Бар "Безнадега"

Глава 20

Аарон Зарецкий

Не то чтобы Данеш рассказала что-то такое, о чем я не догадывался, но… более радужной ситуация от этого не становилась. Не-а, ни хрена.

Ведьмы кормились от Ховринки, ведьмы ходили туда действительно как в долбанную Мекку и просто брали то, что лежало на поверхности, что оставалось после кривых, косых ритуалов псевдо-сатанистов, что плавало мусором в воздухе после пьянок подростков и наркоманских оргий.

А там было много всего, бери и наслаждайся: похоть, гнев, страх, пьяный и наркотический угар, смерть, боль. Даже дилетантские пентаграммы что-то несли в себе, даже их можно было использовать: поправить пару линий, стереть неумелые руны и нанести поверх свои, расчленить свежий труп в поисках более или менее подходящих органов, сцедить кровь – иногда даже девственницы попадались. В общем, зачем париться и что-то делать, когда вот оно, готовое, почти под носом.

А еще можно было использовать самих придурков-сатанистов, этих глупых, заигравшихся девчонок и мальчишек, не понимающих куда и во что лезут. Ничего такого, не подумайте. Просто обронить нечаянно слово там, запостить комментарий на стене тут, подкинуть на место сборища несколько свечей с особыми ингредиентами или пару книг, чтобы меньше нужно было исправлять в пентаграммах. И вот они уже вызывают, сука, духа, надышавшись парами болиголова или белладонны. Раскачиваются в трансе не потому что действительно в нем, а потому что так надо, они такое в кино видели, вспарывают брюхо несчастной кошки или собаки, читают призыв – само собой, сплошное фуфло, трахаются, в конце концов.

А этажом ниже сидит ведьма или ведьмы, настоящая ведьмы, под ногами которых настоящая пентаграмма, они читают настоящий призыв и тащат, тянут, высасывают из идиотов все то, что они с такой радостью и дебильными улыбками на лице отдают.

Ну не сказка ли?

- Мы не трогали детей, - пожимает безразлично, почти пренебрежительно сухими плечами Данеш. – Тем более детей иных, никого не убивали, не устраивали жертвоприношений. Все, что происходило и происходит в Амбрелле, дело рук людей и проблемы людей.

- Вряд ли не трогали, потому что вам совесть не позволяет, - выдавливает Лис, хрустит костяшками пальцев, вцепившихся в обивку кресла. А у меня в руках все еще ее ноут. Ноут со списком пропавших иных, с открытой базой Совета, с документами по Озеровой.

Данеш слова Эли понимает правильно, кривится, потому что не хочет признавать неудобную правду.

- Совет безжалостен, - кивает казашка с усилием. – И ты не имеешь права осуждать нас за нашу суть, - бросает она Громовой. – Мы – темные, мы так живем, мы так подпитываем силы. Ты кормишься душами, собирательница, а ты, падший – чужими грехами, предлагаю обойтись без лицемерия, - и взгляд с вызовом, и высокомерно вздернутый подбородок, и глухой удар проклятой трости об пол.

И что бы я там себе не думал, что бы сейчас не испытывал, но, по сути, если отбросить детали и все наносное, восточная, мать ее, права. Иные к людям не лезут, в их дела не вмешиваются, а Ховринка – порождение не ада, не темных, не иных, она – творение людей, с самого начала творение людей.

- Что насчет Озерова и его дочери? – спрашивает Лис, подтягивая колени к груди, обхватывая их руками. Эли кажется спокойной, но я вижу заострившиеся позвонки на шее, ощущаю ее пса.

- Он пришел ко мне сразу после рождения Алины в первый раз. Просил ее спрятать, спрашивал, есть ли способ. Так же, как ты, Аарон, прятал от нас Дашу, так и он хотел скрыть свою дочь.

- Сказал от кого?

- Нет, - качает птичьей головой Данеш. – Я не настаивала. Он что-то увидел, возможно, еще во время беременности жены, в костях, или ветках, или звездах. Не знаю, где смотрят светлые.

- Был напуган? – подается немного вперед Эли.

- Скорее, обеспокоен. Я не видела страха в его глазах. Мизуки? – чуть поворачивает казашка голову в сторону напряженной, трясущейся ведьмы.

- Он не боялся, - выдавливает ведьма. – Пришел к нам, потому что у своих помощи не дождался, потому что не было у светлых того, что могло бы ему помочь.

- Алина была темной? – голос Дашки звучит тихо, но твердо, скорее утверждением, чем вопросом. – Сильной темной?

- Не сильнее тебя, скорее всего, даже не сильнее меня, - продолжает журчать японка, вжимаясь все сильнее и сильнее в спинку дивана, как будто действительно думает, что это может ей помочь. Забавно… потому что ведь действительно думает.

- Было понятно, что в ней? – давит Элисте.

- Нет, конечно. Она так и не раскрылась, и вряд ли бы раскрылась, на самом деле, если бы Игорь продолжал ее сдерживать.

- А он бы продолжал? – спрашивает Дашка. Ей не нравится то, что она слышит, не нравятся собственные догадки и совсем не нравится новая сторона ее личной проблемы, но она старается это принять. Складочка на лбу, плотно сжатые губы, твердость взгляда. Лебедевой нет восемнадцати…

- С уверенностью сказать не могу, но, пожалуй, да.

- Что вы делали? – поворачиваю я голову к хранящей молчание казашке. – Как скрывали Алину от Совета?

- Вводили в транс через наш круг каждый раз перед осмотром и занятиями, а анализы… Игорь просто платил деньги, - усмехается верховная. – И их корректировали. Плюс кое-какие травы, чтобы Алина не ощущала нашего вмешательства. Мы не собирались ей вредить, Аарон.

Элисте напрягается, опускает ноги вниз, прячет руки за спиной, позвонки на шее заостряются еще больше.

- Лис?

Она почему-то не решается спрашивать. Как будто мысль еще не сформировалась в ее голове до конца, как будто сплетается из того, что мы уже знаем. Или из того, чего не знаем.

- Как вам платил Игорь? Чем? Как он платил комиссии?

- Нам – информацией. О собирателях, зачистках Совета, возможных облавах.

- В Ховринке?

- Да, - кивает ведьма. – Ты действительно собака, собирательница, хорошо чуешь след, каким бы он ни был.

- А ты действительно ведьма, - отбивает Элисте безразлично. – Вторая часть вопроса: как Игорь платил комиссии?

- Это было не наше дело. Не знаю.

- Ладно, - кивает Лис, откидываясь на спинку кресла, - с этим понятно. Искать Алину вы тоже помогали?

- Да. Но результатов поиски не дали, - хмурится восточная. – И… они вообще ничего не дали, никакой информации. И это было странно, потому что так не бывает. Я всегда могу сказать, мертв иной или жив. Наш круг всегда отвечает на вопросы, а тут тишина. Они пришли, но молчали, ничего не говорили. И в следующий раз, и потом, и после. Не видели ее, не могли найти ни среди живых, ни среди мертвых. Игорь в последний раз со мной говорил около года назад.

- Говорил? Не приходил?

- Нет. Звонил. Спрашивал про наши защитные амулеты, обереги, символы. Сказал, что его окончательно перестали работать. Он поменялся с исчезновением дочери, так что я не удивлена, что свет больше не давал смотрителю то, что нужно.

- Когда вы в последний раз были в Ховринке?

- Я не была там с прошлого года. Вообще не бываю там, мне это ни к чему. А вот мои сестры помоложе ходят. Мизуки?

- Несколько месяцев назад, - мямлит ведьма. – Я… часто там бываю…

- Видела, слышала, чувствовала что-нибудь не то? Что-то, что тебя насторожило?

- Нет. Все как обычно. В Амбрелле сложно разобрать оттенки и уловить отголоски, Зарецкий, там все в куче, все перемешано.

- Может… был кто-то, кто попадался на глаза слишком часто?

- Тебя интересуют бомжи? – вздергивает восточная бровь, вдруг осмелев и охренев.

- Мизуки, - цежу сквозь зубы, - не тупи, не беси меня еще больше.

Ведьма дергается, как будто я ее ударил, выражение лица тут же меняется, взгляд на миг туманится воспоминаниями, очевидно, моего последнего посещения ее квартиры, и она еще раз вздрагивает.

- Ты лазаешь в Ховринку сколько? Лет пятнадцать, несколько раз в год? Давай, напрягай мозги, вспоминай, был ли кто-то, кого там быть не должно? Встречался ли кто-то чаще остальных? – мой ад ползет по полу, подбирается к ногам ведьмы, почти касается ее пальцев, и волоски на ее руках встают дыбом.

