Не только ему, я никогда не вру. – На самом деле, я не знаю, как все у них будет. На самом деле, думаю, что так, как было с тобой, уже не будет никогда. Но… ты должен уходить, понимаешь? Тебе давно пора было уйти».

Мужчина качает головой.

«Я… они узнают про тебя, не будут больше ждать, хорошо? Наверное, постараются жить дальше. А тебе пора, Ариз».

Он немного расслабляется, и мне удается забрать остатки того гнилого, что осталось. У него чуть дрожат уголки губ, распрямляются брови, когда я вычерпываю жалкие крохи былой ненависти.

На мужчине джинсы, старые кроссовки и ветровка. Открытое простое лицо, красивые глаза. Он очень худой.

«Извини за те слова, что были в начале».

Ариз хранит молчание, смотрит на меня внимательно, изучает, ощущает…

- Кто ты? – спрашивает наконец.

- Пришла помочь тебе, - говорю осторожно. Голос, как у туберкулезника: низкий, хриплый. - Видишь что-нибудь? Чувствуешь?

Он застывает на миг, прикрывает глаза, немного наклоняет голову вперед.

- Ты… Да, я чувствую, - говорит с акцентом. С сильным акцентом. Волнуется. Очень волнуется.

- Все будет, - подталкиваю. – Иди.

Душа колеблется. Недолго и все же, а потом все-таки поднимается, дергается и медленно теряет краски, дрожит, как туман.

Секунда, две, три.

И Ариз исчезает.

- Ну вот и чудненько, - бормочу и наконец-то заставляю себя разжать пальцы, осознать окружающее пространство и действительность.

А действительность…

Ну-у-у, первый урок вышел жестче, чем я думала. Только… Он еще не закончен. А меня непередаваемо тошнит. Тошнит так, что…

В общем, я успеваю встать и отойти всего на пару шагов, а потом… Ни в чем себе не отказываю. Меня рвет багряно-рыжими сгустками. Рвет долго, от души. Выворачивая наизнанку. Рвет тем, что я забрала из Ариза. Во рту мерзко, в голове – пусто.

Всхлипывания Бемби энтузиазма не добавляют, взгляд, брошенный на часы, – тоже. Я адски опаздываю.

И буро-рыжая муть льется из меня и тут же исчезает, ну… потому что вот так, потому что она – энергия. Плохая, мутная, испорченная, но все же энергия.

Когда я все-таки выпрямляюсь, Бемби все еще всхлипывает, почти повиснув на руке Шелкопряда, вцепившись в его предплечье, как собака в кость. Саперная лопатка воткнута в землю у его ног.

Немного ведет, когда я делаю первые несколько шагов, ведет чуть сильнее, когда наклоняюсь, чтобы поднять инструмент.

Зарецкий ничего не говорит, не двигается, лицо – нечитаемое абсолютно.

Я вдыхаю полной грудью, с наслаждением. Пахнет лесом и сыростью, дождем.

- В общем, как-то так, Бемби, - пожимаю плечами. – Подумай, надо ли оно тебе.

Девчонка на меня не смотрит, вздрагивает от звука голоса и прячет лицо.

- Эли…

- Сам ей все объяснишь, - пожимаю плечами. – У меня еще сегодня дела. В «Безнадеге» в том числе.

Он смотрит хмуро и почему-то очень серьезно. Мне не нравится этот его серьезный взгляд. Зарецкий… Вызывает во мне слишком много противоречивых мыслей и желаний. Хочется так же, как Бемби, уткнуться в него, хочется вдохнуть его запах, чтобы прогнать из мыслей Ариза, и хочется съездить ему по морде, чтобы стравить энергию. Желательно лопаткой съездить, от души.

Но я только крепче сжимаю рукоятку и разворачиваюсь, чтобы уйти.

Я действительно опаздываю.

- Я никогда не стану такой, как ты, - давясь рыданиями, бросает мне в спину Варя.

- Заткнись, Кукла, - беззлобно одергивает девчонку Шелкопряд, и я ощущаю его взгляд, сверлящий мою спину. Все такой же внимательный. От этого взгляда холодок бежит по позвоночнику.

Кто ж ты, мать твою, такой, Аарон Зарецкий?

К ребятам я все-таки опаздываю, потому что заскакиваю домой, чтобы принять душ переодеться и, услышав уже на пороге, недовольное «мя», вспомнить, что кота надо покормить. Именно из-за него я и опаздываю.

