Бар "Безнадега"

Глава 1

Элисте Громова

Минута десять, минута одиннадцать, минута двенадцать, минута тринадцать, минута четырнадцать.

Господи, да что ж так медленно-то, а?

Я смотрела на таймер на мобильнике и притоптывала ногой в полутемном опен-спейсе какого-то офиса, стоя перед дверью единственного кабинета.

Осталось еще три минуты. Три минуты.

Да ну его к черту. В конце концов, чего я там не видела?

Я повела плечами, сосредотачиваясь, и просочилась сквозь пластиковую серую дверь.

Ой, ну класс.

На диване широко расставив ноги сидел какой-то мужик. Обычный такой дядька. Лет пятьдесят, полный, но не безобразно жирный, вполне себе ухоженный, седой, с крупными, но в целом правильными чертами лица. Дорогой синий костюм, запонки явно серебряные и часы, шелковая рубашка, расстегнутая у горла, безжалостно выставляющая на показ дряблую шею.

Табличка на столе гласила, что, возможно, его имя Федор Борисович Ермолаев. Если, конечно, он – хозяин кабинета.

Перед мужиком на коленях стояла девица. С такого ракурса я могла оценить лишь короткое черное платье и копну спутанных каштановых волос. Ну и, конечно, подделку под затасканные и ставшие чем-то пошлым лабутены. Хреновую такую подделку.

Девица старательно зарабатывала себе на хлеб насущный. Чмокая, хлюпая и фальшиво постанывая.

На миг в голове мелькнула шальная мысль о том, что можно записать их на мобильник и продать видос на порно-хаб, а лучше куда-нибудь в дарк. Судя по тому, что я здесь, мужику осталось недолго.

Видос назову «Смертельный отсос». Правда, как только я достану мобильник вся конспирация полетит коту под хвост. Нет, можно, конечно, сделать так, чтобы не полетела, но… лень напрягаться. Да и, честно говоря, видео выйдет так себе. Оценят разве что начинающие вуайяристы с латентной некрофилией.

Девица продолжала усиленно сосать, мужик продолжал тихо постанывать, я продолжала мысленно отсчитывать секунды, привалившись плечом к косяку.

Ну серьезно, это начинает надоедать. Хоть бы позу поменяли, что ли.

Часы на стене возле шкафа показали ноль двадцать пять и тридцать секунд. Значит, в запасе еще минута тридцать.

Я оттолкнулась от косяка, прошла мимо парочки к огромному окну, стараясь не смотреть на сморщенный стручок исчезающий во рту у старательной проститутки.

Это не то зрелище, которое хочется видеть.

- Поднажми, детка, я в тебя верю, - проговорила девчонке, смотря на темные окна соседнего бизнес-центра. И о, чудо, она действительно увеличила темп. Мужик застонал тише, но чаще.

Нет, само собой, красотка в лабутенах меня не услышала, видимо, просто почувствовала, что клиент близок к финалу.

Тридцать секунд.

Мимо промчалось такси, не вписавшись в поворот и задев урну возле остановки.

Двадцать секунд.

Хрипы и причмокивания все чаще и чаще. Совсем мерзкие звуки, вызвавшие гримасу на моем лице.

Я люблю свою работу. Я люблю свою работу. Я люблю свою работу.

Десять секунд.

В окне здания напротив что-то блеснуло, привлекая мое внимание, заставляя оторвать взгляд от пустынной улицы.

Две секунды. Из-за угла выныривает еще одно такси. На этот раз водитель – более вменяемый: ничего не задевает, едет с положенными сорок, может чуть больше.

Все. Время вышло.

Я отворачиваюсь от окна, мужик на диване слегка подергивается, проститутка подается назад, пространство вокруг начинает привычно густеть, тормозить.

Какой-то звук, как хлопок, потом звон битого стекла, свист рядом с щекой, мужик на диване дергается еще раз. В этот раз гораздо сильнее, настолько, что валится вперед, и брызги крови вокруг, и раскуроченный к чертям череп. Миг оглушительной тишины, а потом шлюха начинает визжать, все еще сидя на полу перед клиентом.

О как! Неожиданно…

«Все-таки надо было сделать запись» - мелькает в голове совсем бредовая мысль.

Я подхожу к дивану и склоненному телу. Девка пытается отползти подальше, не перестает орать. Орет громко, старательно. Так же старательно, как и сосала, на разрыв… моих барабанных перепонок. Певица, что ли?

Я осматриваю мертвого дядьку, стараясь понять к какой части тела прикоснуться, чтобы не измазаться в крови.