- Не знаю, - тянет по слогам японка.

- Думай! – давлю на ведьму. – Меня твой ответ не устраивает!

Ад скользит по ее балеткам, лодыжкам под кимоно, скоро дотянется до бедер и живота.

- Мне кажется…

- Крестись, мать твою, когда кажется. Соберись, Мизуки!

- Нет. Вроде бы нет…

Чертово «вроде бы» меня бесит, ее робкое мяуканье меня бесит, сама ведьма меня бесит, потому что не старается, не хочет напрягаться. Она боится, но недостаточно, чтобы этот страх помог прочистить ей мозги, ее страх, наоборот, путает мысли, заставляет ведьму вообще перестать думать.

- Давай, Мизуки, соскребай себя и свое дерьмо в кучу, напрягай оставшиеся извилины, засунь в рот своего екая, сделай хоть что-нибудь, что заставит меня сохранить тебе жизнь.

- Я не знаю! – вскрикивает восточная, потому что чувствует, как сдавливает ее внутренности, как трепыхается в тисках моей злости сердце. – Чего ты хочешь от меня?! Я не знаю, слышишь! Не помню!

Японку трясет, шипит где-то за спиной ее змея, волосы скручиваются в кольца, шевелятся, как живые. Восточная старается задавить панику, вот только выходит у нее хреново. Очень хреново. Данеш вмешиваться не спешит, только кривит губы недовольно, поглаживая своего волка между ушей.

- Вспоминай! – бросаю зло. – Кто-то незаметный, кто-то, кого ты видела лишь мельком, но достаточно часто, чтобы запомнить. Он не бомж, не наркоман, не сектант, не экскурсовод или диггер, не охранник, - ад уже у ее горла, стискивает, сжимает, стягивает, заставляет хватать ртом воздух, скрести ногтями шею.

Ага, удачи, с этим.

- Ну же, Мизуки… Я верю в тебя. Он появляется то тут, то здесь, ты слышишь его шаги, знаешь, что они принадлежат одному и тому же иному, ему. Ты замечаешь следы его присутствия, может быть запах, может даже слышала шепот…

- Я… не… знаю, - ведьма хрипит, потому что задыхается, дергает ногами, почти разодрала горло в кровь. Но все никак не может сосредоточиться, дать мне то, что нужно.

- Думай!

- Не знаю… Пожалуйста…

- Плохо думаешь, все прекратится, как только вспомнишь. Это просто. Он всегда там, ты могла его даже не видеть, но все равно знала, что он там. Как тень, как один из привязанных к этому месту духов, могло казаться, что он бестелесный даже…

Японка только своей пустой башкой мотает. Дергается сильнее, хрипит громче, выгибается, сжимается и корчится.

Не трогает. Вообще не трогает.

- Ми-и-и-зуки, ты разочаровываешь меня. Будь умницей, ну же. Ты чувствовала его взгляд, может даже его ад скользил по тебе, как сейчас скользит мой, как зудящий комар над ухом, как осколок под сап…

- Хватит! – вскрикивает вдруг северная, заставляя меня повернуть к ней голову. – Прекрати, отпусти ее. Я вспомнила, - ее тоже трясет. Возможно, даже сильнее Мизуки, хоть я и не прикасался к ней. Колотит, потому что Тира моложе, потому что слабее.

- Говори, - киваю, отпуская японку. Мизуки тут же сгибается пополам, хватает с булькающими звуками ртом воздух, почти рвет ногтями обивку дивана, лицо в красных пятнах, и ее волосы почти скрывают от меня его выражение.

- Ты разочаровываешь меня все больше и больше, Мизуки, - ударяет Данеш своей тростью об пол прежде, чем Тира успевает хоть что-то сказать. – Ты будешь наказана.

Японка лишь кивает, все еще скрюченная, все еще дрожащая.

- Тира? – тихо и мягко, будто баюкая, роняет Элисте. – Мы ждем.

- Внизу, у северного крыла, возле подвалов. Как ты и сказал, падший. Всегда один и тот же, - передергивает северная плечами.

- Иной? Мужчина? Женщина?

- Не знаю, - качает ведьма головой, - я никогда не видела его достаточно близко от себя, чтобы успеть понять. Он… как ты и говорил, просто тень на стене, просто отзвук. Я не чувствовала от него угрозы, вообще ничего не чувствовала, как пустое место, пятно краски под ногами. Но он всегда там, возле входа в подвал. Он…

- Подожди, - Лис вдруг вскакивает на ноги, поднимается резко, перебивая северную, медлит какие-то доли секунды, а потом поворачивается ко мне, выглядит виноватой и растерянной одновременно. – Аарон, мы знатно облажалась только что. Настолько знатно, что…

Я не понимаю.

- Лис?

Громова выглядит по-настоящему встревоженной, что ей не особенно свойственно, а поэтому настораживаюсь уже я.

- Уйдите, - дергает собирательница головой, - спуститесь вниз и подождите там. Я приду за вами. Это важно, - бросает ведьмам.

Данеш щурится, но ничего не говорит, поднимается и величественно плывет к двери, растерянная Тира поднимается на ноги последней, плотно прикрывает за собой дверь.

- Если… оно заражает всех, кого коснулось, Аарон, если оставляет часть себя внутри, то…

Эли не договаривает, да и не надо, в общем-то.

- Мы действительно знатно облажались, - провожу рукой по волосам.

- Надо вытащить его, – передергивает плечами Громова. – Из меня, если что-то еще осталось, и из Дашки.

- О-о-о, - вздергивает брови мелкая. – Полагаете… оно… это… слушает? Через нас?

- Через тебя вряд ли, - качаю головой. – Ты закрыта. А вот через Лис…

Я не уверен, что в тот раз достал все, что было в Эли, потому что задача тогда стояла другая, потому что счет шел на минуты, если не на секунды.

- Его все равно нужно вытащить из мелкой, Аарон, - скрещивает руки на груди Элисте. Смотрит твердо, а я кривлюсь. Мне известен только один способ божественного, мать его, «очищения», точнее, я владею только одним способом, и… Это… будет сложнее, чем кажется на первый взгляд.

- Аарон? – тянет вопросительно с дивана Лебедева. Я давлю тяжелый вздох, разворачиваюсь, вздергиваю Дашку за плечи на ноги.

- Я реально не хочу этого делать, Дашка. Но придется потерпеть. И тебе, и мне. Прости.

- Что ты…

Я зажимаю ей пальцами нос, и когда она открывает рот, целую. Просто накрываю ее губы своими, удерживаю свободной рукой за плечи, не давая отстранится. Дашка натягивается мгновенно, каменеет и деревенеет, пробует меня оттолкнуть, мычит и крутит головой. Наверняка решила, что мне окончательно сорвало кукушку. В ее действиях и движениях нет паники. Пока, по крайней мере, зато есть злость и удивление.

- Даш, так надо, - слышу я голос Лис откуда-то сбоку и кошусь в ту сторону, - Аарон только так сможет вытащить из тебя остатки Ховринки, – Эли мягко поглаживает худое плечо Лебедевой. Картинка смазанная, потому что разглядеть в такой позе что-то четко нереально. И это все добавляет ситуации какого-то почти классического сюра Дали. – Я не буду просить тебя расслабиться, но потерпеть придется.

Мелкая сначала скашивает глаза на меня, а потом закатывает, выражая этим все, что думает о происходящем, если бы могла, наверняка бы фыркнула в своей любимой манере. Она уже не сопротивляется, но все еще напряжена и натянута. Ей, пожалуй, даже неприятнее, чем мне. Господи, целовать Дашку…

Я сражаюсь с собой несколько мгновений, а потом все же заставляю закрыть глаза и отпускаю свой ад. Смешно, раньше отпускал свет, теперь ад, а по сути, вообще ни хрена не изменилось. Дашкина сила, теперь уже почти полностью Дашкина, шипит и колет колючим ветром, сжимается и пульсирует под кожей, в крови и нервах мелкой. Пружинит от прикосновений моего ада. Она ровная, и ее чертовски много. Дашка теперь, вот так, ощущается действительно темной верховной: сильной и жесткой. Она не светится, она – серый силуэт на фоне чернильного ничто. И я смотрю на нее пристально, ищу остатки Ховринки. Они должны отличаться, должны выделяться. Амбрелла слишком сильна, в ней слишком много дерьма даже для темной верховной, тем более для Лебедевой. Сизый туман кажется ровным на первый взгляд. Вот только я не верю в эту идеальную картинку, не верю, что Лебедевой ничего не перепало, и всматриваюсь в разводы и переплетения, как змея пробую воздух вокруг на вкус. Сейчас важно найти остатки Амбреллы и не утащить из Лебедевой лишнего.

