Бар "Безнадега"

Глава 16

Аарон Зарецкий

- Ты не имеешь права! – визжит Мизуки. И кажется, что ее визг будит в остальном курятнике смелость и значительно притупляет чувство самосохранения. Гул за столиками усиливается, возмущенных восклицаний становится больше. – Ты не имеешь права вмешиваться в дела ковенов! – я визг игнорирую, а Данеш – верховная восточных – бросает в сторону японской ведьмы колючий, недовольный взгляд.

Данеш такая старая, что кажется, видела динозавров во плоти, кажется, что появилась раньше их. Она опирается на трость, сжимая в сухих, пораженных артритом узловатых пальцах рукоятку с головой волка. Трость поблескивает металлом, горят сапфировые глаза наконечника так же ярко, как горели когда-то давно глаза самой Данеш. Она в темно-синем камзоле, с пучком седых волос и лицом, испещренным морщинами. И, пожалуй, она единственная здесь, кто не вызывает во мне чувство гадливости. Казашка всегда умела держать лицо.

Возможно… нет, скорее всего, я предвзят, но делать с этим ничего не собираюсь.

Есть, правда, еще та самая северная ведьма, которая так настоятельно требовала со мной встречи у Вэла вчера. Молодая и, в отличие от Данеш, полная сил, а еще тихая.

- Шелкопряд, - поднимается на ноги западная верховная, перекидывая за спину толстую косу, - полагаю, что смерть нашей северной сестры действительно тебя не касается и…

- Вэл, - поворачиваю я голову в сторону подсобки, не давая ведьме договорить, - приведи-ка нашу гостью.

И пока бармен разбирается с Андой, я все-таки решаю несколько прояснить ситуацию.

- Дамы, вы тут только для того, чтобы слушать и кивать. Большего от вас я не требую. – после того как смысл моих слов доходит до курятника, уровень шума значительно увеличивается. - Так как все в курсе смерти Марии, думаю, не сильно удивлю вас, когда скажу, что ее возможности перешли к следующей темной, - продолжаю, игнорируя возмущение. – Полагаю, вы пробовали ее искать, полагаю, думаете о том, как перетащить девчонку к себе.

Снова гвалт и гомон.

- Замолчите, - повышает голос Данеш, ударяя тростью об пол. – Замолчите, глупые девчонки, - она смотрит мне за спину, сощурившись, и кривит губы. Ведьмы замолкают, давясь воздухом и собственным раздражением. Казашка – самая старая из них, когда-то была самой сильной. Они захлопывают рты из-за уважения, страха и понимания, что несмотря на старость, восточная все еще умеет развлекаться. И развлечения у нее своеобразные.

Данеш переводит взгляд на меня, смотрит молча несколько мгновений, сжимает и разжимает пальцы на трости, поглаживает голову волка. Хочет и боится задать вопрос.

Она – следующая, судя по всему, из кого Дашка потянет силу. Уже начала тянуть, и ведьма об этом знает.

- Скажи мне, Шелкопряд, - все-таки размыкает верховная восточного ковена сухие узкие губы, - кости показали мне недавно солнце и смерть моего Борана. Это правда?

Конь… Ведьма говорит про своего коня.

- Ты все увидела правильно, Данеш, - киваю, наблюдая за сменой эмоций на сморщенном лице. Верховная не выглядит удивленной, напуганной или злой, скорее задумчивой. И маневр я оценил. Вряд ли кто-то понял связь между солнцем и гибелью лошади.

Смерть коня…

Любимого коня хозяина после смерти хозяина обычно пускают на колбасу. Ведьма знает, что происходит, знает, о пробуждении Дашки.

- Благодарю, Шелкопряд, - кивает восточная. – В таком случае я бы хотела потом поговорить с тобой. Наедине.

- Почту за честь, - улыбаюсь восточной. И она снова ударяет тростью об пол, глаза волка сверкают еще ярче, а ведьма опять смотрит мне за спину.

Я ощущаю колебания воздуха, слышу, как поворачивается ручка, слышу недовольное бормотание Вэла и хриплые, тихие из-за сорванного голоса завывания ведьмы. Странно и неприятно тянет левую руку, покалывает кончики пальцев.

- Кто не знает, познакомьтесь дамы, - усмехаюсь я, когда мерзкая баба оказывается рядом со мной на коленях, - это Анда, временная действующая глава северного ковена.

Бабу у моих ног корчит и корежит от страха. За те несколько часов, что над ней висит бурубуру, ведьма успела пройти через собственный ад и за ее вменяемость я уже не ручаюсь.

Одежда порвана, лицо в крови и царапинах, сорваны ногти – сама постаралась. От самоуверенной суки остались только воспоминания.

- Что ты с ней сделал?! Как ты… - повышает голос кто-то из южных и воздух наполняется густым запахом каких-то фруктов.

Левую руку дергает сильнее.

Что за…

Я веду плечами, смотрю на сжавшую кулаки северную за дальним столом. Ту самую молодую северную. Она кажется безразличной. В отличие от тех, кто рядом с ней. Эти явно давятся проклятиями.

- Анда сегодняшней ночью создала сиркленавдед, само собой, создавала не одна, думаю, ради какой цели объяснять не имеет смысла. Так вот, чтобы снять сразу несколько вопросов, поясняю: верхушка северного ковена мертва, круг их мертвых значительно поредел. Эта, - пинаю я носком туфли корчащуюся и дрожащую тварь, - тоже сдохнет уже сегодня. А теперь то, собственно, ради чего я вас собрал. Новая верховная северного ковена под моей защитой, и я убью каждую, кто попробует к ней сунуться.

- Так уж и каждую? – скрещивает руки на груди южная. – А сил-то хватит, искатель?

Вот серьезно, я действительно не понимаю баб, что эта за страсть к саморазрушению? Феминистки всех стран объединяйтесь?

- Замолчи, Аглая, - качает седой головой Данеш, - не позорься. Или ты не чувствуешь, под чьей луной ходит Шелкопряд? Или не понимаешь, что…

- Ты стара и слепа, ведьма, - огрызается южная. – Стала слабой. С какой стати нам подчиняться мужчине? Что же до северного… Анда – всегда была тупой и заносчивой. Марина зря держала ее так близко к себе, - плюет она на пол.

Данеш собирается исторгнуть что-то колкое в ответ, что-то ядовитое, но я лишь качаю головой.

- Попробуй, южная, - пожимаю плечами и щелкаю пальцами. – Проверь меня.

Ведьму, валяющуюся на полу, прижимает к барной стойке. С громким хрустом ломаются ее руки и ноги, кости рвут кожу и остатки одежды, кровь темными пятнами проступает на ткани, капает на пол. Северная теперь как поломанная Барби. И бурубуру продолжает наполнять ее сознание картинками, страшнее которых баба никогда не видела. Пол «Безнадеги» радостно впитывает пролитую еще живую кровь. Кровь, наполненную раскаленной силой.

Еще один щелчок пальцев, и каждая кость в теле северной сломана. Хруст слышен достаточно отчетливо, чтобы заставить нескольких ведьм отвернуться.

А северная орет. Плюется кровью и орет, захлебывается криками и соплями, корчится, дергается, на лице болезненная гримаса, вены на шее вздуты. Она пробует двигаться, пошевелить хотя бы пальцем, но сломанные руки не слушаются, сломанные пальцы – тем более, и ведьма лишь неуклюже подрагивает, жалко скулит.

У тех, кто еще смотрит на свою «сестру», взгляд полон унизительной жалости и отвращения.

- Я предупредил, - в последний раз щелкаю пальцами и сворачиваю жирную шею, труп валится в сторону бледного Вэла. – Верьте мне, когда я говорю, что то, что вы сейчас видели, не самое страшное, что я могу сделать.

На миг воцаряется тишина.

- Я верю тебе, Шелкопряд, - первой подает голос Данеш, сопровождая кивок очередным глухим ударом трости. – И я обещаю, что восточный ковен не тронет… - едва заметная запинка и легкая улыбка на кончиках губ, - новую верховную.