Левая рука вроде чистая.

Осторожно касаюсь ладонью еще теплых пальцев.

Не повезло вам сегодня, Федор Борисович. Ой, не повезло. С другой стороны… качественный минет перед смертью – это явно лучше, чем смерть в огне, или утопление, или отравление мышьяком.

Я чувствую, как ворочается и сопротивляется под кожей душа мужика и давлю сильнее, стараясь подцепить ее и вытащить на свет божий.

Проститутка за спиной булькает и кричит, снова булькает, всхлипывает, что-то ищет, судя по звукам. Наверное, мобильник.

Интересно, она вызовет скорую или ментов? Насколько силен шок? Насколько у нее с мозгами?

- Ты кто?

Что? Какого…

Девчонка явно обращается ко мне… Я забываю про душу, медленно поворачиваюсь к девке.

- Шлюха… - бормочу под нос.

- Я не шлюха! – визжит девка. – Ты… ты…

Ее губы дрожат, взгляд совсем безумный, но она меня видит. Видит, мать твою… Так же, как и я ее. И боится. Боится настолько, что готова наделать в штаны.

Очень интересно.

- Ты одета, как шлюха, выглядишь, как шлюха, и сосала ему, как шлюха. Шлюха ты и есть, - пожимаю плечами.

- Ты… - снова лапочет девка.

Я смотрю на нее еще какое-то время. Такое себе лицо… Обычное вполне, ей немного за двадцать, детская, невинная припухлость еще не до конца пропала. Девка сочная и молодая, очень перепуганная. Пальцы судорожно вцепившиеся в плечи. Стремный маникюр – эти отстойные наращенные птичьи когти с блестками выдают в ней шлюшку из деревни и объясняют экстремально короткое платье и фальшивые лабутены. Явно не из элитных.

Я снова отворачиваюсь к почившему, снова кладу свою руку поверх его.

- Иди ко мне, моя прелесть. Ты же хочешь выйти, я знаю, - очень ласково, как со стариком в глубоком маразме.

Дядька близко к поверхности, просвечивает сквозь кожу.

Девчонка из Задрищинска что-то кричит.

Еще одно небольшое усилие, и мужик выскальзывает наконец из тела. Удивленно озирается.

- Я…

- Грохнули тебя, дружок, - пожимаю плечами. – Свет видишь?

- Нет. – он продолжает озираться по сторонам, во взгляде непонимание, недоумение. Слова произносит медленно и неуверенно, даже это короткое «нет», он превратил в «не-е-е-е-е-е-т». Ну, а мне особенно некогда с ним рассусоливать. Я вообще не люблю свеже-почивших, хотя давно почивших и живых я тоже не особенно люблю.

- Окей, а тьму? Может, кто-то тебя зовет?

Мужик собирается что-то ответить, но не успевает. Точнее я не успеваю услышать его ответ, потому что настырная девка вцепляется в меня со всей силы и отталкивает. И более того, у нее получается меня оттолкнуть.

Вот же ж…

Я остаюсь стоять на ногах, не смотря на все ее усилия, пошатнулась скорее от удивления, чем действительно из-за этого дурацкого толчка, разворачиваюсь, нахожу взглядом зареванную проститутку и бью.

- Спать.

Она валится на пол из-за силы удара, с ноги слетает туфля, немного задирается платье, но отрубается совсем не из-за него. Я собиратель – усыпить могу любого. Ладно, почти любого. И силу применять для этого совершенно необязательно. Но как удержаться, когда девка явно нарывается?

Вообще, ей откровенно не повезло, с ее работой такие способности… Видеть мертвых – маленькое удовольствие, видеть иных за работой – еще хуже.

Так, где там мой любитель страсти за деньги?

Я хрустнула шей, повернулась и…

- Сука… - протянула, не обнаружив мужика. Только его труп. Достала мобильник, открыла список.

Дважды сука… Имя все еще висело в листе, а значит… значит мудак сбежал.

Твою ж мать… Поздравляю, Эли, ты – гребаный косяк.

Глупая была затея, но я все же подошла к окну и выглянула наружу. Само собой, на улице никого не оказалось.

Я разочарованно отвернулась. Придурок мог быть где угодно. Еще раз оглядела помещение, но кроме трупа со спущенными штанами и с расхреначеной черепушкой и девки, забрызганной кровью и мозгами никого не увидела.

Само собой.

Только мозги. Мозги похожи на губку, мозги после выстрела напоминают плохо сваренную овсянку.