В этом и загвоздка, на самом деле.

Мой ад голоден, и по большому счету ему плевать, что жрать: темная, светлая, нейтральная, еще какая-нибудь. Подойдет любая, главное, чтобы смогла насытить и унять чудовище, алчущее чужих грехов. Сдерживать силу очень трудно, на это уходит почти вся концентрация: на то, чтобы не выплеснуть больше, чем нужно, на то, чтобы не дать себе сорваться с поводка, не потерять контроль. И ад вьется у ног тонкими плетьми, тянется к Лебедевой черными лентами, подбирается крадучись, скользит пока невесомо.

И Дашка все еще ровная, я все еще не вижу в ней следы Амбреллы.

Могла ли дрянь эгрегора просто раствориться? Или, может, я ищу не там, может, надо смотреть глубже? Не в силе верховной, а в самой Лебедевой?

Я снова пробую воздух вокруг, снова всматриваюсь в серое марево, окружающее Лебедеву, пахнущее терпким и сладким: давленой рябиной и чем-то еще - и пытаюсь увидеть то, что под этим всем, то, что и есть Дашка. И наконец-то вижу. Бурые вкрапления, как струпья. Они мелкие и их много. И ад ревет, рычит, рвется и дергается к будущей верховной, предвкушает и наслаждается.

В моем горле клокочет сила, зародившаяся огненным комом в груди, собирается, давит, ревет яростным адским пламенем. Жар опаляет губы, горло и язык в реальности, и я выпускаю его на свободу, проталкиваю Лебедевой в рот. А тут, в сером ничто, сизо-черное пламя просто укутывает фигуру будущей верховной.

Дашка дергается в моих руках сдавлено стонет, ей теперь не просто неприятно, ей теперь больно. Тонкое тело вздрагивает и сжимается, но остается на месте, пока я выдыхаю ей в рот.

Маленькая ведьма дергается сильнее, когда через несколько мгновений, через полмига короткой передышки, убедившись, что ничего не пропустил, ничего не осталось незамеченным, я начинаю тащить все назад, в себя. Лебедева снова стонет, на этот раз громче, по-прежнему удерживая свое тело на месте, по-прежнему прижимаясь ко мне ртом, даже закрыть его не пробует. А я стараюсь не проглотить ненароком лишнее. То, что Дашкино, то, что сама Дашка, натягиваю поводки силы.

Сложно сдерживаться. Я голоден, я раздразнен Мизуки, разозлен ведьмами, меня бесит Амбрелла и эгрегор, всплывший, как дерьмо в привокзальном сортире, меня вымораживают светлый и Доронин... Но Дашка важнее всего этого, в тысячу, в миллион раз важнее.

И я тяну осторожно пламя в себя, удерживаю всхлипывающую, но не вырывающуюся мелкую, ощущаю губами жар, возвращающийся от ведьмы. В моем рту угли, в Лебедевой мое пламя.

Мелкая заражена сильнее, чем можно было бы предположить, чем казалось на первый взгляд, поэтому мне снова приходится выдохнуть ей в рот.

Сколько же этого дерьма тогда в Лис?

Огонь все течет и течет, находит и находит новые струпья, новые очаги, возвращается и снова скользит в Лебедеву. Лис шепчет мелкой что-то успокаивающее, все еще гладит плечи. Дашка плачет от боли и, возможно, страха, я ощущаю дрожь в ее теле. Хочется закончить быстрее, перестать ее мучить, но и оставить хоть крупицу дряни в ней я не могу. Поэтому продолжаю с выдохами отдавать ей пламя, со вдохами забирать.

Это длится еще какое-то время, пока огонь не возвращается ко мне таким же, каким ушел, без привкуса затхлости, пепла и гнили.

Я осторожно отстраняю от себя Лебедеву, поддерживаю, помогая усесться назад на диван, опускаюсь на корточки и заглядываю в глаза. Лис вытирает мелкой слезы. Лебедева на меня не смотрит, на действия Лис никак не реагирует, дышит немного сбивчиво и прячет пальцы в рукавах бесформенной толстовки.

- Дашка, прости, - вздыхаю, беря все же мелкую за руку. – Если бы можно было по-другому, я бы сделал по-другому, честно.

Ее взгляд остается стеклянным и ничего не выражающим, она смотрит сквозь меня, кажется, что не слышит или не хочет слышать, даже не моргает, только немного ровнее становится дыхание.

- Дашка, - я вздыхаю. Не знаю, что нужно сказать и что сделать, чтобы убрать это выражение с ее лица: полное безразличие, почти пугающее. Если бы Дашка оставалась человеком, скорее всего этого поцелуя она бы не пережила, но Дашка не человек, и я не мог ей навредить так сильно, чтобы это обернулось лоботомией.

- Целоваться с тобой, Зарецкий, - медленно начинает она, все еще смотря сквозь, — это все равно что целовать брата, - взгляд наконец-то на мне, - мерзко. Знаешь, я как будто схватилась рукой за мокрую дверную ручку кабинки толчка в каком-нибудь Маке, - дерганое движение тонких плеч.

И я выдыхаю с облегчением, позволяю себе немного расслабиться.

- Ты же хотела, чтобы все по шаблону, - усмехаюсь неуверенно, потому что не до конца понимаю, какой реакции ждать.

- Типа бойся своих желаний, да? – вздергивает она бровь, пробуя улыбнуться, и тут же морщится, потому что наверняка все еще ощущает жжение на губах.

- Я не это имел в виду. Прости.

- Да… в общем-то, мне не за что тебя прощать, - смотрит будущая верховная немного удивленно. – Неприятно и в целом мерзко, но не настолько, чтобы это сильно ранило мою ванильную душу, - все-таки усмехается Лебедева через боль.

- Надо было предупредить? – задумчиво спрашивает Элисте.

- Нет, - после недолгого раздумья качает мелкая головой, - я бы тогда тряслась, как мартовский заяц в эпилептическом припадке. А вот напоить меня можно было. Ты очень неловко и неумело заботишься, Аарон, - она вдруг склоняется ко мне, утыкается лбом в мой, - как-то у тебя все слишком… прямолинейно…

- Я учусь, - согласно киваю. – Могу попробовать учиться быстрее.

- Не думаю, что это необходимо на самом деле. Просто мои наблюдения. И я ценю все то, что ты для меня делаешь и делал. А немного боли… это просто немного боли. Не сахарная, не растаю. Вот только… - Лебедева отстраняется, поворачивает голову к Лис, - как ты это терпишь каждый раз, ведь…

- О нет, - смеется коротко Громова, - Зарецкий не всегда целует так. Точнее, чаще он целует не так.

- Без подробностей, - вскидывает мелочь руку, притворно хмурясь. – Это точно будет лишним. Мне все-таки еще предстоит пережить и принять поцелуй с «братом», не стоит добавлять туда лишних подробностей ваших с ним отношений.

- Да я и не собиралась, - Лис плавно поднимается на ноги, подходит к шкафу, а через миг возвращается со стаканом воды для Дашки, бросает короткий задумчивый взгляд в мою сторону, а после снова поворачивается к мелочи. – Ты можешь спуститься вниз, к Вэлу и ведьмам.

Мелкая щурится, о чем-то думает несколько мгновений, переводя взгляд с меня на Лис и обратно, осторожно высвобождая свою руку.

- Окей, - в итоге чуть дергает девчонка уголками губ, с благодарностью принимая стакан и поднимаясь на ноги.

Я провожаю узкую спину взглядом, пока за ней не закрывается дверь.

- Спасибо, - говорю Лис. Громова просто плечами пожимает. Она знает, что с ней мне будет сдерживаться сложнее, она понимает, что ей самой будет непросто сдержаться, и поэтому отправила мелкую вниз.

Я сажусь в кресло, притягиваю к себе на колени Громову и заглядываю в лазоревые глаза.

- Готова?

- Насколько это возможно, - Лис сама открывает рот, сама подается вперед, сама прижимается к моим губам.

Черт!

Я ищу те же пятна, что были в Дашке, но… к моему и ее удивлению в Лис ничего нет. Она чиста, скорее всего, потому что я вытащил все, что можно, еще в тот раз, когда она лежала на диване с умирающим псом внутри.

Дважды черт!