- Хорошо, Данеш.

- Мы не будем давать никаких обещаний, - поднимается на ноги южная, следом встают три ее собачки. – За представление, благодарю, впрочем, как и за избавление от Анды.

Южная храбрится, но «Безнадега» чувствует ее страх. Я доволен результатом, был бы еще довольнее, если бы не дергало руку.

Не понимаю, что происходит.

Следом за южным ковеном бар покидает западный. Они чуть более сдержаны в своих словах, движениях и обещаниях. Их верховная косится то на Данеш, то на мертвую северную.

- Мы не полезем, - останавливается в дверях ведьма, - если для нас не будет угрозы.

Я киваю. Такой ответ меня пока устроит.

В зале остаются Данеш с Мизуки, та самая девчонка и еще три северные ведьмы.

- Можем мы забрать ее тело? – спрашивает блондинка из северных, указывая головой на труп. Она высокая, кажется спокойной, красивая. Спину держит прямо, смотрит мне в глаза.

- Можете.

- Увидеть нашу новую верховную?

- Пока нет, - качаю головой.

- Она наша верховная, - выделяет ведьма голосом «наша».

- И срать-таки я на это хотел, - развожу руками. - И тебе придется с этим смириться.

- Шелкопряд, ты…

- Закончили обсуждение, - обрываю северную. - Я сообщу, когда решу, что вы можете ее увидеть. На этом все. Забирайте ваш кусок мяса и валите.

Блондинка дергается от моих слов, сжимает челюсти, но больше не спорит, кивает еще двоим из своих и подходит к телу.

Я с сожалением наблюдаю, как тает и растворяется в ничто бурубуру. Сильный был, даже жаль, что пришлось изменить планы и использовать духа так.

- Позови Майю, Вэл, - киваю я бармену. – Тут нужно убрать. Данеш, - обращаюсь к восточной, - ты хотела поговорить. Можем обсудить все в кабинете.

Я уже поворачиваюсь к ступенькам, собираюсь сделать шаг, как понимаю, что что-то не так. Руку простреливает, прошивает насквозь. «Безнадега» сначала стонет, а после кричит натужно в моих ушах. Воздух становится плотным и густым, разбивается, просто разлетается на осколки бутылка миндального сиропа, потом лавандового, падают на пол чашки, рвутся струны старого Стэнвэя с натужным лязгом. Трещит и искрит воздух.

Я разворачиваюсь, уже готов выпустить ад, только не успеваю.

На пол с глухим ударом, с громким треском падает из пустоты Громова. И остается лежать, не двигается, не издает ни звука.

Мне требуется меньше мига, чтобы осознать, что произошло.

Я бросаюсь к Лис.

К бледной, неподвижной Эли. Вижу струйку крови на виске, вижу сломанную руку, и не чувствую ее ада, не вижу ее света.

- Эли…

«Безнадега» долбит в уши и виски, стучится моей же собственной кровью, тянет и стонет. А я боюсь прикоснуться к Лис, боюсь дотронуться, чтобы не сделать хуже. Мне понятно, почему и как она оказалась здесь – сработала защита – непонятно, почему упала, непонятно, что с ней случилось.

- Чего застыл? – удар трости об пол и скрипучий голос Данеш над головой выдергивают из оцепенения. – Неси ее наверх, мальчишка, только осторожно. Ты, - бросает она в сторону молодой северной, когда я поднимаю Эли на руки, - пойдешь с нами.

Приказной тон и цепкий, жесткий взгляд восточной верховной, как ни странно, окончательно приводят в чувства, заставляют собраться и включить мозги, а не то, что сейчас вместо них. Даже «Безнадега» скребется внутри тише. Элисте дышит, пусть неровно и хрипло, но дышит.

- Вэл, - заставляю я бармена оторвать взгляд от собирательницы на моих руках, - убедись, что наши гости найдут выход и избавят нас от падали.

- Да, босс.

- Потом поднимешься наверх.

- Да, босс.

Северные так и стоят над трупом сестры, бестолково, но с бесящим меня интересом рассматривая Громову. Мне хочется размазать их по полу, просто за эти взгляды и присутствие здесь, но я стискиваю челюсти и мерцаю в кабинет.

Данеш появляется в дверях через несколько минут, стучит чертовой тростью, отвлекая меня от Громовой.

Стук. Стук. Стук.

Не понимаю, что с Эли.

Она жива, но… псу внутри нее плохо, собака почти мертва, хотя силы в ней более чем с избытком. Она клокочет и плещет, давит даже на меня. Давит на саму Эли, на пса внутри Громовой, как будто хочет вытеснить его, уничтожить. Именно поэтому я не ощущаю от Громовой ни ада, ни света. Только эту дрянь, огромную, вязкую, очень плотную.

- Ну-ка отойди, - стучит Данеш наконечником трости по моему плечу. – Дай взглянуть.

Я оглядываюсь на нее, вижу все то же острое и холодное выражение бесцветных глаз, сжатые в линию тонкие губы, сверкающие сапфировым глаза волка на рукоятке. Вижу двух ведьм, замерших у двери и так и не решающихся пройти вглубь. Мизуки чувствует себя явно свободнее, опирается о полку с книгами, взгляд прикован к Громовой, в отличие от молодой северной. Эта смотрит сразу на все: глаза бегают с предмета на предмет, с лица на лицо, она никак не может взять себя в руки. Японка была такой же в первый свой визит сюда.

- Давай, Зарецкий, - усмехается беззлобно верховная, - я не сделаю ей хуже, чем сейчас. Не рискну с тобой связываться.

- С чего вдруг такая щедрость, Данеш? – я не верю в порыв души, не верю в проснувшийся вдруг в ведьме гуманизм и сострадание. У меня вообще плохо с доверием, особенно с доверием к темным ведьмам.

- Ты разрешишь мне увидеться с будущей верховной раньше остальных. Разрешишь мне учить ее сразу после того, как она освоится с тем, что отдала ей Мария.

Я отвечать не тороплюсь.

- Данеш, - булькает сзади Мизуки, на которую, кажется, только что снизошло откровение. Японка – в пролете. Правая рука, преданная ученица, алчущая власти тварь и бла-бла-бла только что осознала, что после смерти своей верховной останется… Да кем была, тем и останется – второсортной ведьмой.

- Мы с тобой все обсудим после, - взмахивает сухой рукой восточная. – Ты встанешь во главе ковена, Мизуки, но верховной не станешь.

- Но…

- И если ты не полная дура, - чеканит каждое следующее слово казашка, - в чем я начинаю все больше и больше сомневаться, ты примешь это, почтешь за честь!

Удар тростью об пол, как подтверждение слов, как будто восточная хочет впечатать их в пол и в сознание японки.

- Таких сильных ведьм, как… она, - Данеш смотрит на меня, снова улыбается, - не было очень давно. Ты ведь не дура, Мизуки? Не хочешь меня разочаровать?

- Нет, верховная.

- Вот и хорошо, - кивает казашка, так и не повернувшись к японке. – Шелкопряд?

Я неохотно поднимаюсь с колен, выпускаю руку Громовой из своей.

- Зачем тебе это? – спрашиваю, закрывая Эли собой, не давая Данеш приблизиться. Не раньше, чем она ответит, мне надо, чтобы она подтвердила мои догадки.

- Когда я встала во главе восточного ковена, он был слаб и ничтожен, жалкая горстка ведьм, не имеющая ни силы, ни уважения, ни власти. Беспомощные идиотки, - впервые за все время нашего общения в глазах верховной мелькает намек на эмоции: злость и отвращение, - подчиняющиеся и пресмыкающиеся. Мне понадобился не один десяток лет, чтобы восточный ковен занял место, которое бы меня устроило. И мне не плевать, что будет с ним после моей смерти. Но свое наследие я хочу и готова передать сама.

- Гордыня, - киваю. Это мне понятно, вполне ожидаемо.

- Считай как хочешь, Шелкопряд, - пожимает Данеш плечами и снова впечатывает трость в пол. – А теперь отойди и дай мне взглянуть на пса из своры Каина.