Я закрыла глаза, сосредоточилась, а через секунду оказалась за стойкой бара в «Безнадеге». Вэл тут же нарисовался напротив, сверкая улыбкой во все тридцать два и лысой башкой.

- Эли, сладк…

- Сегодня обойдемся без этого, - оборвала парня. – Текилу, телефон и контакты Шелкопряда.

- Эли… - лицо Вэла вытянулось, выражение стало дебильно-испуганным. - Он же…

- Мне насрать, - снова оборвала бармена. – И дважды я повторять не буду. Текилу, телефон и его контакты.

Вэл остался стоять на месте, будто корни решил пустить, все еще таращась на меня.

- Я считаю до трех, - постучала пальцами по столу. – Не заставляй меня, заставлять тебя. Один, - парня сдуло ветром, а через несколько минут передо мной стояли стопка текилы, телефон и заветные цифры. Я приподняла бровь.

Вэл вздохнул, но тут же исправился, выставляя на стойку бутылку, еще через несколько секунд там же оказались лайм и соль.

Как там? Лизнуть, глотнуть, соснуть?

Короткий смешок сорвался с губ после того, как удалось продышаться. С соснуть у той шлюхи явно дальше будут проблемы. Представляю, что она расскажет ментам, если, конечно, у нее хватит тупости их вызвать.

Я отбросила от себя дольку лайма, взяла в руки телефон.

О Шелкопряде я знала достаточно, чтобы понимать, что он именно тот из искателей, кто мне нужен. Берет дорого, заказы выполняет безоговорочно.

- Да, - раздалось в трубке после пятого гудка.

Голос мне понравился хороший голос – низкий, ровный, уверенный.

- Есть дело. Цена вопроса не имеет значения, где и когда встретимся? – спросила, наливая себе еще одну стопку.

- Твой голос мне незнаком, - отозвался мужик.

- Мне твой тоже, но что это меняет?

Лизнуть, глотнуть, соснуть.

- Через два часа в сквере на Пролетарской раз уж ты звонишь из «Безнадеги».

- Отлично. Я – собиратель, - улыбнулась и повесила трубку.

Он найдет меня, он узнает меня. Собиратели светятся, так по крайней мере, мне говорили. Я кладу телефон на стойку, наливаю еще стопку текилы, оглядывая бар. «Безнадега» - странное место, бар для иных. Вечно прокуренный, засранный и ободранный, такой же обшарпанный и убогий, как и его посетители. В подвале старой хрущевки в центре, открыт двадцать четыре на семь и готов предоставить клиентам любые услуги: здесь есть девочки, которые просто флиртуют, есть шлюхи, которые могут дать не только тело, но и позволить выкачать немного энергии, можно найти выпивку на любой вкус, просрать что-то действительно ценное за карточным или бильярдным столом, душу, например, Вэл из-под полы приторговывает халявной силой, бережно собранной им по крупицам, а официантки подадут печень средней прожарки и совсем не говяжью. Правда, даже тут – это эксклюзив, для ценителей, так сказать. Хотите чистой ненависти? Пятерка и двести сверху за старания. Похоть – трешка. Гордыня – двушка. А еще тут заключаются сделки. Всех со всеми. Этот бар, как посредник между иными всех мастей и статусов, как хитрожопый, пронырливый адвокатишка.

Отличное место, душевная компания. Это «Безнадега», и она сожрет тебя с потрохами, если зазеваешься.

Я улыбаюсь и наливаю себе еще одну стопку.

Хорошее место, как раз для меня.

Через два часа я, все еще сжимая в руках бутылку текилы, стою в том самом сквере, мир великолепно расфокусировался и редкие прохожие бесят не так сильно, как могли бы. Ну не счастье ли?

Даже лысые кроны деревьев качаются со мной в такт.

«Мой удивительный сон,

В котором осень нам танцует вальс-бостон.»

- Это ты хотела встретиться? – доносится негромкое из-за спины, отрывая от попыток вспомнить остальные слова.

- А ты видишь тут еще одного собирателя? – еле выговариваю заплетающимся языком…

Петь мысленно было гораздо проще.

…поворачиваясь к обладателю голоса. Но моя попытка обернуться проваливается с треском. На плечи опускаются руки, удерживая на месте, по позвоночнику отчего-то бежит холодок.

Холодок? Да ладно?

- Ты пьяна.

- И?

