Бар "Безнадега"

Глава 23

Элисте Громова

Я чувствую спиной жар, стоит оказаться возле Саныча и Гада, оборачиваюсь и матерюсь, потому что теперь, даже если захочу, вернуться в храм не смогу. Периметр полыхает, Зарецкий, мать его, поджег все, что мог.

Языки пламени взметаются в небо, лижут облака, стрекочут и палят кислород. И это не пламя ада, это... оно… другое, рядом с ним мне больно, больно даже смотреть на огонь. Я злюсь, я просто в бешенстве. В таком бешенстве, что почти упускаю момент, когда кто-то забирает тело Алины из моих замерших рук.

Подстраховался, да?

- …Эли?

- Что? – я встряхиваюсь, смотрю на Саныча, понимаю, что не слышала вопрос.

- Что там происходит?

- Не знаю! - рявкаю и тут же с шумом захлопываю рот. Делаю длинный, глубокий вдох. - Зарецкий заставил меня уйти, я вытащила из эгрегора остатки гончей… По крайней мере, все, что смогла найти, и ушла. Он там с этим… Пьет ее…

- Дурак, - комментирует Литвин, - гребаный дебил, - закуривает, лязгает крышкой зажигалки, смотрит, сощурившись, на огонь. – Святоша? – косится он на одного из парней Гада. – Что думаешь?

- Могу попробовать, но… я хрен знает, что оно такое и откуда Зарецкий его вытащил.

- А мы уверены, что это все еще Зарецкий? – спрашивает с сомнением Гад. – Леший, останешься с телом, - добавляет тут же и кивает на вопросительный взгляд Святоши. Мужик пожимает плечами и протискивается мимо меня к кромке пламени.

Иной замирает у границы, всматривается в белесый огонь, стягивает с головы балаклаву и отшвыривает в сторону, следом летят перчатки. Он не двигается какое-то время, словно прислушивается к чему-то, а после все-таки опускается на корточки, достает из кармана обычный мел и бутылку воды.

Я не вижу, что делает силовик из-за широкой спины, понимаю только, что что-то чертит или пишет, быстро и мелко, что-то отрывисто шепчет.

Мне не по себе, мне плохо, и меня шатает. Проглоченный ад все еще бурлит в крови, и, возможно, из-за этого я воспринимаю происходящее ярче и громче. Мне кажется, что небо стонет, что из-за жара плавятся асфальт и воздух. Сильно пахнет озоном, и волоски на моих руках стоят дыбом. У меня не получается почувствовать Зарецкого, его присутствие, потому что он слишком далеко. Бьет по нервам каждый звук и каждая секунда бездействия, я знаю, что снова начинаю меняться, почти слышу хруст собственных позвонков, пытаюсь понять, зачем Аарону нужно было, чтобы я достала из твари остатки гончей.

Что может адский пес, чего не может она?

Но в голове пустота, подстегиваемая волнением, и сосредоточиться на чем-то, выцепить из хоровода обрывочных картинок очень сложно.

- Он хотел, чтобы я стала сильнее, но не только… - произношу вслух, не сводя взгляда со Святоши. – Но сначала план был другой... Должен был быть другим, полагаю, он думал прибить гончую.

- Лис? – Гад берет меня за плечи разворачивает к себе. – Ты о чем?

Я дергаюсь, вырываюсь из захвата, потому что не хочу, чтобы он ко мне прикасался. Мне неприятны его прикосновения, мне неприятно ощущать его настолько близко. Странный, непонятный рефлекс, возможно, благоприобретенный в прошлом. Ведь я знаю, кем был Волков до Гада, что он делал.

- Не трогай меня! – выходит почти криком из-за натянутых нервов. Я отступаю еще на шаг, понимаю, что собачья маска снова на лице, но не считаю нужным ее убирать.

- Извини, - поднимает мужик обе руки, подается назад. Выглядит так, будто действительно сожалеет. – Так ты это к чему?

- Не знаю… - пожимаю плечами. – Просто… Зарецкому важно было избавиться от собаки, уничтожить ее. Зачем? – холодный взгляд золотистых глаз скользит рассеянно по моему лицу. – Тратить на это время, копаться, выискивать… Тратить на это силы.

- Ослабить ее?