Потому что мне надо выжать из северной все, что она знает, отправить Дашку на время к Данеш, собрать мозги в кучу и понять, как грохнуть эгрегора, но вместо всего этого я способен только на то, чтобы вдавить в себя в Громову и превратить простое прикосновение губ в поцелуй. Сминать терпкие губы Эли и гладить ее спину сквозь тонкий свитер, пересчитывая хрупкие позвонки. В этом всем действительно какая-то магия, какая-то мистика, как тайное знание: в ее ответных движениях и прикосновениях, в напряжении, что постоянно висит между нами, в прерывистых вдохах и выдохах, во всем, что она делает, как говорит и как смотрит.

- Спасибо, что заботишься о Дашке, - шепчу, прижимая Эли к себе, когда воздуха перестает хватать совсем, когда понимаю, что еще чуть-чуть и разложу Лис на столе в кабинете, и хрен кто меня остановит: потоп, пожар, конец света, кара небесная.

- Я не умею заботиться, Аарон, - шепчут в самое ухо истерзанные мной губы. И я хочу хмыкнуть на это заявление, но сдерживаю себя в последний момент, потому что уверен, что Элисте серьезно. Это отрезвляет сильнее, чем просто дурацкое «надо».

- Кто сказал тебе?

- Жизнь, наверное, - пожимает она плечами, отстраняясь. – Я одна… Была одна, - тут же поправляется под моим нахмуренным взглядом и поднимается на ноги. – Просто не о ком было заботиться, просто никто меня этому не учил. Я только разочаровывать умею.

Снова эта ее фраза. Непонятная, колючая.

- Лис?

- Я отталкиваю от себя… всех, Аарон. Так же, как это делаешь ты, закрывшись в «Безнадеге», так же, как делает Дашка. Я бешу Доронина, с некоторых пор бешу Мару, даже Сэма бешу. Не знаю… - она снова быстро и отрывисто пожимает плечами. – Может, дело во внешности, может, еще в чем-то, но… иные и люди, которые меня окружают, постоянно думают обо мне лучше, чем я есть на самом деле. Постоянно забывают, кто во мне живет, не помнят о том, что я собиратель. Прежде всего собиратель, а потом уже все остальное. Не совершай той же ошибки, - бросает она через плечо и поворачивает ручку двери. – Нам нужно вниз. Тебе еще эту дрянь из Мизуки и Данеш доставать, если ты хочешь оставить Дашку с ними.

- Ты не права, - качаю я головой, поднимаясь следом. Но об этом мы поговорим потом. Не знаю, кто вбил Лис в голову все вот это вот, но доставать, видимо, придется мне.

Пока мы спускаемся, я успеваю набрать Волкова и немного скорректировать план, с учетом новых вводных. Гад уверяет, что его парни справятся, и причин не верить у меня нет. Ребята Волкова действительно знают свое дело и действительно умеют пользоваться мозгами по прямому назначению.

Ответный телефонный звонок раздается практически сразу после того, как я заканчиваю с ведьмами – в Данеш и Тире лишь крохи, а вот с Мизуки Ховринка повеселилась знатно, поэтому после меня ведьма едва ли может держать голову ровно. Голос Волкова звучит удовлетворенно и немного раздраженно. Он бросает короткое: «Закончили», требует деталей и спрашивает, когда мы будем. Поэтому приходится хоть и быстро, но все же подробно объяснить, чего я именно жду, что собираюсь делать и до чего мы тут досоображались на троих. Волков матерится в трубку так высокохудожественно, что чуть не прошибает меня на слезу.

Есть все-таки в русском мате поэзия и экспрессия.

После радует тем, что марионетки среди тех, кого они вытащили из Амбреллы, не было, заставляя материться уже меня. А напоследок снова задает вопрос, с которого, по сути, и начал наш разговор. И его «когда вы будете» мне не нравится совершенно.

- Едем? – спрашивает Эли, наблюдая, как я убираю телефон в карман.

- Еду, - киваю, - ты остаешься с Дашкой и Данеш.

- Аарон…

- Это не обсуждается. Ты остаешься.

- Ждать тебя, как жена декабриста? – упрямо вздергивает Элисте острый подбородок. В этом жесте вся Громова: острая, соблазнительная, упрямая.

- Эли…

- Зачем ты едешь туда? – наступает она, упираясь тонким пальцем мне в грудь. – Чтобы что? Ты не знаешь, как его убить, не знаешь даже просто, как вытащить из Ховринки, вообще ничего не знаешь.

- Переживаешь? – я конченый дебил, знаю, но пламенная тирада Громовой вызывает удовлетворение. В смысл слов я не особенно вслушиваюсь.

- Ты дурак? – Эли раздражена, ворчит, хмурится, а мне просто кайфово.

На самом деле я еду в Амбреллу не за эгрегором, я еду туда за телом дочери Игоря, если еще хоть что-то от нее осталось, и за марионеткой. Потом буду разбираться со всем остальным.

- Там парни Волкова, Лис. Его лучшие парни, мы найдем марионетку или то, что натолкнет на след. От посторонних Амбрелла очищена и закрыта, здание запечатал ключник.

- От посторонних, - заламывает Громова бровь, и столько ехидства в ставшем вдруг ласковым голосе, что я задницей чувствую какую-то подставу, понимаю, что только что где-то знатно прокололся. Понять где, не успеваю.

- А от душ? Полагаешь, Амбрелла не попробует помешать тебе? Если она… черт… оно, это, в общем, знает, что мы знаем, что оно такое?

Лис уперлась рогом, Лис попрется туда, даже если я надену на нее кандалы и запру в подвале, даже если прикажу ведьмам…

Я вскидываю руку, пытаясь коснуться лба Эли, чтобы усыпить, но она отстраняется быстрее, чем я успеваю даже сконцентрироваться.

- Даже не надейся, Зарецкий. Выдвигаемся через полчаса, я позову кое-кого из собирателей.

- Громова! – рычу.

- Разговор закончен, - отворачивается она ко мне спиной, ныряя рукой в карман за мобильником. – Попробуешь что-нибудь выкинуть, Зарецкий, и…

- Ну?

- И я сделаю так, - пожимает плечами спокойно и мерцает, а в следующий миг голос доносится от двери «Безнадеги». – Только мерцать буду дальше, - щурится победно.

- Тебя только что сделали, Аарон, - комментирует ровно Дашка, облизывая ложку с мороженым, добавляя несколько градусов в термометр моего раздражения.

- Вы бесите меня! – обращаюсь уже к обеим и с шумом втягиваю в себя воздух, чтобы прочистить мозги. Две «лучшие-внезапно-подружки» усмехаются на выпад.

- Если хоть что-то пойдет не так, хоть малейший намек на внеплановое дерьмо, ты сваливаешь оттуда без разговоров, - предупреждаю я Лис, понимая с каким-то странным смирением, что проиграл. Вообще по всем статьям. – И забираешь свой выводок собирателей.

- Без проблем, - соглашается Эли быстро, отрывая на миг взгляд от телефона, в котором что-то набирала до этого. И я давлю очередной раздраженный вздох.

Дашка с ведьмами после недолгого спора остаются в «Безнадеге». Бар сейчас даже безопаснее моего дома, я контролирую и чувствую его гораздо лучше. А мы с Лис через полтора часа, после того, как все детали обговорены и уточнены по десятому кругу, план недостроя и его подвалов изучен вдоль и поперек, мерцаем сразу к Ховринке.

И я тут же задвигаю собирательницу себе за спину. Это безотчетное.

Амбрелла, сука, бдит.

Я не чувствую давления, или напряжения, или чужого взгляда, здание кажется просто зданием, но… зная, что оно такое, поступать по-другому глупо. Здесь сейчас странно тихо, пасмурное небо кутает заброшку в тени и болезненные пятна бликов и отсветов, где-то там, за нашими с Эли спинами, за серыми, тяжелыми тучами корчась в муках умирает закат. Ховринка огромная, неуклюжая и бестолковая. Неумелый и неловкий выкидыш целого выводка архитекторов, ребенок-уродец, нежизнеспособный еще на стадии планирования, но при этом все же сумевший, словно в насмешку, выжить. Она скалится выбитыми окнами, стенами, испещренными надписями, запахами протухшей еды, подвала и сотней немытых тел, разбросанным вокруг мусором. Будто выплюнула все свое содержимое нам в лицо, демонстрируя, гордясь каждой своей уродливой составляющей.

- Смотри, - произносит Элисте, заставляя отвести взгляд от главного входа, указывая рукой куда-то вбок, - я раньше не замечала, а теперь вдруг в глаза бросилось.

Лис показывает на ближайшее к нам дерево. Низкое, серое, с перекрученными ветками, с выступающими над землей, как кости скелета, корнями, с какими-то ржавыми пятнами по всему тонкому, ребристому стволу. Я перевожу взгляд на деревья вокруг, на кусты: все ржавое, все прогнившее, и несколько падальщиков на ветвях того, что могло быть березой, у самого входа.