- И я не имею, - звучит над самым ухом, - дел с пьяными соб…

Он вдруг обрывает себя на полуслове и молчит. Ничего не делает, не шевелится, не пытается ко мне еще как-то прикоснуться, не двигается, его руки на моих плечах как застывший бетон, не усиливают, но и не ослабляют напор.

- Ты там перезагружаешься что ли? – не выдерживаю я и пытаюсь обернуться. Все еще стараясь осознать, что именно чувствую. Чувствую ли? Возможно холодок – просто осенний ветер.

- Замри, - говорит искатель все так же ровно, удерживая меня на месте.

И я остаюсь стоять. Ну мало ли у кого какие причуды. Вот только…

Я откручиваю пробку, подношу к губам бутылку. Неделя была удивительно отвратительной и сбежавший труп достал окончательно. Напиться хочется вусмерть еще со среды, чтоб до зеленых чертей.

«Мой удивительный сон,

В котором осень нам танцует вальс-бостон.»

Руки исчезают с моих плеч пока я делаю большой глоток, слышится какое-то движение, а потом все тот же голос говорит, что можно повернуться.

Я пожимаю плечами и оборачиваюсь.

Он стоит напротив, высокий и широкоплечий в сером пальто с поднятым воротником, темные волосы ерошит ветер, в руках у него ничего нет. Это все, что я вижу, лицо почему-то разглядеть не могу, наверное, слишком пьяна. Но все равно продолжаю смотреть. Потому что мне нравится на него смотреть, по какой-то совершенно непонятной причине. Это как… капающий кран. У меня бывает… Бывают моменты зависания. Мне почему-то нравится смотреть на капающий кран, на то, как срываются капли в слив. Звук бесит, но… взгляд оторвать невозможно. Или как капли дождя на оконном стекле, или как потемневшее от старости дерево, как витражи в Сент-Шапеле. Ненавижу Париж, а Сент-Шапель люблю.

Мне кажется, искатель смотрит в ответ, но сказать с уверенностью не могу. Да и плевать, в общем-то. Я пьяна, и я уж точно не Сент-Шапель, даже не затасканный Нотр Дам. Я просто пьяная злая девчонка.

- Мне надо, чтобы ты нашел душу, - говорю тщательно и очень медленно, продолжая смотреть на мужика. Еще на нем перчатки из тонкой кожи, уверена, они тихонько поскрипывают, когда Шелкопряд сжимает пальцы.

- Собирательница просит меня найти душу? – в его словах насмешка. Но мне и на это глубоко класть. И не потому что я пьяная, а потому что просто класть. Ну заводят его такие штуки, ну и ради бога. Ну не вырос он еще из того возраста, когда хочется подразнить девчонку, да и пожалуйста.

С другой стороны, может это была и не насмешка, а удивление… В прочем, на это тоже класть.

- Ага. Мужика звали Федор Борисович Ермолаев и завтра… сегодня с утра о его смерти наверняка напишут в газетах.

- Эпично умер?

Красивый у него все-таки голос. Хороший голос.

- Очень, - передергиваю плечами и снова прикладываюсь к бутылке с текилой. Передергиваю не из-за воспоминаний о серой каше мозгов, а из-за ветра. – Ему череп снесли сразу после качественного минета. Шлюха даже проглотить не успела.

- Почему сама не найдешь?

Я снова делаю глоток, еще больше предыдущего и с сожалением понимаю, что текилы осталось еще глотка на два.

- Лень.

Мужик молчит. Я тоже молчу. Так и стоим.

Я не знаю, чего стоит он, а я просто стою и пытаюсь понять, это все-таки дождь или просто ветер сырой. На улице зябко, вокруг шумит умытая Москва, и свет ее огней переливается и колышется в лужах вокруг. Осень в этом году такая же поганая, как и лето. Листва с деревьев облетела так быстро, будто ее никогда там и не было, пожухла, сморщилась и превратилась в коричнево-грязную массу еще быстрее.

К морю хочется. Или в горы. Чтобы вода и солнце и запах лета вокруг попкорном и сладкой ватой, медом и фисташковым мороженым.

Вообще, жрать просто хочется.

- Я есть хочу, - снова передергиваю плечами. – Давай соглашайся быстрее.

- Я уже согласился.

- А?

- Я пришел, значит, уже согласился, - поясняет Шелкопряд. – Ты совсем пьяная.

- А, ну ладно, - отвечаю сразу на все. – А…

- Иди домой, - говорят серое пальто и широкие плечи, и руки в перчатках. – Будет тебе душа, как проспишься.