- Не боишься? – вздергиваю я бровь, все-таки отступая, останавливаюсь сбоку, возле головы Эли.

- Полумертвой собаки? – усмехается старуха. – Нет. Мизуки! – зовет ведьма, и японка, еще минуту назад готовая взорваться из-за обманутых ожиданий, торопится подвинуть своей верховной кресло, покорно застывает за левым плечом.

Не могу не отдать Данеш должное. Ее ковен – творение, действительно заслуживающее уважения.

Я смотрю, как восточная отдает японке свою трость, как кладет руку на грудь Эли, как другой сжимает ладонь, слышу, как начинает исторгать из горла звуки, которые, кажется, не могут звучать из обычного человека. Шея напрягается, на ней вздуваются вены, голос из скрипучего старческого вдруг становится голосом душ, голосом звезд, голосом ветра, застрявшего в каминной трубе.

- Я тоже хочу, - раздается сзади твердый, но тихий голос маленькой северной.

- Хочешь чего? – чуть поворачиваю я к ней голову, продолжая наблюдать за действиями Данеш. Я верю в ее мотивы, но это не значит, что доверяю. – Тира?

Девчонка с шумом захлопывает рот. За спиной я ощущаю колебания воздуха, слышу шаги. Она обходит ведьм, замирает с противоположной стороны дивана, я чувствую ее изучающий взгляд на моем лице.

- Откуда ты знаешь, как меня зовут?

- Твоя бабка приходила ко мне, когда ты еще была в утробе. Ты жива и ты ведьма только благодаря Гутрун. С матерью тебе не повезло.

Я бросаю на девчонку короткий взгляд, чтобы убедиться, и снова возвращаю свое внимание к Лис и Данеш. Восточная поет все громче, у моих ног, у ее ног и ног Мизуки закручивается седым туманом сила шаманки, я вижу в этом тумане волка. Волка Данеш с сапфировыми глазами – воплощение самой Данеш.

А молодая северная проглатывает мой намек даже не давясь. Интересная девочка.

- Так чего ты хочешь?

- Увидеть свою верховную, учить свою верховную.

Я скептически смотрю на пигалицу. Она, конечно, сильная, возможно даже что-то умеет, но…

- Мне хватит знаний на первое время, мне хватит силы.

Туман у ног все плотнее, все четче очертания волка.

- Угадай, каким будет мой следующий вопрос? – скрещиваю я на груди руки, не сводя взгляда с казашки, вслушиваясь в каждый звук, который она издает. Услышать за ее пением слова северной сложно, но пока у меня получается.

- Моя судьба стоять рядом новой верховной, - пожимает девчонка плечами. – Я достаточна сильна и достаточно честолюбива. Именно поэтому я искала тебя вчера, именно за этим приходила. Я хотела найти следующую верховную первой, прежде… чем остальные до нее доберутся, - ведьма задирает левый рукав, и на бледном запястье я вижу горящую алым руну истока. Северная говорит правду. Ну, или считает, что говорит правду.

- Ты сможешь ее увидеть, - киваю Тире спустя какое-то время. В конце концов, она – лучшее, что у меня есть сейчас для Дашки. На первое время сойдет. А научить Лебедеву быть верховной может и Данеш. Нужно будет только, чтобы обе присягнули Дашке на верность. Лучше, конечно, на крови.

А волк-туман уже стелется вдоль тела Эли, окутывает ее ноги, бедра, живот, подбирается все ближе к груди. Северную и Мизуки начинает потряхивать: одну от эйфории из-за силы, разлитой в воздухе, другую из-за давления.

Мой ад спокоен, я не ощущаю опасности.

Туман уплотняется еще немного, призрачный волк открывает пасть и вонзается в грудь Лис, вырывая тихий стон.

- Данеш, - предупреждающе тяну, наблюдая, как туман просачивается в Громову, как тонет в ней, исчезает почти полностью. Лишь легкая дымка над телом, почти незаметная.

Ведьма не реагирует, только крепче сжимает руку Эли, поет еще громче. Звуки то ниже, то выше, тягучие и резкие, какая-то дикая какофония, бессвязная на первый взгляд. Глаза восточной закрыты, но я вижу, как под веками двигаются яблоки, вижу, как она кривится и морщится, как немного подрагивает от напряжения высохшее, слабеющее тело.

Голос снова становится низким, слишком низким для женщины, тягучие, перетекающие один в другой звуки пробирают даже меня, я ощущаю вибрацию силы кончиками пальцев, чувствую ее на языке и в горле терпкостью трав.

Эли снова тихо и коротко стонет, дергает головой, немного приоткрывает рот и опять замирает.

По виску восточной скатывается капля пота, кожа на губах трескается на глазах, лопается, и капли крови падают на подбородок.

Мизуки падает на колени рядом с верховной, обхватывает ее ноги руками, утыкается лбом в колени, что-то шепчет. Слишком тихо, чтобы я смог разобрать слова. Но и мой ад, и «Безнадега» молчат, значит, пока ничего опасного.

Для Лис, по крайней мере.

Ко вкусу трав во рту примешивается что-то землистое, что-то прохладное. Северную почти колотит и корежит, она закусывает губы и цепляется скрюченными пальцами за спину дивана. Браслеты на ее руках колышутся от невидимого ветра, тонко позвякивают.

Дыхание Эли становится немного глубже, и еще один стон вырывается из горла. Она дергается. Потом еще раз и еще. Снова стонет. На этот раз протяжнее и длиннее.

Мне хочется отшвырнуть от собирательницы Данеш, хочется все прекратить, но я продолжаю стоять на месте, продолжаю просто смотреть.

Голос ведьмы поднимается, становится выше, потом падает вниз, вены вздуты не только на горле, но и на руках, кровь из губ заливает камзол.

Снова вверх, опять вниз. И опять.

Пронзительно, почти до боли. Это больше не тягучие мелодичные звуки. Они теперь отрывистые и резкие, колючие, острые, тонкие.

Длинный, низкий, громкий выдох восточной замирает под потолком, и Элисте выгибает дугой над диваном, она кричит и выдергивает руку из пальцев Данеш, почти падает, мечется и дергается. Из груди рвется рычание, ладонь восточной на лбу Лис дрожит. Трясется так сильно, как будто ее бьет током, ведьма обрывает свое пение, корчится, морщится, что-то бормочет.

Эли рычит громче, скалится, дергается и извивается еще сильнее, и мне приходится держать ее за плечи, чтобы она не упала, чтобы не навредила сама себе.

- Артка! - рявкает Данеш, когда Лис в очередной раз выгибает дугой…

Назад… Артка – это назад.

…туманный волк рвется из груди собирательницы, врезается в восточную с такой силой, что ту отбрасывает на спинку, Мизуки валится на пол, Элисте больше не дергается.

- Зови, - скрипит Данеш, едва шевеля окровавленными губами, - ее хозяина. Собирай весь свой ад, Аарон, я скажу, что делать.

- Что в ней? – спрашиваю, слыша, как лязгает металл в собственном голосе.

- Тьма, древнее которой нет. И она убьет пса и саму собирательницу.

Хочется материться. Очень. И пинать котят.

Я не знаю, куда влезла Лис, не знаю, что произошло за то время, пока я разбирался с ведьмами, не понимаю, как она вообще проснулась…

Эли должна была спать как минимум еще несколько часов.

Но я знаю, что, когда достану того, кто к этому причастен, заставлю умыться кровью.

- Сэм! – зову в воцарившейся напряженной тишине кабинета. – Иди сюда или потеряешь еще одного собирателя! – я выпускаю свой ад и отправляю его на поиски падшего, на случай, если он не услышал. Или услышал, но не понял. Или понял, но не счел нужным отреагировать. Проверяю дом и Дашку, чтобы убедиться, что защита не тронута, возвращаю взгляд к ведьме.

- Ты знаешь, что это?

- Что-то древнее, что-то очень сильное и голодное, - качает головой Данеш, - и она, - отрывистый кивок в сторону Элисте, - пропитана им до краев. Я никогда такого не чувствовала, никогда с таким не стакивалась.