- Волков, включи мозги, - рычит откуда-то из-за спины Саныч. – Какая разница, кого жрать, чтобы ослабить Ховринку? Какая разница, чью суть уничтожать? Проще было тащить все без разбору…

- Да, - соглашаюсь. - Но для Аарона разница, видимо, была. И я не понимаю, почему.

- Святоша, как у тебя? – Саныч обходит нас с Волковым, не переставая щелкать зажигалкой, склоняется к мужику, смотрит через его плечо.

- Немного осталось, - нетерпеливо дергает здоровяк плечом, будто отгоняет назойливую муху.

Когда он наконец-то поднимается, огромные руки окутывает слабое свечение, дрожат на коже капли воды, а под его ногами исчезают белые латинские буквы. Бугай касается пламени, просто упирается в него ладонями, как в стену, и огонь, стрекоча и плюясь искрами, расползается в стороны масляной пленкой.

Я проскальзываю первой, когда отверстие становится достаточно широким, и замираю, шагнув за огонь: в воздухе висит мусор. Просто плавает, как бумажный кораблик в воде: ветки, камешки, скелеты листьев, несколько ржавых монет, пшено, что-то еще…

Ад Зарецкого везде, такой огромный, что почти забивает свечение храма, над куполом настоящее зарево, солнечная корона, вгрызающаяся во мрак. И сложно понять, что пугает больше.

- Потом полюбуешься, - легко подталкивает меня в спину Саныч, выводя из оцепенения. Я отмираю, моргаю и срываюсь с места, потому что с этим толчком замечаю трещины, ползущие по зданию, слышу неровный и гулкий плач колокола, ощущаю натяжение пространства.

Мне… нам остается всего пара метров до входа, когда в голове не шепчет, как обычно, а ревет вдруг голодным зверем брешь, заставляя хватать ртом воздух, чуть ли не сбивая с ног голодным воем. Она скручивает и стягивает внутренности в тугой узел, впивается мелким песком в сознание. И тошнота подкатывает к горлу, перед глазами все плывет, колокол звенит громче и надрывнее, летят брызгами цветные осколки окон, земля под ногами ходит ходуном, крошатся камни.

Брешь зовет к себе, и даже если бы хотела, я бы не смогла ей сопротивляться, этому ору невозможно сопротивляться. Но я и не хочу, наоборот несусь быстрее, сбивая дыхание, ощущая боль в боку. Там Аарон. Аарон открыл брешь, и именно поэтому хотел, чтобы я вытащила гончую из Амбреллы: чтобы она не смогла вернуться.

Хрустят под ногами каменная крошка и деревянные щепки от двери, что-то хрустит и трещит за спиной, крошится и ломается, слышится топот ног.

Саныч ныряет в нутро церкви первым, что-то бросая через плечо.

Я не слышу, рвусь внутрь.

Потому что что-то происходит, что-то плохое. Очень-очень плохое.

Брешь орет и воет еще какие-то мгновения, бьет серым по чувствительным глазам. Я всматриваюсь в молочную густоту и… и успеваю увидеть только провал и исчезающие в нем черные крылья, замечаю перья и кровь на полу. Лужи, реки серебристой крови падшего, куски кирпича, перевернутые кандила, свечи, рассыпанные по всему залу, цветные осколки стекла.

Руки Саныча перехватывают меня прежде, чем я успеваю осознать, что происходит, прежде, чем успеваю среагировать, чем информация доходит до горящего в панике, боли и злобе сознания.

Литвин что-то кричит мне в самое ухо, пока я пинаюсь, лягаюсь, рвусь из захвата, скребу чужие предплечья ногтями. Ору.

Брешь затягивается, Сашка ее закрывает. Держит меня и закрывает чертов провал, не давая вдохнуть, не отпуская, чуть ли не ломая ребра.

- Нет, - дергаюсь, пробую достать его, вцепиться в лицо ногтями. – Пусти меня, пусти…

Спазм скручивает внутренности, выгибает позвоночник, крошит кости, в венах кислота и ад. Я стала сильнее, я стала намного сильнее, чем была.