- Окей, - киваю и лезу в карман за ключами. Вспомнить бы, где припарковала... Кажется…

Брелок пикает, на другом конце сквера светит фарами мой малыш, мой красавец, свет очей моих.

Я улыбаюсь и обхожу мужика, иду к моему мальчику, к моему сексуальному засранцу.

- Ты же не хочешь сказать, что… - доносится в спину. – Его голос будто бы стал другим, не таким, как был. Выше, тоньше.

- Я молчу, если ты не заметил, - бормочу себе под нос.

За спиной слышатся шуршание асфальта, и я ускоряю шаг, успеваю подхватить с сиденья шлем, прежде чем все та же рука в скрипучей перчатке меня останавливает, заставляет развернуться к ее обладателю.

- Не глупи, - кажется Шелкопряд качает головой. – Вызови такси и езжай на нем.

- И оставить любовь всей своей жизни здесь?

Мне даже не верится, что он это предложил, что мог подумать, что я брошу моего чудесного во всех отношениях мальчика тут. Одного. В темноте и лужах.

Но мужик кажется серьезен, и мне не особо нравится его серьезность, и спорить с ним я тоже не очень-то хочу, а рука на плече начинает раздражать.

- Предпочтешь оставить свой труп на обочине?

Он продолжает держать, а я продолжаю стоять на месте. Зачем с дураками спорить?

- Предпочитаю не делать ни того, ни другого, - я просто касаюсь лба Шелкопряда. Быстрое прикосновение, легкое, едва заметное и… и он застывает, пойманный в ловушку времени. Сейчас конкретно для него времени нет, он вне его. Выпал. Минут на пять.

Я улыбаюсь, целую кончики собственных пальцев, выкидываю бутылку в урну, надеваю сначала гарнитуру, а потом и шлем, поправляю рюкзак.

- Я хорошо вожу, - бросаю через плечо, уже сидя на своем любимом мужчине. Ревет мотор, плачет в ушах Лана дель Рей, и я срываюсь с места. Оборачиваюсь, в тот момент, когда выезжаю на дорогу, чтобы еще раз посмотреть на искателя…

Ну мне правда нравится на него смотреть.

…и с удивлением понимаю, что Шелкопряда нет на том месте, где он стоял секунду назад.

Силен, зараза.

Почему-то от этой мысли улыбка расползается по губам, и я прибавляю газ. А потом прошу прекрасную Алису набрать номер любимой пиццерии, потому что вспоминаю, что кроме просроченного сырка, льда и… пожалуй, льда в холодильнике ничего нет. Заказываю «Маргариту» на толстом тесте с салями и двойной порцией халапенью, чтобы плакать, как побитая шлюха.

Мне ехать пятнадцать минут, а пиццу обещают доставить через полчаса, значит, у меня даже есть несколько минут на душ.

За время дороги я успеваю протрезветь и снова опьянеть от скорости, света и скользкого асфальта. Но когда все-таки слезаю с мотоцикла меня ведет. Сильно ведет в сторону, поэтому на душ уходит гораздо больше, чем я рассчитывала.

И звонок в дверь застает на полпути из ванной к шкафу.

Приходится тормозить, брать с полки телефон и открывать дверь. Рот наполняется слюной с первым поворотом замка, к последнему – я готова сожрать и того, кто стоит за дверью.

- Ва-а-а-ш-а…

Там парнишка. Лет двадцати. Смотрит на меня, примерно также, как я смотрю на термо-сумку в его руках. Причина такого поведения мне непонятна, и не то чтобы очень хотелось ее узнавать, поэтому мальчишку приходится торопить.

Он отчего-то мнется, пытается что-то сказать, мычит, то бледнея, то краснея, хрипит и странно булькает, переступает с ноги на ногу.

Но через пятнадцать минут я и моя пицца идем к дивану. Я краем глаза ловлю свое отражение в зеркале и икаю. Потому что мальчишке дверь я открыла в нижнем белье. И не особенно это белье можно назвать целомудренным.

Ну да и ладушки. Я же говорю, со мной бывает, я зависаю, потому что, видимо, у меня внутри что-то сломано.

Но и это волнует мало, больше волнует остывающая пицца.

А вечером следующего дня я сижу в ресторане за столиком и пытаюсь удержать на лице живейший интерес. Напротив сидит… Не знаю, как его назвать… мужик сидит. Спонсор типа. Такой себе дядька. У него на запястье сверкает Патек...

Сверкает специально, чтобы я заметила и оценила. Я заметила. Оценила.

Ну, так себе, середнячок.