- Падальщиков здесь тоже много, - цедит Лис. – Всегда было много, но я никогда не обращала и на это внимания.

- Это кладбище, Лис, - тяну я собирательницу за руку, - на кладбищах падальщики – естественная часть пейзажа.

- Не могу сказать, что меня это оправдывает или особенно утешает, падший. Но за попытку спасибо.

Я только киваю, пробираясь через битые бутылки, шприцы и обертки к главному входу. Парни Гада и трое собирателей должны ждать там.

Сквозь щели между досками, которыми заколотили окна и двери, тянет сыростью, плесенью, холодом и дикой вонью, я вижу грибок на бетонных стенах, ступеньках, козырьке и колоннах. Он как растущая раковая опухоль. Здание доживает последние дни, кажется, что готово вот-вот рассыпаться само по себе. Фундамент местами ушел в мягкую землю, трещины ползут по всему корпусу: большие, маленькие, кое-где целые сколы, как вырванная из тела каменного исполина плоть.

Вот оно.

- Оно торопится, - говорю тихо, хотя и сомневаюсь, что это поможет. – Потому что умирает, Лис. Действует так неаккуратно, потому что скоро сдохнет. Посмотри, - чуть веду подбородком, - Амбрелла разваливается на куски.

- Да, - рука в моих пальцах на миг напрягается. Лис прислушивается.

- Что?

- Ничего, - тут же отвечает. – В этом-то и дело. Мне казалось, оно должно нас ждать.

- Мы не знаем наверняка, умеет… - тут же поправляюсь, - могло ли оно нас слышать.

Громова ничего не отвечает, и я толкаю двери главного входа. Доски и цепи, которыми они были раньше закрыты, тонким слоем пепла лежат под ногами. Работа Пыли. Я знаю парня, он знает меня. Вообще, я знаю почти всех ребят Волкова – знакомства, оставшиеся от моей постыдной связи с Советом.

В холле в разной степени напряженности все. Даже те, кого я не ожидал и не особенно горю желанием видеть.

- Саныч? – за широкой спиной мужика толпа мордоворотов в камуфляже. Ладно, не толпа, шкафов десять, но… не они меня напрягают. Среди них, без маски и с раздражающим выражением на морде – светлый бобик с преданным взглядом.

- Делиться надо, Зарецкий, - притворно вздыхает глава Совета. – Делиться.

- Я полагал, ты занят согласованием вопроса о сносе Ховринки с муниципалитетом, - кривлюсь, еще раз оглядывая собравшихся. Пыль, Стомат, Леший и Док – парни Гада – возле широкой главной лестницы, сам Волков почти равнодушно подпирает стену у того, что должно было в итоге стать одним из лифтов, а сейчас просто пустая шахта, трое собирателей на подоконнике левее, под слишком оптимистичной кривой надписью «выход есть», кажутся на все положившими огромный болт, заскучавшими туристами. И толпа… этих… как кремовые, мать их, розы из прогорклого масла на стухшем торте.

- Основное я сделал, дальше справятся без меня, - немного ведет Саныч головой. Он, как всегда, похож на приодевшегося бомжа: взъерошенный, всклоченный с такой рожей, словно он видел все. Это выражение на его морде меня всегда бесило, бесит по-прежнему. Его только Гад может выносить.

Я вздергиваю бровь, всматриваясь в черные глаза иного. Саныч, на самом деле, выродок еще похуже меня, но Совет, в отличие от меня же, тащит на себе добровольно, чуть ли не из альтруизма и веры в светлое, чистое, вечное...

Ладно, на самом деле, не из альтруизма, из-за того, что, когда я на все забил и свалил, у мужика не осталось выбора, Совет ему впихнули в руки, как впихивают свидетели Иеговы свои буклеты у метро.

- Я в серьез размышлял над тем, не написать ли заявление по собственному, - пожимает он плечами и лезет в карман за сигаретами.

- Грехи искупаешь? – короткий смешок вырывается из меня против воли, такие же смешки вырываются у Гада и его парней. О да, они понимают, о чем я. Кто бы там что ни думал о Совете, Контроле и о том, что там происходит, иные живут в мире людей, а не наоборот, и вынуждены подчиняться правилам и следовать законам. Кто ж виноват, что бюрократия, сука, как бессмертный Лазарь? Саныча это тоже бесит, знаю, но он способен сдерживать свою ненависть, в отличие от меня, способен вести переговоры, договариваться и находить подходы. Мужик – долбанный дипломат, и он – то, что нужно Совету.

- Ищу развлечений. Осенняя хандра, знаешь ли… - щелкает иной зажигалкой.

Пока я треплюсь с главой Совета, Лис ускользает к собирателям, о чем-то тихо с ними переговаривается, бросая в нашу сторону короткие взгляды. До меня доносятся только отзвуки и обрывки фраз.

- Толпу с собой привел, чтобы вечеринка задалась наверняка? – мне действительно не нравится количество иных на один квадратный метр пространства. Больше людей – сильнее человеческий фактор. В данном случае нечеловеческий, конечно, но сути это не меняет. Силовики… они как дети, их в какую сторону развернешь, в ту и побегут. Мозг при этом присутствовать не обязан. И Саныч не может этого не понимать.

- Намекаешь на сопутствующий ущерб? – скалится иной, выдыхая со смаком густой, вонючий дым. Он тоже злится.

- На намеки у нас нет времени, Саш, - качаю головой, прислоняясь спиной к створке двери. – И не говори, что оскорбил тебя в лучших чувствах, - кривлюсь. Мужик здесь явно не из-за пресловутой «осенней хандры», не потому что совесть замучила, ну… или не только поэтому. Есть еще какая-то причина, разбираться с которой – впустую тратить время.

- Зарецкий, - хрустит он позвонками, - не зарывайся.

- Не беси, - бросаю ответное.

- Так, а ну баста, карапузики, - встревает между нами Волков, громко хлопая в ладоши. Звук разносится громким, натянутым эхо под пустыми сводами здания. Заставляет действительно переключиться и взять себя в руки.

Старый дебил, нашел время…

- Парни погуляют по периметру, - продолжает Ярослав, замечая, что мое внимание переключилось на него. – Я рад тебя видеть.

- Я тоже, хотя и не ожидал.

- В отличие от Саныча, я кабинетную работу не жалую, - пожимает Гад широкими плечами, а я с любопытством наблюдаю, как вытягивается в тонкую линию черный зрачок. – А в последнее время у меня ее через край, тошнит, как от паленой водки, - кривит Волков морду.

- И как оно продвигается?

- Продвигается, - короткий, острый взгляд в сторону Саныча, - и на том спасибо, - шипит низко. – Давай распределяться.

Я киваю, поворачиваю голову к Элисте, замечая по ходу, как наблюдает за ней же Ковалевский, и отталкиваюсь от стены. Не верится, что я об этом думаю, но…

Пока иду, рассматриваю остальных собирателей: две девчонки, очень похожие одна на другую, и пацан. Девчонки не близняшки и даже не двойняшки, при ближайшем рассмотрении становится понятно, что они просто сестры. Парень чуть старше обеих, и расслабленность всех троих всего лишь показная. Но понимаю я это только потому, что Элисте проворачивает тот же трюк на моих глазах практически постоянно.

За мной к собирателям подтягиваются парни Волкова и…

Дыши, Зарецкий, дыши…

…светлая собачонка.

- Элисте, ребята, нам надо распределиться, - грохочет за моей спиной Волков.

- Нам все равно, - отвечает за всех одна из сестер. – Лучше было бы с нашими силовиками, но так как их тут нет… - она не договаривает, просто пожимает плечами.

А я скриплю зубами, потому что девчонка права. Им было бы легче, проще и удобнее работать с кем-то знакомым, с тем, кто привычнее.

- Лис? – я смотрю на Эли и читаю в индиговых глазах напряжение.

- Ты знаешь, да, каким будет ответ? – Громова переплетает свои пальцы с моими, приближает губы к самому уху, чтобы мог услышать только я.

Знаю. Понимаю, что это правильно, но напряжение сбросить не могу. Я не доверяю пацану, он слишком пацан, чтобы претендовать на мое доверие.

- Эти трое справятся здесь? – спрашиваю Лис, втягивая в себя запах у виска. Громова пойдет со мной и останется со мной так долго, насколько позволит ситуация. В конце концов, пока мы пришли не за эгрегором, а за останками Алины и следами марионетки, если уж его самого тут нет. Может, пробует добраться до очередной помеченной, хрен его знает. Саныч в курсе происходящего, значит, в курсе и Доронин, полагаю, собиратели без присмотра не остались.