- Я тоже не знаю, - поднимается с пола японка, откидывая волосы с лица. В глазах страх, белки испещрены сеточкой сосудов, губы не синие – темно-фиолетовые. Выглядит японка паршиво. – Оно задело меня лишь едва, но… - ведьма передергивает плечами и отворачивается, склоняется к своей верховной, вытирает ее губы и подбородок от крови непонятно откуда выуженным платком. Волосы-змеи особенно беспокойны.

Я слежу за Громовой, за ее дыханием.

Самаэль – скотина бесполезная – появляться не торопится.

- Говори, что делать, Данеш.

- Для начала налей мне коньяка, - хрипит ведьма.

- Дальше, - щелкаю я пальцам. – Что дальше? – протягиваю бокал ведьме.

- Вытаскивай из себя все, что есть, и…

- Аарон, мать твою, какого, - обрывает верховную голос падшего, через миг за креслом ведьмы появляется сам Самаэль, - хрена ты себе…

И затыкается, спотыкаясь взглядом о Громову.

Я ничего не говорю, жду, пока до него дойдет, пока он сам все поймет. Сэм справляется быстро. Вот только выводы делает… дебильные. Падший поднимает на меня пустые глаза, человеческая маска слетает с черепа в один миг, обнажая серо-желтые кости и полный ярости оскал.

- Что ты с ней сделал? – грохочет он, выбрасывая вперед левую руку. Ведьм прижимает к стене, кресло Данеш врезается в нее с такой силой, что ломаются ножки, слева на пол валится полка с всякой дрянью, разлетаются осколки, листы книг, черепки, еще какая-то дрянь. Мизуки придавливает собой мелкую, но настойчивую северную, и та сдавленно охает.

- Угомонись! – рявкаю на падшего. – Ни я, ни они тут ни при чем. Эли появилась в «Безнадеге» уже в таком состоянии. Ни я, ни они не знают, что случилось и почему. Но они знают, что делать.

- Аарон… - тянет падший.

- Отпусти. Их, - чеканю, потому что на миг, на короткий миг дыхание Громовой обрывается, она перестает дышать. – Всегда успеешь убить, если сочтешь нужным.

Самаль встряхивается, как собака, не сводит с меня своих пустых глазниц, проявившийся череп затягивается мышцами и кожей. Слой за слоем.

Он опускает руку, едва поворачивает голову к ведьмам.

- Что надо делать?

- Держи ее собаку, питай ее, - поднимается Данеш, опираясь на руку Мизуки. – А ты, - смотрит на меня, - делай то, ради чего создан – карай, Десница, если еще помнишь, как это делается.

- Она не выдержит, если я коснусь, - качает головой падший. – Ад поглотит ее.

- А без него твое создание обречено на гибель. Посмотри сам, - кривит губы верховная, отнимает руку у Мизуки и проходит к двери.

Японка с северной молчаливыми призраками тянутся за старшей. Молодая ведьма молчит, мелко трясется, но упрямо стискивает челюсти до желваков, хотя ей хочется кричать. Напряжение северной так огромно, что воздух вокруг нее переливается искрами измороси.

Самаэль снова меняется почти неуловимо, склоняет голову к плечу, смотрит на Эли. И пока он смотрит, дыхание Громовой опять застывает, словно застревает в груди.

- Нам тут больше нечего делать, Шелкопряд. Мы будем внизу, - поворачивает верховная ручку двери.

Самаэль все еще тормозит, чем бесит меня неимоверно, я почти слышу, как с тихим шелестом, с едва слышным клацаньем когтей по полу ускользает от меня время.

Щелчок закрывшейся двери заставляет дернуться.

- Делай, Сэм, - рычу в бешенстве, с трудом удерживая ярость, падая на колени перед Эли. – Делай, мать твою, или я заставлю.

- Ты сам не знаешь, о чем просишь, Аарон, - качает он головой, но все-таки шагает к дивану, занимает мое место, опуская руки Громовой на виски.

- Потом расскажешь мне, как и в чем я не прав.

Падший бросает на меня странный, короткий взгляд и отпускает себя полностью. Его ад срабатывает как спусковой крючок.

С хрустом, треском, обжигая плоть и выворачивая кости, раскрываются за моей спиной крылья, я кладу ладони Элисте на грудь, почти так же, как делала это Данеш. Мне надо сосредоточиться, надо отделить ад Элисте от той дряни, что внутри нее, иначе я рискую окончательно уничтожить пса, несмотря даже на старания падшего.

Дело не в силе.

На самом деле от силы редко что-то действительно зависит. Зависит от умения, знаний, хитрости, опыта, от чего угодно, только не от голой силы.

В нашем случае… Все решает направленность.

Я втягиваю носом воздух, закрываю глаза, погружаюсь в… это.

Оно и правда огромное, лезет отовсюду, забивает и заслоняет собой все. Не дает мне найти Эли, ее свет, ее ад. Серный источник, клоака, сомкнувшаяся над головой.

В ней нет оттенков, полутонов или вкраплений. Она абсолютная, полная, одинаковая. Совершенное зло.

Не ради власти, не ради удовольствия, не ради жажды крови.

Ради зла.

Оно вытаскивает из меня все, что есть, будит старые воспоминания: не память – чувства. Ярость и желание убивать, желание слушать крики, вопли и стоны, желание потрошить и кромсать, вытягивать жизнь по капле из тех, кто отнял ее у меня. Кто забрал мой свет, решив, что имеет право решать.

Я все еще ненавижу их. Ненавижу яростно и дико. И вскипает в венах кислота, бурлит и кипит ад. Просто дотянуться, просто выпить их.

Я вижу площадь, ратушу, темное грозовое небо, языки пламени и черный дым, слышу гул разъяренной, жадной до крови толпы.

Один глоток.

И они умрут, перестанут дышать, думать, чего-то желать и о чем-то мечтать, перестанут чувствовать. Все они. Эти люди, эти лица. Старые и молодые, детские, женские.

Просто проглотить.

Так близко. Под моими пальцами стучит и колотится чужая жизнь, чужой грех.

Я уже готов дотянуться до этой жизни, забрать себе…

Что может быть проще?

…склоняюсь к бледным губам, открываю рот…

- Аарон.

Эхо шепота бьет ультразвуком наотмашь. Рассеивает багряно-серую пелену перед глазами, заставляет одернуть голову, ползут черви трещин по площади, толпе и небу. Пахнет глинтвейном.

Ее запах…

Элисте. Девочка Эли из Изумрудного города, спасшая храброго льва и подарившая дровосеку сердце.

- Зачем такая, как я, понадобилась такому, как ты? Хочешь выпить меня? Как пил всех тех, кто был до?

Рычание рвется откуда-то из самого дна.

- Твой Бог… Он и правда так жесток, как ты полагаешь. Заставляет, принуждает, испытывает. Он забрал у тебя больше, чем у других, отнял все. Так выпей же его.

Голоса рвут на куски и ошметки, оглушают на миг и тут же вздергивает за шкирку. Два разных голоса, но почему-то сейчас звучат вместе.

- Как же жесток твой Бог, серафим… Отомсти. Все просто.

- Между нами твой голод, Аарон. Он всегда между нами?

Мне хочется поддаться на чужие уговоры жалкие мгновения, но эти мгновения меня знатно тормозят. И вот это бесит. Бесит уже по-другому. Другой уровень злости. Я встряхиваюсь, одергиваю себя, возвращаюсь.

- Так чего же ты ждешь?

Действительно, чего?

Грязный, жалкий и избитый прием.

Я наконец-то нахожу опору под ногами, понимаю, что делать. Ощущаю границы.

Ощущаю теперь эту дрянь одним огромным сгустком, сжатым, стянутым, запутанным клубком. Полагаю, что сплетен он вокруг Элисте. Вокруг настоящей Эли.

И я все-таки склоняюсь к ее губам, чувствуя в груди знакомый жар, открываю рот. Губы Лис холодные, недвижные.