Но…

Саныч валит меня на пол, снова что-то орет. И ноги сжимает в тисках, придавливает к полу лодыжки, потом колени, кто-то хватает меня за плечи, что-то тяжелое опускается на живот. Я пробую сбросить с себя это… их, не свожу взгляда с сужающегося слишком быстро разлома. Брешь уже не орет, она шепчет, несмело и робко голосом напуганного ребенка, она тает и исчезает.

И не получается… даже лапу приподнять не получается, я верчусь ужом, хриплю, дергаюсь. А когда, спустя вечность, все-таки вырываюсь, сумев вцепиться Гаду в руку, прокусить ее до крови, брешь уже размером с угольное ушко. В тот миг, когда оказываюсь рядом - исчезает окончательно. Ногти скребут пол, с губ срывается стон, крик, жалкий скулеж.

Я смотрю перед собой и ничего не вижу, тело колотит так, что лязгают зубы. Я поворачиваю голову к Литвину.

- Что ты сделал?! – рычу ему в лицо. – Что ты, мать твою, сделал?! Гребаный урод!

Я вижу, как шевелятся губы иного, как он что-то с яростью мне отвечает, но ничего не понимаю. Отворачиваюсь, собираюсь с силами и мозгами.

В конце концов, я могу сама открыть дыру, надо только сосредоточиться, отрешиться от всего, заставить силу подчиниться.

Я стягиваю все, что у меня есть, слышу дрожь пространства, но успеваю только приподнять руку, потому что через миг где-то сбоку колышется воздух, что-то тяжелое опускается на лоб, и все вдруг погружается во мрак, сознание меркнет.

Мудак.

Я выныриваю из темноты в кабинете Литвина, под звук капающей кофеварки и гул мужских голосов за дверью в приемной. Они не сдерживаются в выражениях и эмоциях, орут друг на друга громким шепотом. На часах пятнадцать минут первого, какого дня непонятно, сквозь жалюзи пробивается тусклый серый свет.

У меня ломит все тело и гудит в голове, взгляд не получается сфокусировать: то ли меня чем-то накачали, то ли это последствия воздействия иного. Хочется сдохнуть и грохнуть Литвина, ад неспокоен и взбаламучен, требует выхода.

Я поднимаюсь, сажусь и тут же сгибаюсь пополам, запуская руки в волосы, пережидая приступ тошноты, подкатившей к горлу, натужно скрипят пружины.

Во всех казенных кабинетах диваны скрипят одинаково: голосом праведника-мученика, умоляющего о пощаде или об ударе милосердия.

А через несколько минут скрипит и дверь, рядом со мной замирают замызганные знакомые кроссовки. Он молчит. Просто смотрит, нависая. А я не рискую поднять голову. Сердце разгоняет по крови адреналин и ад, ярость такая сильная, что мне кажется, ее можно услышать в моем дыхании.

- Ховринку готовят к сносу, сейчас там светлые. Зачищают остатки, - слышится спустя вечность тишины тихо, но уверено. Кроссовки перед глазами немного смещаются. Саныч мнется, как институтка перед симпатичным и строгим преподавателем. Ему неловко, и он не знает, как со мной разговаривать.

- Мне насрать, - бросаю и поднимаю на него взгляд, щелкает у правой ноги Саныча призрачный кнут, оставляя подпалины на затертом до проплешин ковре.

Плохо. Я совсем себя не контролирую.

Странно, вроде спала, а чувство такое, что как минимум неделю на ногах.

- Ты бы ничего не смогла сделать, Лис. Ты знаешь, что брешь делает с падшими, - произносит со вздохом глухо и отводит взгляд.

- Заткнись, - рычу, поднимаясь и застывая. Жду, пока пройдет очередной приступ тошноты и головокружения. Надо составить хоть какой-то план на ближайшие несколько часов, надо создать хотя бы видимость порядка, тогда проще будет понять, что делать.

- Ковалевский в больнице, - зачем-то сообщает мне Саныч, чешет заросший щетиной подбородок. – Тело Алины похоронят завтра, души из него вытащили.

- Мне насрать, - повторяю и обхожу мужика, цепляюсь за ручку двери. Металл приятно холодит кожу и позволяет отвлечься от ярости, что бурлит внутри. – Я набью тебе морду, Литвин. Обязательно набью, но не сегодня.