- Да, вполне. Егора лучше поставить наверху, - продолжает шептать Лис, - а девчонок взять с нами. Они сами разберутся, кто где останется, если потребуется.

- Ладно. Ты идешь с нами так далеко, как только возможно. Идешь со мной.

- Теперь ты переживаешь? – вкрадчиво спрашивает и заглядывает в глаза.

- Не беси, Лис, - рычу в ответ. Желание вырубить ее и отправить в «Безнадегу» все еще толкается где-то под подкоркой.

- Я буду хорошей девочкой, - обещает собирательница и, смазано скользнув губами по моим, отстраняется.

Я киваю, поворачиваясь к остальным.

- Ковалевский, Стомат, Док и Пыль с нами. Леший остаешься с Егором, - киваю я на парня.

- Опять я все пропускаю, - картинно вздыхает здоровяк, протягивая огромную ручищу парню. – Леший. Добрый парень и душа компании, - улыбка шута и взгляд простачка ему всегда удавались на сотню.

- Егор – унылое говно, - усмехается парень, пожимая лапищу Лешего. Парень и правда выглядит как унылое говно, но готов спорить, что правды в этом примерно столько же, сколько и в напускном пофигизме собирателей.

Девчонки спрыгивают с подоконника. Та, что пониже ростом, оказывается в итоге между Стоматом и Пылью, ее сестра идет за Доком. Бравые молодчики Саныча рассасываются по периметру, стоит нам добраться до северного крыла. Я стараюсь не думать о том, сколько их осталось снаружи, на крыше, этажах и в коридорах.

Саныч – перестраховщик.

Пока мы идем, я задаю мужику вопрос, на который у меня найти ответ пока не получается.

- Есть идеи, как грохнуть эгрегора?

- Пока понятия не имею, - хмуро отвечает иной. – Все, что я успел просмотреть на эту тему… чушь собачья. Теория и рассуждения. Прецедентов не было.

- Или ты до них не дорыл, - морщит нос Лис. Она все еще держит меня за руку, где-то сзади плетется Михаил, однозначно выползший из той же песочницы, что и Кукла.

- Или я до них не дорыл, - соглашается Саныч, - что вероятнее, - вышвыривает в какой-то коридор очередной окурок. Он не курил раньше так много.

А через несколько минут становится не до разговоров, потому что мы наконец-то оказываемся возле лестницы в подвал северного крыла. В памяти вдруг всплывает информация о том, что Немостор на пике своей популярности занимал южное.

Лис в голову приходит та же мысль, что и мне, потому что она вдруг останавливается, задумчиво разглядывая шахту лифта, и тянет, конкретно ни к кому не обращаясь:

- Если тут ничего нет, мы же не остановимся на этом крыле?

- Нет, - кивает Саныч и ставит ногу на первую ступеньку. За ним тянутся Док и собирательницы, потом Пыль.

- На фотках Игоря чаще все-таки попадается северное, - не знаю, кого именно хочу этим убедить: себя, Эли, всех, кто слушает и слышит.

- Интересно, как он вообще вышел на Ховринку. Нет ничего, что могло бы связывать Алину с заброшкой, да и быть не могло. Она – просто маленькая девочка.

Я включаю фонарь и утягиваю Эли за собой в темноту, думая над ее словами.

- Может, связывало не ее, а похитителя, - отвечаю, крепче сжимая тонкие пальцы. – В записях Игоря бардак, я мог что-то упустить или не заметить, а он мог не оставить подсказки.

- Да, возможно и так, - бормочет Лис едва слышно, но уверенности в голосе нет. – Только, если брать во внимание все, что мы знаем, этот некто все равно должен был как-то выбрать Алину, как-то пометить ее.

- Скорее всего, дочь Игоря была связана с кем-то из жертв Амбреллы. В конце концов, она ходила на занятия к психологу.

- Да, - голос Лис все еще отстраненный, и это плохо. Не время и не место. Поэтому приходится остановиться и остановить Лис. Я кладу руки на тонкие плечи, заставляю собирательницу смотреть мне в глаза.

- Эли, мы поговорим об этом потом, когда выйдем отсюда, после того, как окажемся в баре или у меня. Сосредоточься, хорошо?

- Да, - она собирается мгновенно, подбирается, взгляд становится снова ясным и чистым. Легкое, знакомое передергивание лопатками, и под кожей Эли, очень близко к поверхности ворочается Ад. – Извини.

- Все хорошо, - киваю и снова поворачиваюсь, чтобы идти вперед. Сзади недовольное пыхтение Ковалевского и шаги.

Раздражает.

Чем глубже мы спускаемся, тем меньше света вокруг, тем сильнее запах сырости, затхлости и плесени, тем громче шорохи. Где-то капает вода, шуршат в стенах и копошатся, сидя на трубах, крысы. В темноте и относительной тишине – только звуки шагов впереди и позади идущих иных, только дрожание холодных лучей фонарей. Они выхватывают из темноты надписи, уже привычный мусор и оккультную мишуру. Тут трупы животных, ветки, какие-то ржавые обломки и огрызки, и тут же банки пива, бутылки дешевой водки, рыбные консервы, окурки и шприцы. Намешано все, как на свалке.

У подножия лестницы, перед развилкой на три коридора, ждут Саныч и остальные, свет фонарей выхватывает все новые и новые детали: свечной воск и огарки, надписи на латыни и руны, беспорядочно и бессмысленно выведенные рыжим у каждой из трех развилок.

Я ставлю Эли перед собой и так же, как и Волков и Саныч, прислушиваюсь к окружающему пространству, ищу уже знакомое, уже ощущавшееся.

Хотя искать хочется совершенно другое: не старую смерть и отголоски безумия, а эгрегора.

- Левый, - кивает Гад.

И возражений у меня нет, у Саныча тоже. Нас всех тянет туда.

Мы вскидываем фонари и шагаем в еще большую темноту, я крепче сжимаю руку Лис в своей.

Коридор идет вниз под уклоном, сырость здесь ощущается почти как живое существо: остро, навязчиво, грубо. Она похожа на бомжа в вагоне метро: ты встаешь так далеко, как только можешь, но все равно ощущаешь его присутствие.

Места мало, тут невозможно узко, поэтому Лис идет впереди меня, под ногами хлюпает вода, к запаху плесени примешивается запах гнили, мокрого бетона и сортира. Так не воняет даже в подворотне за «Безнадегой».

В воздухе напряжение. Саныч и Волков впереди почти вибрируют, дрожит рука Лис в моей. Не от страха, от того, что здесь слишком сложно сдерживаться и сдерживать внутри все темное и тягучее. Воспоминания, желания толкаются в голове беспорядочными, хаотичными образами. Я вспоминаю Мизуки, корчащуюся и дрожащую, раздирающую собственными ногтями шею, вспоминаю северных и хруст – такой легкий, сочный – с которым ломались их шеи, вспоминаю ползающую на коленях по полу бара и сошедшую с ума старшую, я вспоминаю сны Куклы, полные пусть детского и ненастоящего, но все равно яркого пиршества. Смерть ради смерти.

Вокруг по-прежнему тихо до звона.

Ни спереди, ни сзади ни звука, только в спину мне дышит младшая из двух сестер, и в ее горле дрожит низкий отзвук, как едва слышное рычание. На развилке сзади остались старшая и прикрывающий ее Стомат.

Ховринка наблюдает, кажется спящей, но взгляда с нас на самом деле не сводит. Мы в ее гнилом чреве, идем в сердце червоточины.

Я бы, возможно, проникся торжественностью момента – наблюдать рождение нового бога… но как-то не складывается, хочется побыстрее закончить, вытащить тело Алины отсюда, выяснить хоть что-то о марионетке и свалить.

«Не сотвори себе идола и всякаго подобия, елика на небеси горе, и елика на земли низу, и елика в водах под землею: да не поклонишися им, ни послужиши им».

А Амбрелле служили, ее кормили и даже больше - ей приносили жертвы.

Мы доходим до еще одной развилки: левый коридор, если верить плану, должен заканчиваться тупиком, правый соединяется с центральной хордой и ведет под главный корпус здания.

Здесь сильнее тянет стоками, здесь больше всякой хрени на стенах, здесь слева разлагающееся тело: гнилое мясо и личинки, резкий запах аммиака. Труп закрывает часть пентаграммы, у его левой ноги знак зверя. Тело явно взрослого человека, судя по обуви и одежде убитый – мужчина.

Рычит громче и яростнее девчонка за моей спиной и нечто тихо вторит ей в ответ.