Я отстраняюсь, надавливаю на подбородок и снова прикасаюсь к Эли. Пью и глотаю, втягиваю в себя эту мерзость, чем бы она ни была.

И она даже пробует сопротивляться первые мгновения, а потом рвется, трескается, поддается. Натяжение ослабевает с каждым моим следующим вдохом. Я пью и забираю, и уничтожаю. Делаю то, ради чего, как и сказала Данеш, был создан.

Я запираю это в себе. И мой ад – раздразненный, взбешенный зверь – наконец-то находит то, на чем можно отыграться. Впитывает в себя это с радостным воем, вонзается и впивается, тянет и тянет, до тех пор, пока перед мной не появляется свет.

Знакомое серовато-молочное свечение.

До тех пор, пока запах глинтвейна не заполняет собой все.

Ее запах, ее свет.

Лис.

Я делаю последний глоток, чтобы не осталось ни капли, отрываюсь от губ Громовой, валюсь на пол. Мне требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя.

Сэм тоже на полу, все еще с рожей-черепом, все еще касается лба Элисте костлявой рукой. А она дышит наконец-то ровно, наконец-то я вижу и чувствую пса, наконец-то можно выдохнуть.

- Я твой должник, - скриплю.

Скриплю с трудом, выталкиваю из себя эти слова. Они непривычны и неприятны. Ощущение такое, будто нажрался битого стекла.

Сэм склоняет голову сначала к одному плечу, потом к другому, будто прислушивается.

- Что ты делаешь?

- Пытаюсь понять, не затрубили ли ангелы, не наступил ли конец света.

- Катись… в Лимб, падший, - дергаю я плечом, поднимаясь на ноги.

- Дай две минуты и с радостью.

- Я засек.

Эти две минуты мы сидим в полной тишине, я смотрю на Элисте. В голове полная каша и бардак. Желание вытрясти из собирательницы душу за то, что свалила не понятно куда, за то, что вляпалась непонятно во что, крепнет с каждым ее следующим ровным вдохом. Желание запереть к чертям в доме тоже.

Шорох одежды поднимающегося на ноги Самаэля выдергивает из несвойственного мне состояния самокопания.

- Мне жаль, Аарон, - качает он головой и исчезает.

Последние слова царапают, дергают и переключают долбанные рычажки в моей голове. Ну, потому что, когда тебя жалеет Смерть… стоит, наверное, все-таки задуматься. Пересмотреть приоритеты, что ли? Заняться спортом, бросить пить. Что там еще делают в подобных случаях? Проблема в том, что я слишком стар. Проблема в том, что, на самом деле, сейчас я не могу сосредоточиться больше ни на чем и ни на ком кроме Эли.

И я тупо сижу еще какое-то время на полу, потом все-таки поднимаюсь, заставляю перелом Лис исчезнуть, беру ее на руки и опускаюсь на диван.

Сижу и смотрю.

Пробую понять, что только что сожрал. Данеш права: оно древнее.

И больше я не понимаю ни черта. Древнее и сильное. И прикасалось к Эли, чуть не убило пса внутри, а значит, и саму Громову. Вопрос на миллион: специально или просто так совпало?

Отчего-то кажется, что я что-то забыл.

Лис дышит ровно, уже не кажется такой бледной, ее ад и ее свет почти такие, как всегда, запах осени тоже. Только невероятно раздражает кровь на виске. Я убрал рану вместе с переломом, а вот кровь убрать не получилось. И я пробую стереть ее пальцами, но она засохла и получается у меня хреново.

Во что ты влезла, Эли? Почему ничего не сказала, не предупредила?

И почему меня так прошивает от мысли, что сегодня я к тебе не успел?

Стук в дверь обрывает дальнейшие размышления, в проеме приоткрывшейся двери появляется голова Вэла. Вытянутое лицо бледное, в серых глазах немой вопрос.

- Босс? – он мнется на пороге, как малолетка на коврике у директора, взгляд мечется между мной, Громовой и поломанным креслом, осколками и хламом на полу.

- Вэл, сосредоточься, - говорю тихо, откидывая башку на спинку дивана.

- Там ведьмы внизу, что…

- Пусть идут, - кривлюсь я, вспоминая, о чем именно забыл. – Мы все обсудили.

- А если захотят остаться?

- Пусть, - пожимаю плечами. – Им сегодня все за счет заведения.

Вэл еще раз оглядывает кабинет и меня с Эли.

- Убрать здесь? Кресло новое надо?

Вот за это я ценю Вэла: несмотря на все его грешки и трусость, управленец из него более чем неплохой.

- Да и да, - киваю. Поднимаюсь вместе с Громовой на руках. Вообще, какая-то дурацкая у нас традиция получается. – Скорее всего, несколько дней меня не будет.

- А…

- Звонить только в крайнем случае.

Бармен кивает немного дергано и исчезает так же быстро, как и появился. А я мерцаю сначала домой, где возвращаю Элисте в кровать, потом к зданию Контроля за ее мотоциклом. Когда возвращаюсь, в доме по-прежнему тишина.

Я принимаю душ, переодеваюсь и спускаюсь вниз на кухню. Надо поставить чайник и устроить ревизию в холодильнике. Девчонки будут голодными, когда проснутся.

- Бля, бомж, - тяну, одергивая руку с чайником от раковины.

В раковине лежит кот, черным клубком на черном камне… Эпично пускает сопли, делая вид, что спит.

Черт, сопли…

Я оставляю чайник, поднимаюсь назад в комнату и шуршу в сумке Лис в поисках капель. Потом вспоминаю, что нос уродцу уже закапывал перед уходом и оставил пузырек в гостиной. Но ни через десять, ни через пятнадцать минут поисков найти лекарство не получается.

И до меня медленно доходит.

Кот все еще лежит в раковине, когда я возвращаюсь, все еще пытается меня игнорировать и да, все еще пускает сопли.

- Во- первых, куда ты его дел? – вытаскиваю я монстра за шкирку, держу на весу перед своим лицом. Бомж лениво открывает глаза, вырываться не пробует, не шипит, ничего не делает, просто висит и смотрит в ответ. – А во-вторых, хреновый из тебя защитник, бомж.

«Мя-я-я», - вдумчиво отвечает мне уродец, еще одна сопля норовит упасть на пол.

- Ну протупил, - каюсь я и прикасаюсь кончиком пальца к переносице обормота. Последняя сопля все-таки срывается вниз, а Вискарь пару раз моргает. – Жрать хочешь? – ставлю я монстра, теперь не сопливого, на пол и все-таки набираю воду в чайник. Иду к холодильнику.

Кот оказывается рядом тут же: трется, выгибает спину, хрипло мурлычет.

- Будем считать, ответ положительный.

В холодильнике тишь да гладь, только в морозилке жратва для Вискаря.

Через пятнадцать минут кот трескает свой ужин, а я тяну чай, прикидывая, что можно заказать. Лезу в карман за телефоном и… Ругаюсь сквозь зубы.

Зарецкий, мобильник – не ты, двадцать четыре на семь без подзарядки работать не может. Приходится тащиться в гостиную за шнуром.

А потом я ругаюсь еще раз, потому что нахожу записку от Лис для Дашки и вижу ее пропущенные, слушаю ее голосовые.

Ховринка…

Громова была в Ховринке…

Когда эту херню уже снесут к чертям? Что еще там должно произойти, чтобы ее сравняли с землей?

Я злюсь. На себя и на Лис. На совет тоже. Как будто они не в курсе, что это за место, как будто не понимают, что…

- Аарон, - доносится из-за спины, когда я уже готов метнуть мобильник в стену.

Я оборачиваюсь так резко, что выливаю чертов чай, ставлю кружку на столик, опускаю туда же телефон, запускаю другую руку в волосы.

Смотрю на нее и ощущаю… вину… Огромную, как небо, давящую. Лис расслаблена, голос немного хриплый, и она опять проснулась раньше, чем должна была.

- Ты звонила… - качаю головой. – Прости, Эли.