- Эли, не делай глупостей, слышишь? Аарон мертв, его разодрало на куски в Лимбе, ты не сможешь его вытащить!

Пальцы сжимают ручку так, что белеют костяшки, и ногти впиваются в ладонь, протыкая кожу, кровь пачкает дешевый цинк. У меня все еще красная кровь, правда темная, почти черная. Пружины механизма скрипят тише, чем петли, но все равно скрипят, тут вообще все скрипит, все разваливается. Саныч выглядит как бомж, его кабинет – как советский архив.

- Элисте, не заставляй меня сажать твоего пса на цепь! – рычит в спину мужик.

Я показываю ему фак и хлопаю дверью так, что на плечи сыпется штукатурка. Мне плевать на тело Алины, на души, что были в ней, на Ховринку, на Литвина и его приказы тем более плевать.

Мне плохо и страшно. И чтобы посадить меня на цепь, нужно будет сначала достать.

На улице льет как из ведра, ветер почти прижимает деревья к земле, пробирается под одежду, выстужает внутренности. Мерзкая, гнусная в этом году осень.

Я передергиваю плечами, оглядываю рассеянно парковку Совета и парковку перед торговым центром напротив, пока не понимаю, что ищу.

План. Надо составить план, надо понять, куда ехать и что делать. Дашка, наверняка, сходит с ума в огромном доме. Надо посмотреть на «Безнадегу».

У меня нет ни денег, ни телефона: скорее всего, он выпал где-то возле Пустыни или в церкви, но тачку удается поймать быстро. Хоть в чем-то мне сегодня везет… или уже завтра? Какой сегодня день? Как надолго меня вырубило?

Мужик за баранкой смотрит косо, недовольно поджимает губы, как только я забираюсь на заднее сидение, видимо, жалея, что остановился. Вид у меня как у побитой шлюхи. Я неровно одергиваю рукава и игнорирую его взгляды, снова погружаясь в свои мысли, рассеянно разглядывая капли, бегущие по стеклу.

В «Безнадегу» за деньгами он заходит вместе со мной. Мне становится немного спокойнее, стоит спуститься с последней ступеньки и оглядеть темное, неприветливое на первый взгляд помещение. Поскрипывает тихо стэйнвэй в своем углу, толкают в спину к барной стойке колючие сквозняки, таращится Вэл, сжимая в правой руке банку оливок. Кажется, что даже не заметил человека сбоку от меня.

- Я должна косарь, Вэл. Жду тебя наверху.

В кабинете Аарона тоже ничего не изменилось, ну… или почти ничего. Возможно, мокрое пятно в углу на потолке стало шире, возможно, чуть больше пыли появилось на полках, возможно, чуть темнее стала кожа на кресле да с десяток новых трещин на столе. Но… «Безнадега» пока все та же – своя, пропитанная им и его адом, кошкой у ног. Она скрипит убаюкивающе половицами и тихо гудит трубами.

Страшно по-прежнему дико.

Я не разрешаю себе радоваться, запрещаю надеяться. Вот только получается у меня невероятно хреново. Голова сама собой падает на сцепленные в замок руки. Злость все еще в каждом вдохе и выдохе, пусть и стала немного слабее. Я успела подумать, пока ехала в такси, я успела прикинуть, что делать дальше. Мне нужен северный ковен, Дашка и Данеш. Мне надо немного отдохнуть. Телефон тоже нужен… да…

Там список.

Ковалевский в больнице… Интересно, насколько все плохо и когда он сможет встать на ноги? Бэмби, что ли, его туда отправила?

Черт, не о том думаешь, Эли!

Интересно, Самаэль знает о том, что случилось? Почувствовал? И если да, то закроет ли он глаза на то, что я собираюсь сделать? А Он…

Я не успеваю додумать, потому что перед носом вдруг опускается щербатая зеленая кружка с кофе. От чашки поднимается дымок, легкий аромат бренди щекочет ноздри. Я с благодарностью киваю бармену и делаю огромный глоток.

- Какой сегодня день? Еще вчера или уже завтра? – спрашиваю, растирая вкус напитка на языке.

- Послезавтра, Эли, - опускается парень в кресло. – Что случилось, где Аарон?