- Началось, - тихо говорит Элисте, не поворачивая головы в сторону туннеля, из которого мы пришли. А я спиной чувствую движение воздуха, слышу невнятное бормотание, ощущаю под ногами низкие вибрации. Потревоженное чудовище ворочается во сне.

Пыль проскальзывает мимо, оттесняет от прохода Дока и светлого, оставшуюся с нами собирательницу, касается пола у входа, правой и левой стены, последними кончики пальцев дотрагиваются до кирпичей над входом. Ключник запечатывает вход. Так, чтобы без сюрпризов. Эхо и сквозняк доносят из глубины коридора собачий вой.

Амбрелла только что перестала корчить из себя долбанного вуайериста.

- Куда? – чуть поворачивает голову Саныч.

Он не может понять. Я тоже. Из обоих коридоров тянет одинаково, оба коридора воняют болью и страхом.

Эли высвобождает свою ладонь из моих пальцев, идет вперед, передергивает плечами снова и снова, и хруст ее костей похож на стрекот метронома. Пес внутри нее что-то чувствует. Громова ведет головой, чуть склонив ее набок, сначала в одну сторону, потом в другую, принюхиваясь, прислушиваясь, глаза наливаются адом. Ад стелется, вьется вокруг ног и кончиков пальцев, тонкое тело дрожит сильнее.

- Я иду в центральный, - рычит она. – Оля пойдет с вами – в левый.

- Хрена с два, - качаю головой.

- Это не предложение, Зарецкий. Оля не справится с душами в центральном, но справится с тем, что в тупике. Алина, скорее всего, там. Он утащил ее туда, потому что там почти никто не бывает, он оставил тело там. Не только ее…

- Эли… - я продолжаю упираться, идея мне не нравится. Эгрегор слишком хотел Элисте, слишком жаждал получить себе.

- Алина важна. Я не знаю, почему, но важна. Прислушайся, Аарон, слышишь? Все гудит, стонет, скрипит. Заберите тело, вытащите отсюда. Я займусь душами.

Громова все еще всматривается в темноту туннеля, все еще рычит.

Ховринка действительно гудит, и стонет, и клацает зубами. Она даст нам не больше нескольких минут, а потом нападет. Начинает даже казаться, что Саныч не зря притащил сюда своих силовиков.

- Я пойду с тобой, - скрещиваю на груди руки.

- Нет, Аарон. Ты будешь мешать, ты уже мешаешь, отвлекаешь, - Эли отворачивается от туннеля, дергано и рвано подходит к правому коридору, как будто ее руки и ноги на шарнирах, и они заржавели. С каждым вдохом ей все сложнее и сложнее сдерживаться, пальцы впиваются в серый кирпич. – Если Амбрелла ударит, то ударит не по мне. Меня она хочет.

Я стискиваю челюсти, поворачиваюсь к светлому. Пацан напряжен и собран, но… все еще пацан. Не понимает, не осознает до конца, с чем мы имеем дело, в ответном взгляде – упрямство и чуть ли не вызов.

- Следи за ней, если что-то пойдет не так, вытаскивай. Насильно, если потребуется.

- Зарецкий, - шипит Громова.

- И что бы я без тебя делал? – дергает светлый уголками губ. Мне хочется ему врезать, мне хочется бить его до тех пор, пока на роже не останется живого места, кромсать, как кусок мяса. Это не только и не столько мое желание, я понимаю, что частично оно навеяно Ховринкой, но от этого жажда крови светлого на моих руках не становится меньше.

Саныч и Волков благоразумно не вмешиваются. Ярослав только губы кривит.

- Трепись поменьше, мой тебе совет, щенок, - цежу я и подхожу к Эли, кладу руки ей на плечи.

Она звенит от напряжения, горько-сладкий ад вокруг коконом, под пальцами старый кирпич превращается в крошку.

- Обещай, что не будешь делать глупостей, - шепчу на ухо. – Обещай, что уйдешь, если что-то пойдет не так.

- Ты тоже, Аарон, - Громова прижимается ко мне на миг, поворачивает голову, коротко мазнув губами по подбородку, и тут же отстраняется. – Вытащи Алину.

Эли шагает в темноту, и мне приходится отступить в сторону, чтобы Ковалевский смог протиснуться в чернильную пустоту коридора. Я сверлю глазами его спину до тех пор, пока могу, пока рука Волкова не опускается на плечо.

- Теперь ты боишься? – спрашивает Гад, намекая на разговор в баре тысячелетней давности, и мне приходится дернуть головой несколько раз, чтобы заставить себя оторвать взгляд от туннеля.

- Ты бы привел сюда Мару? – бросаю зло, потому что, на самом деле, мог сделать так, чтобы Элисте сейчас тут не было. Действительно мог. Пусть бы она орала потом, топала ногами, била о мою голову посуду, что угодно… только бы не видеть, как темнота проглатывает ее фигуру, не слышать удаляющихся шагов, чем тише, тем больше натягивающих мои нервы. Я совершил ошибку. Возможно. Скорее всего.

Волков молчит.

- Вот тебе и ответ, - цежу, сбрасывая его руку. – Нам надо торопиться, - я протискиваюсь мимо Саныча и Пыли. Док с собирательницей остаются здесь, как часовые на посту, получая напоследок от Саныча те же указания, что и остальные: не валять дурака, Родина не оценит.

Воздух в левом коридоре затхлый и тухлый, смерть здесь, как у себя дома – везде ее следы, присутствие, вкус и запах, Ховринка здесь везде. Липкая, вязкая, тошнотворно скользкая. Она в плесени на стенах, в воде, что достает почти до лодыжек и выше, в перекрученных, оборванных, проржавевших трубах. В коридоре почти нет надписей, нет пентаграмм и символов, нет ни намека на то, что сюда когда-либо кто-либо заходил, куча хлама, через который приходится пробираться, отпихивать, разбирать. Амбрелла действительно защищала это место от посторонних, охраняла его, как цепной пес.

Почему Алина так важна? Что с ней случилось?

Ховринка давит, душит, путает мысли. Ад прорывается, толкается под кожей, я ощущаю, как напрягается спина, как трещат и скрипят собственные кости, как натянуто болезненно тело, желая выпустить, исторгнуть из себя падшего.

Во рту вкус старой крови и пепла, а за спиной снова эхом, снова отголоском рычание и клацанье зубов собирательницы.

И я стараюсь не думать о том, что ждет, затаившись, в центральном зале Элисте, сколько изувеченных, прогнивших душ ей придется сегодня забрать.

Это… пустое…

Я сам привел Громову сюда, я сам позволил Лис быть тут, голову себе за это оторву позже, когда все закончится. Сейчас мне надо сосредоточиться, вытащить труп и сделать это максимально быстро. Чем дольше мы провозимся, тем дольше Лис придется сдерживать души.

Я с шумом выдыхаю, стискиваю кулаки, успокаивая ад, заставляя красную пелену перед глазами раствориться, сворачиваю, следуя изгибам коридора, и тут же получаю под дых.

Ховринка проснулась окончательно, Ховринка пробует дать отпор.

И гудение в стенах, которое еще секунду назад было едва слышным, взрывается в голове низким воем, и пол под ногами идет рябью, будто дрожит.

Ну что ж, сука, давай померяемся яйцами.

Меня вжимает в стену, почти размазывает по ней, воздух как будто высасывает в один миг, до рези в легких. Тварь сильна и… везде… Я не понимаю, не знаю, за что мне зацепиться, у выпущенного на свободу ада просто нет цели, точки, по которой можно ударить. Я ощущаю только пружинящий, вязкий воздух вокруг.

- Зарецкий, - шипит откуда-то снизу Гад. Его так же, как и меня, растерло, только не по стене, а по полу, - это оно?

- Да. И оно нам не радо.

Я отрываю себя от стены, перестаю сдерживаться, чувствую и слышу, как в тесном помещении расправляются крылья: перья скребут по стенам, кости упираются в низкий потолок. Паразит Волкова тоже выбирается наружу, Саныч становится собой настоящим, протискивается ко мне через обломки и поднявшийся в воздух хлам.

- Ну что, господа, - цедит мужик, - мы в заднице, судя по всему. Какой план?

- С учетом того, что мы не знаем, как ее грохнуть? – шипит Волков зло.

Ответ приходит из ниоткуда, просто вытекает из всего того, что я уже видел, что нашел в документах Игоря, из того, что происходит сейчас. Но мои мысли озвучивает Саныч:

- Оно не такое сильное, каким хочет казаться. Уже бы избавилось от нас, если бы было по-другому.