- За что ты извиняешься? – Громова стоит на нижней ступеньке лестницы, в тонких черных спортивках и чистой футболке, с мокрыми волосами, все еще немного бледнее, чем обычно, и действительно удивленно смотрит на меня, немного склонив голову. Она…

Мне рвет крышу.

Я почти сметаю Лис, вжимаю в себя, зарываюсь носом в короткие волоски у шеи сбоку, втягиваю запах несколько раз, а потом набрасываюсь на губы. Не могу себя контролировать. Перестать вдавливать Эли в себя с такой силой, перестать терзать ее рот. Я усаживаю Громову на спинку дивана, чувствуя, как она туже обхватывает меня ногами, как почти с таким же голодом отвечает на поцелуй. Меня крошит на осколки от ее движений, от вкуса губ, от тонких пальцев, натягивающих футболку внизу. Меня ломает от языка, ласкающего мой, от шумного дыхания, от того, как чертовски охренительно она ко мне прижимается, как выгибается под моими руками.

Я провожу вдоль ее нижней губы, собирая, растирая на языке забирающий остатки разума вкус, смакуя и растягивая каждый миллиметр. Я впиваюсь пальцами в бедра, спускаюсь руками ниже, ведя вдоль ног.

Эли натянута, возбуждена, взведена. Движения резкие и отрывистые, агрессивные, почти грубые. Лис всхлипывает, когда я отрываюсь от ее губ, чтобы почувствовать на языке сумасшедший пульс на шее. И этот всхлип – дуло у моего виска.

Прошивает на вылет и раздирает в клочья.

Я еще теснее прижимаю Элисте к себе, запускаю жадные, нетерпеливые руки под футболку, чувствую под пальцами бархат кожи, жар. Очерчиваю талию, провожу по спине, пересчитывая позвонки, прикасаюсь к напряженному животу.

И ниже.

Кожа на шее на вкус как специи: пряная и терпкая. От волос немного пахнет моим шампунем.

- А…

Я не даю ей ничего сказать, затыкаю рот новым поцелуем, впиваюсь в сочные губы, врываюсь в жар, провожу языком по небу и атакую ее язык. Ныряю пальцами под резинку чертовых узких штанов.

Там очень горячо и влажно. Мне нравится то, что я чувствую, как чувствую. Мне нравится, что Лис царапает мои плечи и спину сквозь футболку, что прогибается назад под каким-то нереальным углом из-за моих движений пальцами. Мне нравится, что она такая же голодная, как и я. Мне нравится, что ее ад и свет разлиты вокруг хмельным вином и горячим воздухом, что запах глинтвейна с каждым моим движением только усиливается.

Она невероятная.

И мне чертовски мало. Я хочу прикасаться к ней везде, чувствовать под собой и вокруг, чувствовать себя в ней.

Отстраняюсь, почти отдираю себя от Эли, чтобы сделать вдох. Хочу стянуть с нее футболку, хочу стащить долбанные слишком обтягивающие штаны, разложить Громову на диване и вколачиваться до тех пор, пока хватит сил.

Эта страсть похожа на ярость. Кипит, выкручивает, выворачивает, ломает кости. Ставит меня перед ней на колени.

Но я не успеваю ничего сделать. Эли первой сдергивает мою футболку, смотрит потемневшими теперь индиговыми глазами, закусывает губу. Касается моей груди, проводит ногтями от ключиц к животу, сжимает член сквозь джинсы. Неторопливо, тягуче. Дразнит.

- Лис, - рычу, перехватывая руки. – Ты доиграешься.

- Может… - выдыхает она хрипло, - я хочу. Доиграться, - и кусает, притягивая к себе, заставляя наклониться. Зубы смыкаются на мгновение на шее и тут же отпускают, ее горячий язык выводит дорожку на месте укуса, выдирая из меня шумный выдох. Ее губы обжигают кислотой, подстегивают, усиливают голод.

- Нет, - дергаю головой, отстраняясь, подцепляю резинку штанов и стаскиваю их, отшвыривая в сторону. Футболка падает Громовой на бедра, закрывая от меня соблазнительный вид, но…

Сегодня никакого атласа и черных кожаных лент. Сегодня простое хлопковое белье, как на студентке-первокурснице.

- Эли, мать твою… - тяну хрипло, опускаясь на колени, шире разводя ее ноги. Склоняюсь ниже и втягиваю в себя запах возбуждения, чтобы тут же провести языком через полосатый клочок ткани. Лис дергается, стонет, что-то неразборчиво бормочет.

А я поднимаю взгляд к ее лицу, снова провожу языком вдоль, нахожу зубами сосредоточение ее желания. Она закрыла глаза, она вцепилась пальцами в темную обивку дивана до побелевших костяшек, она закусила губу до крови.

- Не сдерживайся, - звучит жестче, чем мне того хотелось бы.

- Дашка… - выдыхает она.

- Ничего не услышит, проспит еще несколько часов, - мне невероятно тяжело складывать слова в предложения, мне невероятно тяжело собрать мозги в кучу, и я не до конца понимаю, зачем это делать.

Громова на вкус такая же терпкая и горячая. И мне хочется ощутить ее голую кожу на своих губах, поэтому я стаскиваю с Лис остатки одежды, целую и прикусываю внутреннюю строну бедра. Моя щетина оставляет на нежной коже следы.

И Эли дрожит. Дрожит и стонет. Дыхание громкое и отрывистое. И я кайфую от этого. Лис запускает пальцы мне в волосы, царапает, натягивает, и я снова прижимаюсь ртом, пью ее, ласкаю, мучаю, довожу. Снова, снова и снова, то проникая вглубь, то отстраняясь и задевая тугую горошину.

Я почти не отдаю отчета в том, что делаю, когда Элисте начинает потряхивать.

Внутри Эли жарко и очень влажно.

Меня выносит.

Я поднимаюсь на ноги, ничего не соображая, избавляюсь от собственной одежды и вдалбливаюсь в Лис одним движением. Эли стонет, всхлипывает, вскрикивает. Теперь громко, теперь совершенно не сдерживаясь.

Ее ногти оставляют обжигающие царапины на шее, она слизывает свой собственный вкус с моих губ, она обвивает меня ногами, подается навстречу с не меньшей силой и желанием. Лис трется о меня, сжимает и обволакивает.

Чувствовать Эли так, собственной кожей, тугую и горячую вокруг, охренительно. Видеть сумасшедший голодный взгляд, ощущать запах желания, ада и света вокруг. Я не сдерживаюсь. Вколачиваюсь и вбиваюсь в нее, впитываю в себя все то, что сейчас между нами и вокруг. Ее свет невероятный, ее ад крышесносный. Она вся… Хочу сожрать ее, проглотить, оставить себе навсегда, хочу ее…

Я сжимаю рукой грудь, надавливаю на сосок, проникаю языком глубже в рот. Целую и подыхаю от каждого следующего движения. Запускаю руку между нашими телами, снова нахожу сосредоточение желания и надавливаю.

Лис прогибается в спине, застывает, замирает на миг, откинув голову, закрыв глаза.

- Смотри на меня, Лис. Я хочу видеть, как ты кончаешь.

Элисте открывает глаза. В них голод, который заставляет меня двигаться быстрее, в них жар, который прошивает меня насквозь.

Мне хватает еще нескольких толчков, нескольких рваных, болезненных движений, и Эли кричит, протяжно и хрипло. Ее трясет, она дергается, мечется, всхлипывает в моих руках, сжимается вокруг все сильнее и туже, впивается в меня пальцами.

И из меня рвется ответный рык.

Мир может катиться в ад, вселенная может катиться в ад. Мне насрать.

Меня накрывает, крошит и размазывает. Разрывает в клочья. На мелкие осколки. Гасит. Трясет несколько минут, пока я кончаю, все еще продолжая двигаться, желая продлить наслаждение, чувствуя, как отпускает Элисте, как она расслабляется, обмякает в моих руках.

А после я валюсь на пол, утягивая Лис за собой. Лежу и просто пытаюсь вспомнить, как надо дышать, как надо двигаться и зачем надо. Не хочется даже моргать.