Но мы сегодня неполным составом, только Стас, я, Ромка, и Илья ибо в «Безнадегу» полным составом нельзя. Все-таки бар для иных не место для людей. Ребята рады меня видеть, я… наверное, рада видеть их. Понять сложно, потому что из-за проглоченного во мне все еще кипит энергия. Меня штырит, как наркошу со стажем и сбросить это полностью за те четыре часа, что у нас есть не получается.

В «Безнадегу» я приезжаю все еще на взводе и пока ребята настраиваются на сцене, заказываю у Вэла лавандовый раф и чипсы с мороженным. Меня расслабляет буквально с первым же глотком. Отпускают напряжение и мысли о мужчине, чью душу я извлекла несколько часов назад. «Безнадега» убаюкивает. Даже несмотря на то, что в зале сегодня битком, и шум голосов похож на гудение в сточных трубах.

Зарецкого не видно и Бемби тоже.

Возможно, к лучшему. Эти полчаса, что я провожу в условном одиночестве с кофе и чипсами за барной стойкой возвращают на мои губы легкую улыбку и привычное настроение «на-все-положить».

Все-таки не нужна нам была сегодня эта репетиция, «Безнадега» своими звуками, запахами, сквозняком в спину и потемневшими от времени стенами обещает чистую импровизацию.

Я беру у бармена бутылку воды и поднимаюсь на сцену, увидев кивок Ромки в отражении зеркальной стены за стойкой.

Сцена здесь такая же, как и сам бар – ламповая. Маленькая, полукруглая из темных досок, что слегка пружинят под ногами, уютно пружинят, мягко, немного поскрипывают. Места едва хватает на всех. Своим плечом я почти качаюсь Стаса, когда встаю рядом. Но от этого веет чем-то таким… Своим…

- Ну наконец-то, - фыркает парень, садясь за свои клавиши. – Ты вернулась. Я уж думал, что придется тебя напоить, чтобы расслабить, - он нервно тянется к бабочке у горла, разминает длинные пальцы.

Я только плечами пожимаю.

Стас почти болезненно худой, очень длинный и всегда паникует. Но клавишник он уровня бог, и за своим инструментом превращается в совершенно другого иного. Иного, от которого девчонки на выступленичх глаз отвести не могут.

- Мы импровизируем, Эл? – спрашивает Илья, вертя в руках свои палочки. И Стас матерится, видя улыбку на моем лице, бормочет что-то про «бесполезную репетицию». Ромка только фыркает, ставя для меня стул и подавая микрофон.

- «Brand new day» - произношу одними губами и нажимаю на кнопку, слыша первые звуки ритма от Ильи и гудение тока в проводах.

Глубокий вдох и выдох.

Микрофон… тяжелый, крутой, идеальный, его вес в моих руках, прохлада под пальцами заставляют прикрыть глаза, впитать в себя настроение этого вечера, бара и его посетителей, пока я вслушиваюсь в первые аккорды.

Улыбка сама ползет на губы, не могу не улыбаться.

How many of you people out there

Been hurt in some kind of love affair

И открываю глаза, оглядываю зал, позволяя мелодии самой вести меня. Здесь иные всех мастей, очень разные, со своими проблемами, с отчаяньем и безысходностью, с шальными мыслями и безумием на дне суженных зрачков. С адом. Они пришли сюда сегодня, чтобы расслабиться и отдохнуть, чтобы «Безнадега» дала им воздух, чтобы «Безнадега» согнала горечь, черным вороном целующую губы и глаза, чтобы этот бар вернул им самих себя. Он умеет, он может, знает как. Так же, как и его хозяин. Знает и умеет, скорее всего, именно потому, что знает и умеет его хозяин. Они невероятно с ним похожи.

Возможно именно по этой причине меня тянет сюда, возможно именно по этой причине я чувствую, где именно сейчас искатель. Я чувствую «Безнадегу», я чувствую их обоих. Это… непонятно… но в общем-то, не смертельно.

Зарецкий и Бемби – за одним из самых дальних столиков в глубине зала. Аарон притягивает к себе мой взгляд против воли, вопреки желаниям. Я не понимаю как так получается, в этом есть что-то почти ненормальное…

Он сидит, склонившись к Варе, и девчонка что-то быстро шепчет, почти касаясь губами мужского уха, цепляясь тонкими пальцами за рукав рубашки. У меня не получается рассмотреть выражения их лиц, только руки не-дай-Бог-собирательницы, только ее губы у уха искателя, только интимную позу.

Меня царапает то, что я вижу, неприятно колет где-то внутри. Всего миг…

Но под пальцами Стаса хрипят и плачут клавиши, и я снова закрываю глаза.

К черту, не хочу всего этого. Сейчас тут я, музыка и «Безнадега». Остальное – лишнее. Улыбка шире расползается по губам, и я крепче обхватываю микрофон.