- Заинтриговал, - усмехается Гад, в привычной манере растягивая слова.

На нас все еще давит, все еще пружинит вокруг пространство, идет волнами, пробует вытолкнуть. Как сильное сопротивление воздуха.

- Отсутствие тела его сила и слабость, - цедит глава Совета. - Эта дрянь размазана по всей Ховринке, рассредоточена, приходится держать слишком многих: нас, души, собирателей. Оно было бы сильнее, если бы смогло сконцентрировать, собрать само себя в одном месте. Но не может, потому что места нет.

- Физика? – усмехаюсь, делая несколько шагов вперед.

- Логика, - отрубает иной, сплевывая под ноги. Плевок земли не касается, поднимается в воздух, как и остальной мусор.

- Бля, Саныч, - шипит Волков, раздраженно.

- Я ценю ваше желание потрепаться, но давайте вы для особо тупых объясните, - слышится голос Пыли, как из-под земли. Он где-то сзади, за спинами.

- Мы идем дальше, не тратим на тварь силы, - чеканю и делаю еще несколько шагов. Амбрелла воет, толкает в грудь, снова пробует вдавить в стену, в пол. Я, как долбанный ледокол в Арктике, глотаю липкую, мерзкую дрянь, давлю, когда получается и что получается, что лезет под руку. Не оглядываюсь на остальных, и Саныч, и Ярослав с Пылью знают, что делать.

Чем глубже мы продвигаемся, тем гуще и плотнее становится пространство. Ховринка не воет, она орет, злится. Кромсает на мне одежду, впивается в кожу, в какой-то момент в голову мне летит кусок арматуры, следом кусок стены.

- Пригнитесь, - бросаю за спину. Арматуру удается перехватить, бетон превращается в крошку, вмазавшись в крыло, осколки брызжут в стороны.

Серьезно?

- Детский сад, - бормочет Саныч. Я слышу какой-то шорох, а потом щелчок зажигалки.

- Литвин?! – цежу сквозь зубы.

- Что? – возмущается он в ответ обиженной девочкой-нимфеткой.

- Оставь убогого, - советует искренне Волков и подталкивает меня рукой в спину. И я действительно затыкаюсь. Ярослав снова прав: не до закидонов Сашки сейчас. Чем дальше, тем яростнее Ховринка, тем больше хлама летит в морду, тем чаще она пытается задеть кого-то из нас. За стенами, где-то над нами, позади нас сдерживают души собиратели. Я ощущаю вкус смерти на языке и чужой ад, просачивающийся сквозь кирпичную кладку, сквозь гул и скрежет перекрытий здания слышу яростное рычание.

Еще один поворот, и еще один отброшенный в сторону кусок арматуры, вода под ногами неожиданно густеет, превращается в вязкое зловонное болото, цепляющееся за лодыжки. Воняет тухлятиной и гнилью.

Коридор еще сужается, почти стискивает, когда я наконец-то дохожу до конца подвала. Обычная комната, квадратная, с обрывками коммуникаций, хламом, если бы не…

- Что это, мать твою, за херня? – в голосе Сашки удивление, на этот раз не поддельное, настоящее. За клубящейся дымкой ада его силуэт почти неразличим. Иной делает несколько шагов вперед, пялится на стену перед собой.

На стену, возле которой…

- Сраный алтарь, - озвучивает Гад. – Это гребаный алтарь.

Да. Здесь руны и символы те же, которые я видел в квартире Игоря, здесь фотографии Алины, пентаграммы, знаки из каббалы, и до черта всего. А в углу… Труп, обтянутый кожей, иссохшая мумия в детской одежде. Пустые глазницы, нижняя челюсть висит на чудом уцелевших ошметках кожи и мышц, губы измазаны кровью, тонкие, выцветшие волосы кое-где, руки сложены на коленях, как будто тело чего-то ждет. В мисках перед ней, как перед божеством, органы: глаза, сердце, печень и легкие. Все то, что марионетка забрала у ведьм и собирателей. И стелется по полу, по стенам, в воздухе отравленная суть Ховринки – блестящая, густая жижа, переливается и пульсирует, как будто дышит - и копошатся в ней личинки мух, мухи в воздухе, вокруг Алины живой вуалью и над мисками. Свисает с труб человеческая истлевшая плоть и куски гнилого мяса, от запаха хочется лезть на стену.

- Что это значит? – бормочет Пыль.

Хотел бы я знать…

Я одергиваю Саныча и опускаюсь на корточки перед трупом.

Алина… ты ли это? Хочется ржать, но момент явно не тот. Я всматриваюсь в провалы глаз, в иссушенное, загрубевшее лицо. Кожа натянута тонким холстом на кости.

Что-то чвакает и гулко хлюпает за спиной, как будто рвется с влажным треском и чмокающим стоном.

- Зарецкий, поторопись, - слышу я шелестящее Гада и бросаю короткий взгляд через плечо. Из мокрой жижи формируется, вырастает фигура. Бесполый, блестящий в отсветах фонариков голем. Рядом с Санычем поднимается еще один, у правой ноги Пыли набухает слизью глянцевый пузырь, я ощущаю шевеление под своими ногами.

- Сделаю все, что смогу, - бросаю, поворачиваясь снова к трупу, закручивая и стягивая ад вокруг себя и тела, чтобы разогнать мух, чтобы ничего не мешало.

Я смотрю на труп, но теперь не так, разглядываю останки по-другому, ощущаю на месте души Амбреллу, а внутри нее, как в сосуде, комок из убитых. Марина, Лиза, Карина, маленькая девочка Ира. И следы ада. Он смешан и вплетен, закручен в то, что является Амбреллой, и все-таки – это ад. Что-то очень сильное, что-то очень старое.

Что же с тобой случилось?

Ховринка сыпет ударами, ее големы пробуют пробиться ко мне через кокон силы, она плюется сгустками желчи в мои крылья, и дрянь стягивает, сцепляет перья.

Поняла, наконец, сука?

Сдерживать ее долго не получится, но мне долго и не надо, надо… просто понять, можно ли двигать тело, можно ли его забрать и стоит ли?

Я оглядываю чертов алтарь еще раз. Подмечаю то, чего не заметил в первый раз: все рисунки и надписи – кровью, и в этой крови боль и крики, рядом с телом, немного сбоку, мордой вниз валяется какая-то плюшевая игрушка, одежда на мумии, хоть и старая, но относительно чистая и целая. Нет пятен, дыр, только плесень от сырости и пыль.

Я касаюсь кончиков пальцев мумии, она влажная и… теплая, почти нормальной температуры, она… почти живая.

Приходится отогнуть рукав тонкого свитера, потом ворот, перевернуть иссушенную ладонь, чтобы убедиться в собственной догадке.

На запястьях старые шрамы, на ладони и на ключицах едва различимые следы, как перевернутая буква «Т». Готов поспорить, что такие же следы на лодыжках, животе и спине. Возможно, есть следы плети, потеки, оплавленная, как от кислоты, кожа.

Так вот в ком должна была переродиться ведущая гончая проклятой своры? Ее решил выбрать Самаэль для самого бешеного пса стаи?

Только почему Сэм не рассказал? Или это не его великий, сука, замысел?

Я все-таки поднимаю тело, встаю следом сам. Нести труп придется осторожно, я боюсь лишний раз сомкнуть пальцы, чтобы не сломать тонкие кости.

Ховринка, само собой, не помогает.

- Уходим, - приходится орать, чтобы перекричать низкий, выскребающий кишки гул, приходится отгораживаться крыльями от взбесившийся Амбреллы. Она теперь везде, то, что ее составляет, везде. Глянцевая, черная муть дрожит надо мной, подо мной и вокруг, как будто я в чертовом бассейне из нефти. Тянет ко мне щупальца и жгуты, бьется о мой ад с диким воем и скрежетом, как будто скрипят плохо смазанные петли: визгливо и пронзительно.

Остальные примерно в таком же положении. Пыли приходится сложнее всего – он намного слабее нас. Дрянь касается его тела, стискивает ноги до колена, пробует пробиться выше, чтобы залезть через рот, нос и глаза в него.

Я вскидываю руку, расчищая нам проход, за шкирку выдергиваю мужика из жижи и толкаю к Санычу.

- Ярослав, понесешь тело, я прикрою, - снова ору и передаю Алину кивнувшему Гаду. Сзади грохот и вой такой силы, что на несколько секунд закладывает уши. Северный подвал крошится и рушится, вспучивается под ногами бетон.

- Бегом, - кричит Саныч. И нам действительно приходится бежать. Давит мне на спину сраная Амбрелла.

Надо забрать остальных, надо добраться до Эли.