В голове пусто аж до звона, мышцы немного тянет, наш ад все еще в воздухе. Пахнет сексом.

Я притягиваю Эли к себе ближе, целую. Медленно, смакуя, трусь носом о шею и снова падаю назад.

Эли не двигается, лежит на мне, поглаживая плечи, легко их царапая, ее горячее дыхание ласкает кожу.

Постепенно мир возобновляет свой бег, возвращаются звуки и краски, я возвращаюсь в реальность. Долбит в окна назойливый дождь.

- Доброе утро, Лис, - тяну, поглаживая узкую спину. – Голодная?

- М-м, - невнятно отвечает Эли и приподнимается надо мной, очерчивает кончиком указательного пальца мои губы, кусает подбородок, коротко целует, заглядывая в глаза, и ложится назад. – Очень. Но я не хочу двигаться.

Короткий смешок вырывается из моей груди. Что-то странное давит и распирает изнутри. Что-то непонятное.

- У тебя еще десять минут, - бормочу в ответ, рассматривая макушку. Спина Лис влажная от пота, волосы в беспорядке.

Мне нравится.

И я готов проваляться так вечность, но…. Нам надо поговорить. Нам надо очень серьезно поговорить.

На кухне мы появляемся только через двадцать минут, я усаживаю Лис на остров, вручаю ей кружку и мобильник, делаю себе новый чай.

- Холодильник пуст, закажи что-нибудь, - вклиниваюсь между разведенными ногами, целую шею. Мне нравится, как Громова смотрится здесь, в моем доме. Мне нравится, что она в домашней одежде, что потягивает чай из моей кружки, что все еще растрепанная, с моими засосами.

Ради этого, пожалуй, стоило пасть…

Какая-то… непривычная, несвойственная мне мысль. Ну да ладно.

- Дашку ты тоже собираешься кормить из доставки?

- М-м-м, - очень осмысленно тяну в ответ.

- Зарецкий, ты не приспособлен, - качает Эли головой, зарываясь пальцами мне в волосы, заставляя отстраниться, проводит вдоль скул. – Совершенно. Нам надо в магазин.

- В магазин? – я зависаю, смотрю в смеющиеся лазоревые глаза и зависаю. У меня на роже все написано. Я не был в магазине… Сколько?

- Ага, - улыбаясь, подтверждает Громова свои слова кивком. – Люди так делают, ходят в магазин, покупают продукты, потом из них готовят. Я понимаю, что ты всесильный падший и все дела, что тебе не до мирских забот, что…

- Сдаюсь, - обрываю Лис. – В магазин так в магазин. Но ты голодная, - хмурюсь.

- Сколько еще проспит маленькая верховная? Точнее, пожалуйста.

Я прислушиваюсь к себе, потом тянусь к Лебедевой.

- Часа три. Три с половиной.

- Мы успеем, - Эли проглатывает остатки чая, спрыгивает с острова и тянет меня наверх, переодеваться. – Твоей мелкой и так непросто, - бухтит она, склоняясь к своей сумке, - новый дом, новые непонятные способности и обязанности, новая ответственность. Оставь ей хоть что-то привычное.

- Еду? – поворачиваюсь я от шкафа.

- Для начала, - кивает Лис, поднимаясь. – Я знаю, о чем говорю, - стягивает измятую мной футболку и штаны, влезает в водолазку, продолжая что-то объяснять. А я не слышу. Я смотрю на то, как она переодевается, и меня снова клинит. Очередная fatal error и синий экран в башке. Я…

- Я освобожу тебе… полку, - выдаю, сглатывая что-то огромное и тяжелое. Оно ухает в желудок, продирает по гортани. И остается там, колется и ворочается.

Эли поднимает ко мне взгляд от брюк в руках. Тоже зависает на несколько секунд, губы складываются в удивленную «о».

Осторожно кивает.

Остальные сборы проходят быстро и в молчании. Мне хочется залезть к собирательнице в голову и узнать, о чем она думает, но я понимаю, что делать этого не стоит. Не сейчас, по крайней мере. У порога дома я уже привычно прижимаю Громову к себе.

- Куда?

- Туда, где есть продуктовый и какой-нибудь фаст-фуд, - немного склоняет Лис голову набок. – Поедим, а потом ты приобщишься к жизни простых смертных.

Я фыркаю.

- Как пожелаешь, Эли из Изумрудного города, - обхватываю ее теснее и мерцаю.

- Однако! – усмехается Лис, открывая глаза и оглядываясь. – Мужской или женский?

- Полгода назад был мужской, - растягиваю я губы в улыбке. – Или ты хотела появится из воздуха прямо посреди толпы? Приобщиться к людям с огоньком? – я поворачиваю ручку за спиной Лис и подталкиваю ее к выходу.

У раковины моет руки какой-то мужик. Он косится на нас, но от комментариев воздерживается. Эли с трудом сдерживает смех, он плещется в ее глазах, дрожит в уголках губ.

Я беру Громову за руку и вывожу из туалета, веду к ближайшему кафе.

- Рассказывай, - откидываюсь на спинку кресла, когда официант исчезает из поля зрения и слышимости. Громова меняется в лице, едва заметно напрягается, поглаживает ножку бокала с водой.

- Ну-у-у, - тянет задумчиво через какое-то время, - твой монстр у Ховринки, а Игорь мертв.

- Очень содержательно, Лис, - сжимаю я переносицу, - а главное, все сразу понятно стало.

- Я не знаю, как рассказать так, чтобы было понятно, Аарон, - морщится она. – Скорее всего потому, что мало что понимаю сама.

- Ты, главное, начни, - качаю головой.

Эли вздыхает, оставляет бокал в покое, прячет руки под столом. Снова молчит какое-то время, пытаясь что-то найти в моем лице.

- Мне позвонил Игорь, разбудил, - начинает в итоге. - Говорил что-то бессвязное, спрашивал о трупах, но…

- Что?

- Спрашивал так, как будто заранее знал, что я отвечу. Как будто знал, что происходит. Он хотел встретиться, поговорить. Толком ничего не объяснил. Бормотал только, что он предупреждал совет, а они не послушали, что не поверили ему, пытался выяснить, как глубоко в этом я, сколько дней прошло с момента моего последнего контакта с… этим. Просил, чтобы я не приходила за следующей душой, если она появится в списке, пока мы не поговорим.

- Кто-то появился?

Я очень стараюсь, чтобы голос звучал как обычно, очень стараюсь сдержаться. Но мне хочется встряхнуть Громову пару раз, потому что я не чувствую в ней страха, даже намека на легкий испуг, как будто она не понимает, не осознала до конца, насколько близка была к…

- Нет. Кроме Игоря никого, но его я забрала, - Эли снова кладет руки на стол, растирает, как будто замерзла, ежится.

Забрала… Черт!

Приходится сделать несколько вдохов и выдохов, чтобы успокоиться.

- Почему он хотел встретиться в Ховринке? – я подаюсь вперед, перехватываю ладони Эли, прячу в своих. Ее пальцы и правда холодные, почти ненормально.

- Он предлагал сначала на Чистых, но до Чистых я бы не успела добраться. Знаешь… - она останавливается, ускользает от меня на миг куда-то в себя.

- М-м-м?

- Он явно от кого-то убегал. Очень торопился, говорил… как будто совсем тронулся. Это я тебе сейчас все немного упрощаю… А Игорь…

- Еще хуже, чем в баре?

- Да, хуже, - соглашается Лис. – Говорил, что все в цепочке: ведьмы и собиратели, что все очень логично, если подумать, что следующим будет собиратель, потому что Лесовая от него ускользнула. И что он очень злится по этому поводу. Говорил, что все началось именно в Ховринке, хотел мне что-то показать там.

Я готов придушить Лис уже сейчас.

- То есть он тебя предупредил о том, что следующим будет собиратель, о том, что в Амбреле засела какая-то хрень, но ты все равно поперлась на встречу? Эли!

- Не повышай на меня голос и не разговаривай со мной в таком тоне, Зарецкий, - чеканит Лис, пытается высвободить ладони. Само собой, я не собираюсь отпускать.