…на парковке – конечно убогий Хаммер. Мужик молодится: ему за сорок, но выглядит он неплохо. Поджарый, ухоженный, но пренебрегает маникюром, что выдает прошлое дядьки с головой. А может и не выдает, может я просто предвзято сужу. Костюм тоже неплох, скорее всего ручной работы, сорочка белая, шелковая, волосы а-ля небрежно взъерошены, но на самом деле ни фига они не взъерошены. Дядька гладко выбрит и.. смертельно скучен.

Он заказывает устриц и Гранд Кюве. Делает это с таким видом, будто сейчас откроет мне тайну мироздания и феерию вкуса. Смотрит на меня, как на студентку из глухой провинции, считающую фастфуд рестораном, а вино за триста рублей из пакета – действительно вином.

Проблема в том, что я не из провинции, фастфуд воспринимаю, как фастфуд, а шампанское и моллюсков не люблю. Мне доставляет мало удовольствия глотать скользкую, сопливую дрянь с лимонным соком, отдаленно напоминающую рыбное суфле, и делать при этом восторженный вид. Еще меньше удовольствия доставляет шипучка, после любого количество которой дико болит голова. К тому же ресторан откровенно так себе, и я не уверена, что устрицы свежие, а шампанское – не дешевая подделка. Здесь даже пианист за роялем откровенно лажает, наигрывая что-то смертельно-попсовое.

Я давлю тяжелый вздох, потому что больше бы радовалась жареной картошке, селедке, бутылке текилы и простывшему джазу, чем вот этому вот всему, и возвращаю взгляд от неумелого музыканта к дядьке.

Он небрежно отпускает официанта и продолжает смотреть на меня этим своим взглядом: «детка-я-покажу-тебе-весь-мир». Хотя мы оба знаем, что сегодня он рассчитывает показать мне свой стручок и пару колокольчиков, идущих в базовой комплектации.

Как будто меня можно удивить членом и размером понтов.

Он что-то спрашивает, я что-то отвечаю. Восторженно-придурковатое. В его глазах загорается похоть и удовлетворение. Это даже не вожделение, это именно похоть – нагнуть и оттрахать. Пока я веду себя ровно так, как он и предполагал.

Ну а чего еще ждать от двадцати летней, плюс-минус, девчонки, прыгающей по сцене перед кучкой неформалов?

Макияж у меня, кстати, все еще сценический – обосравшаяся панда, как говорит Мара, одежда соответствующая. Белое платье, корсет, жабо, заляпанное искусственной кровью. Эпично, в общем. И не подходит для этого заведения. Поэтому к нашему столику такой повышенный интерес.

Смотрите, чего уж там. Возможно, последним, что вы увидите, будет мое лицо. Когда-нибудь… А возможно, и нет.

Дядьку зовут Сергей, и он сегодня что-то уж слишком настойчив. Я вообще не собиралась куда-либо ехать. В конце концов Шелкопряд обещал мне сбежавшую душу, и я планировала после выступления отправиться в «Безнадегу». Но наш клавишник очень просил с ним съездить и поговорить о новом синтезаторе. Дядька – поставщик профессионального оборудования, а инструмент у Ветра и правда старый.

И вот я тут, сижу, смотрю на дядьку, делаю вид, что слушаю его и думаю о том, что скорее всего новые клавиши для Стаса куплю сама. Потому что… ну вот оно того не стоит, серьезно. Даже если он всю группу инструментами завалит.

Короче, мрак.

Через десять минут нам все-таки приносят устриц и Кюве. Я опасливо кошусь и на то, и на другое, и не рискую прикасаться, потому что… устрицы точно несвежие.

- Попробуй, Белоснежка, - хрипит Сергей, пошло мне подмигивая. – Это вкусно.

Сергей знает только мое сценическое имя, и это несказанно радует.

- Они тухлые, - раздается шелест из-за спины, заставивший на миг замереть в удивлении. А потом чужое дыхание касается уха, - Твоя душа у меня.

- Нет, - улыбаюсь я, не поворачиваясь. – Моя душа при мне. Это я тебе как собиратель говорю.

Я смотрю на шампанское, дядьку, моллюсков, на дешевую пусть и с претензией обстановку ресторана и кривлюсь, ничего не скрывая. Потому что все это подделка, даже пианист за роялем – подделка, а подделки я не понимаю. Правда, не понимаю. Потому что подделка – это ложь. Лучше купить хорошую, качественную сумку из кожи ноунэйм, чем китайский Луи Виттон. Ложь, она унижает.

Сергей ничего не понимает.

Окидывает меня растерянным взглядом, когда я поднимаюсь на ноги. Шелкопряд за спиной молчит.

- Нам не по пути, - говорю немного запоздало, наверное. – И устрицы и правда испорчены, не ешь.

Я разворачиваюсь к искателю, скольжу взглядом по его лицу, но снова его не вижу, какие-то размытые черты. Пожимаю плечами и иду к выходу из зала.

Сбежавшая душа – мой приоритет.

Мы выходим на улицу. Я и мужчина, чье лицо скрыто от меня какой-то непонятной завесой, спускаемся по ступенькам.

- Какое-то отстойное место ты выбрала, - комментирует искатель холодно.

- Потому что выбирала не я, - пожимаю плечами, сворачивая за здание ресторана. Нужно безлюдное место. Нужно, чтобы шагнуть в «Безнадегу». Я не сомневаюсь ни минуты, что сбежавшая душа ждет меня именно там.

«Безнадега», как обычно, прекрасна и ужасна одновременно. Она угрюмая и темная, свет, от закованных в старые металлические прутья, ламп тусклый, здесь кирпичные стены и потрескавшийся бетон между ними. Не искусственная облицовка, не напыщенная и убогая имитация под лофт… Этот кирпич настоящий, и трещины в нем настоящие, и обшарпанный бетон тоже настоящий. Здесь потемневший потолок над головой, переживший пару десятков потопов и столько же пожаров, здесь под ногами скрипучий, стертый до проплешин дубовый паркет. Здесь рядом с барной стойкой стоит темный Стэйнвэй с облупившимся кое-где лаком и западающими ля бемоль, ре третьей октавы и вываливающейся фа диез четвертой. Этот Стэйнвэй такой же старый, как и «Безнадега», такой же скрипучий. У этого пианино Питерский характер – оно давно простужено, кутается в колючий шарф, щурится от меццо, как от ветра, и кашляет на форте. Хотя не думаю, что оно хоть раз бывало в Питере за всю свою карьеру. Здесь разномастные столики: квадратные, круглые, большие, маленькие, из темного и светлого дерева, выкрашенные зеленой, серой, бордовой краской или покрытые лаком, будто собраны на барахолке. Такие же барахольные стулья и кресла. За барной стойкой на полках ряды бутылок и какого-то мусора: картины, черно-белые снимки, несколько дисковых телефонов, старый кассовый аппарат, статуэтки, маски, пепельницы, трубки. Как-будто однажды кто-то просто съехал и притащил сюда весь свой хлам. Здесь же, в «Безнадеге» кое-где вычурные, но такие же обшарпанные, как и все вокруг английские торшеры, чай могут принести в фарфоровой или жестяной кружке, еду – на широком блюде или в чугунной сковороде. Здесь все наоборот, но, тем не менее, все именно так, как надо.

Мы садимся за столик в центре и тут же рядом оказывается Юля. Смешливая блондинка в короткой юбке и просторной футболке. В «Безнадеге» нет и никогда не было формы.

Я бросаю короткое «я сегодня устала» и прикрываю глаза, не слушая, что заказывает Шелкопряд. Не интересно.

И все-таки у меня к мужчине напротив есть вопрос. Один простой вопрос, который я задавала себе вчера, пока ехала домой, пока стояла под душем, пока ела пиццу перед экраном ноута, задавала сегодня весь день и вечер.

Но пока я держу этот вопрос при себе. Сижу с закрытыми глазами и вдыхаю запахи, звуки, голоса и шорохи «Безнадеги».

Смотрю на искателя вновь только когда приносят наш заказ.

Ему – кофе. Простой черный кофе в синей кружке.

Мне имбирный латте, подтаявший пломбир в креманке и глубокую тарелку чипсов с перцем.

О да. Это то, что мне сейчас надо.

Я придирчиво осматриваю содержимое миски, ищу чипс поаппетитнее, перебираю. Тщательно перебираю, потому что первый – должен быть идеальным, чтобы не испортить ощущения от остальных.

- Они все одинаковые, - говорит мужчина, через какое-то время. Он наблюдает за мной, я чувствую, хотя все еще не вижу его лица. Оно по-прежнему размыто и спрятано от меня, только черные волосы, немного взъерошенные осенним ветром. И мне сегодня тоже нравится на него смотреть. Это странно, наверное, но не более странно, чем обычно в моей жизни.

- Ты не прав, - качаю головой, не отвлекаясь от своего занятия. - Это важно.

Вот этот.

Выбор наконец-то сделан.