- А как ты хочешь, чтобы я с тобой разговаривал, Лис? Ты рухнула на пол «Безнадеги» без сознания, со сломанной рукой и практически мертвым псом внутри. Полагаешь, глядя на тебя там, вытаскивая из тебя эту дрянь, я должен был светиться от радости?

- Я звонила тебе… - она отворачивается, не смотрит на меня, смотрит на улицу, разглядывает прохожих, но руки больше выдернуть не пытается. – Я звонила не только тебе, Аарон. Доронину тоже. Сказала, где я и с кем.

- Да, они тебе, конечно, сильно помогли, - цежу сквозь зубы.

- Аарон!

- Лис!

Она вздыхает, все еще не смотрит на меня.

- Ладно, - снова короткий вздох, - я сглупила. Сильно сглупила и сильно рисковала. Я понимаю, но… Я собиралась на встречу к Игорю, думала, что с ним справиться смогу.

- Эли… - качаю головой, - это Ховринка…. Ты пошла в Ховринку…

- Мне ли бояться трупов и призраков? - пожимает Лис плечами, наконец-то поворачивается ко мне, все-таки отнимает ладони. – Место мерзкое, конечно, но… я больше волновалась о том, что после Дашки не смогу удержать на поводке раздразненного пса. Думаешь, есть что-то, чего я не видела в Амбреле? Сатанисты, наркоманы, маньяки, бесы и проклятые души… Чем она могла меня напугать, Зарецкий?

- Ладно, - я стискиваю на миг кулаки, сжимаю челюсти. Радуюсь тому, что Эли в этот момент смотрит в окно, а не на меня. Мне надо несколько секунд, чтобы унять бешенство. - Что там случилось, когда ты пришла?

- Я опоздала на несколько минут. Когда нашла Игоря, это…

Громова обрывает себя на полуслове, потому что официант ставит перед нами заказ, раскладывает приборы, напитки. И он, сука, очень медленный и очень тупой. Мне не нравится, как он смотрит на собирательницу, не нравится, как ей улыбается.

- Скройся, - цежу, и мальчишку сдувает. Не такой тупой.

Я жду, пока Лис утолит первый голод, жую свою пасту, но не ощущаю вкуса. Надо все-таки взглянуть на трупы, поговорить обстоятельнее с Дорониным, возможно снова поговорить с Данеш.

- Оно было уже в нем, - сама продолжает Лис, выдергивая меня из мыслей, - когда я пришла. Говорило со мной.

- О чем?

- О том, что я его. О том, что слишком долго было взаперти. Оно огромное, Аарон, и очень злое. Я видела мух, когда пыталась вытащить душу Игоря из тела Игоря. Оно жрало его и…

- Ты пыталась сделать что? – злость во мне снова размером с океан. Я сжимаю вилку с такой силой, что металл не выдерживает и крошится.

- Ну убей меня теперь, - машет Громова ножом. А меня не перестают удивлять ее беспечность и спокойствие. И бесить не перестают.

- Скажи, Эли…

Я хочу спросить, почему она настолько не ценит свою жизнь, почему не умеет, почти панически боится просить о помощи, почему считает, что Игорь «стоит» дороже. Но вовремя себя затыкаю. Не то место, не тот момент. Я узнаю. Потом. Позже. Пойму, что с этим делать, как справляться.

- Я не для того тебя вытаскивал, чтобы убивать, - делаю глоток кофе. – Дальше?

- Нет, - качает Лис головой. – Не дальше. Ты не понимаешь. Оно жрало его душу, находясь внутри. Но жрало медленно, потому что Игорь был якорем, понимаешь? – Элисте всматривается в мои глаза, подается ближе. Напряженная и собранная. В глазах злость. И думаю, что не ошибусь, предположив, что эта злость из-за того, что она упустила это, эту дрянь.

- Одержимость?

- Вроде того, - Эли кивает с облегчением. – Как только я вытащила смотрителя, забрала то, что от него осталось, оно потеряло контроль над телом. И… - она снова замолкает, наматывает пасту на вилку. Не ест, просто крутит чертову вилку, шкрябая по тарелке зубцами. Гадкий звук.

- Лис?

- Оно жрало не только душу, оно жрало тело тоже. Как будто воплощалось через него…

- Не понимаю, - я пробую поймать взгляд Громовой, потому что мне кажется, что она не все рассказывает, что о чем-то умалчивает. Это чувство не отпускает. А еще в голове крутится ее вопрос о сумасшествии.

- Тело расползлось на части, рассыпалось на куски. Гнилые, изъеденные. Там… внутри остались личинки и мухи, Аарон. Из изнанки они перешли в реальность, не только через душу, но и через тело.

- Оно берет энергию ото всюду? Ты об этом? Ему нужна плоть?

- Да, - кивает Громова отрывисто. – Как будто без нее его нет, как будто…

- …у него нет собственного тела, - заканчиваю вместо нее и хмурюсь, когда Лис кивает. – Это не создание ада, - качаю головой, возвращаясь к еде. – Им не нужна плоть, плоть – это прах. А ему нужна. Как паразиту или вирусу…

- Да, наверное… - Громова кивает, но неуверенно. – Скорее, вирус. Паразиту невыгодно убивать хозяина. Паразит Волкова живет с ним уже не один десяток лет и не трогает ни его тело, ни его душу.

- Гад сильнее паразита внутри, - пожимаю плечами. – Ты знаешь Волкова?

- Встречались, - отмахивается Элисте. Слишком поспешно и небрежно. Шелестова… Само собой разумеется, что она знает нынешнюю хозяйку отеля. Пожалуй, нет того собирателя, который бы не знал. Я оставляю еще одну мысленную пометку для себя. И возвращаюсь к разговору.

- Что было потом, после того, как оно рассыпалось?

- Ему хватило энергии, чтобы обрести форму. Оно столкнуло меня с крыши, сказало, что я его, что я попалась, предупредило о том, что будет больно. Дальше темнота, помню только боль. Наверное, я ударилась, пока падала, - она морщится, делает глоток капучино.

- Ты что-то видела, слышала, когда оно было в тебе?

- Ничего. Темнота и боль. Я чувствовала, что пес умирает, - говорит она тихо, скрещивает руки на груди, снова отворачивается. Закрывается, прячется от меня, я вижу, как слегка подрагивают тонкие пальцы на предплечьях.

- Эли, посмотри на меня, пожалуйста, - прошу.

- Аарон…

- Посмотри на меня, - давлю несильно. Приходится сдерживать себя, чтобы оставаться на месте, чтобы не подойти к ней, не обнять, не спрятать в собственных руках. Практически из последних сил сдерживать, но и желание ее хорошенько встряхнуть все еще живо.

А через миг Лис все-таки поворачивает голову, смотрит так, что мне хочется орать и материться. Ее взгляд вытаскивает и крошит мою черную душу. Там не вина… Там…

И все, что я хотел ей сказать, тут же вылетает из головы. Стирает напрочь.

Я поднимаюсь, пересаживаюсь к ней, все-таки прижимаю к себе.

Слабак. Да и хрен с ним.

Я готов.

- Никогда так больше не делай. Я умею почти все, девочка из Изумрудного города, но воскрешать из мертвых не умею.

- Аарон…

- И не смотри на меня так больше никогда. Мы вместе, Лис, слышишь? Прекращай думать, что ты одна. Я помогу, только скажи.

- Зачем такая, как я, такому, как ты?

Гребаное déjà vu. Какое-то стремное déjà vu, на самом деле, с учетом того, при каких условиях я слышал эти слова и от кого.

- Адреналина в жизни не хватает. Решил тряхнуть стариной на старости лет, - усмехаюсь и коротко ее целую, сначала в губы, потом в висок. Снова прячу холодные пальцы в своих ладонях.

- Дурак, - бормочет Лис совсем как Дашка, чем вызывает мою улыбку.

Мы допиваем кофе, я оставляю деньги и с каким-то странным чувством иду за Лис в продуктовый.