Я макаю картофель в мороженое, кладу в рот и снова закрываю глаза, блаженно выдыхая. Это вкусно. Это разные текстуры на языке. Сочетание перца и пломбира, холодного, мягкого и сладкого, и шершавого и пряного с небольшой остротой. Это очень вкусно.

- Тяжелый день, говоришь? – раздается бархатный голос Шелкопряда. В нем нет иронии и нет удивления, возможно, легкое любопытство, но оно не более, чем вежливость.

- Ага, - я все еще смакую. И мне все еще кайфово. А поэтому вопрос мой все еще не озвучен.

Он ничего не говорит, но я знаю, что смотрит. Его интерес сейчас, в этот миг, кажется слишком пристальным. Вдруг становится таким. Где-то в промежутке между глотком кофе и новым чипсом с мороженным. Он наблюдает за мной как… как энтомолог за неизвестной ранее науке букашкой. И от него действительно веет холодом.

Я снова делаю глоток кофе и открываю глаза.

- Что ты возьмешь с меня за душу? – наконец, спрашиваю, подпирая рукой подбородок.

- Протрезвела, - в голосе слышна улыбка. Но эта улыбка ненастоящая, как и его лицо. Он сам вдруг становится ненастоящим. И смотреть на него мне больше не нравится.

- Можешь так считать. Так какова цена?

Он немного склоняет голову, и я ощущаю взгляд мужчины на моих пальцах.

- На чем ты играешь? – вдруг спрашивает совершенно непонятное вместо того, чтобы ответить.

- Стэйнвей, как вариант, - пожимаю плечами. Нет, я не вру, я правда умею играть на пианино.

- Нет, - мне кажется он кривит рот, по крайней мере, его нет, звучит так. – Уверен, есть еще что-то, - и он берет мою руку в свою, переворачивает, проводит почти невесомо пальцами от основания ладони на внутренней стороне к себе, до самых подушечек. Ведет медленно, почти не касаясь.

Это движение отчего-то кажется очень интимным, хотя не является таким. Там нет подтекста. С его стороны. Просто любопытство. Но у мня волоски на руках встают дыбом, и температура вокруг вдруг повышается на несколько градусов. Напрягается спина, благодушное, почти расслабленное настроение, мое обычное состояние пофигизма, вдруг сменяется чем-то другим. Чем-то… Это еще не желание, но… легкий намек уже есть.

Я не убираю руку.

- На укулеле, - отвечаю. Это тоже не вранье, но и не ответ на его вопрос. Я не знаю, почему не хочу отвечать. Но не хочу. Наверное… это слишком мое…

- А еще?

- Это твоя цена? Узнать, на чем я играю?

Черты его лица вдруг плывут еще больше, а пальцы на моем запястье ослабляют давление. Он силен, бесконечно силен. Силен настолько, что мне вдруг становится неуютно… И слишком непонятен.

Мне не нравятся его вопросы, опасность, исходящая от искателя, его руки на моих.

- Это вежливость, не более. Цена у души другая.

Я все-таки отнимаю свою ладонь, опускаю руки на колени, склоняю голову к плечу.

- Я слушаю.

- Твой список, - произносит Шелкопряд.

Произносит так, словно говорит о пачке стодолларовых купюр, а не о списке будущих трупов. Вызывая у меня это фразой не то недоумение, не то желание рассмеяться ему в лицо.

- Нет, - произношу холодно.

- Да, - так же холодно произносит он. Мужчина почти не двигается. Почти, потому что те движения, которые есть... едва заметы, очень сдержаны, выверены. Голос такой же. Каждая эмоция четко дозирована. Специально дозирована для меня. На самом деле он едва ли чувствует хоть что-то. Едва ли чувствовал что-то вчера. Даже из-за моего отказа ничего не ощущает.

Не понимаю, откуда приходит это знание, но приходит. Почти, сука, божественным откровением, и это веселит.

- Нет, - снова произношу, улыбаясь. – Ты не знаешь, но я могу так продолжать бесконечно, пока ты не озвучишь нормальную цену.

- Ты слышала мою цену.

Он смотрит на меня еще какое-то время, а потом поднимается из-за столика, бросает небрежно деньги, и зеленые бумажки чуть не падают в мою миску с чипсами, что заставляет хмуриться.

Шелкопряд больше не говорит ни слова, разворачивается и уходит. Просто делает шаг и растворяется в пустоте.

А я все продолжаю вертеть в руках кружку с кофе и смотреть туда, где еще миг назад стоял искатель.