Я отрицательно качаю головой, давлю яростное рычание. Послезавтра, послезавтра, мать его! Я не просто набью Санычу морду, я его кровью харкать заставлю. Буду вытаскивать и засовывать назад его паршивую душу. Я знаю, что она у него есть, и я знаю, что ему будет больно.

- Сначала ты. Что произошло и происходило ли что-то с «Безнадегой» за эти два дня?

- Ничего такого, чего не случалось бы раньше, - пожимает парень плечами. – Посуда падала, трубы снова прорвало, голосило чертово пианино и радио. Сегодня повыбило лампочки возле сцены. Они просто взорвались сами собой, я даже не стоял рядом с выключателем.

Я сжимаю челюсти и руки. Душу очередной приступ тошноты. Чертовы лампочки еще ничего не значат, мало где и что тут скачет, сомневаюсь, что проводка тут нормальная.

- Ты сегодня откроешься, - шиплю, сглатывая огромный ком. - Вечером, Вэл.

- Где Аарон? – подается парень вперед, нервно одергивая жилетку, отчего позвякивают на руках металлические браслеты.

- Не здесь, - качаю головой.

- Элисте, что случилось? Где он? – не отстает иной, сверля меня встревоженным взглядом. Я делаю очередной большой глоток кофе, прикрываю глаза, откидываясь на спинку, ощущая, как обволакивает тело такой знакомый, темный ад. И начинаю рассказывать все, о чем знаю и о чем только догадываюсь. Когда заканчиваю бармен нервно меряет шагами комнату, ерошит без конца короткие светлые волосы, избегает смотреть на меня.

- Зачем ты хочешь открыть бар? – спрашивает он глухо, зацепившись, наверное, за единственное, что может.

- Чтобы тьма его посетителей напитала «Безнадегу», чтобы… Возможно, это поможет Аарону продержаться.

- Ты собираешься за ним? – тормозит Вэл, словно врезается в стену. Стоит, пялясь на дверь, с запутавшейся в волосах пятерней.

- Да. Как только пойму, как найти там Зарецкого, как только пойму, где искать.

- Там… ты можешь найти там не только босса, Элисте, - поворачивается иной ко мне. – Ты можешь не выбраться, не вытащить…

- Не говори мне то, о чем я знаю без тебя, - улыбка дается чертовски трудно. – Но риск – благородное дело, по крайней мере, так принято считать.

- Сумасшедшая, - качает парень головой.

- О да, новость тысячелетия, - я залпом допиваю кофе. – Вызови мне такси и подготовь все к открытию бара сегодня вечером. Я вернусь не одна.

- Куда поедешь?

- Домой, - киваю, сжимая виски. Мне предстоит тяжелый разговор с Дашкой. Я боюсь ее реакции, но не сказать не могу. Скорее всего, ее помощь тоже понадобится. Предстоящий разговор убивает, реакцию Лебедевой предсказать трудно.

Может, ее напоить? Можно ли ведьмам бухать? А будущим верховным?

Дорога к дому Зарецкого стирается из сознания, как будто я выпала из реальности на полтора часа. Возможно, уснула, но я не помню, чтобы спала.

Лицо Дашки торчит в окне, а как только машина тормозит у ворот, мелкая выскакивает на веранду, в распахнутой куртке и домашних тапках, кусает нижнюю губу, трет руки. Выглядит уставшей и более чем просто взволнованной.

Я трусливо вжимаюсь в сидение и делаю глубокий вдох перед тем, как выйти. Вдоль позвоночника мерзкий озноб, попытки подобрать слова, выстроить в голове монолог проваливаются с гулким треском.

И, видимо, это написано у меня на лице, видимо, из меня очень хреновая актриса, потому что, когда я закрываю за собой дверь ворот и вскидываю руку, чтобы махнуть Дашке, Лебедева вдруг отворачивается, вздрагивает всем телом и скрывается в доме.

Нахожу я ее в гостиной, на полу возле дивана, волосы скрывают лицо, в руках она сжимает стянутую с плеч темную куртку. Не плачет, просто шумно и часто дышит. На пороге кухни стоит Данеш, снова поджимает недовольно губы, сверлит взглядом макушку девчонки.

Старую каргу я игнорирую. Ей много больше сотни, и она явно в маразме, потому что не помнит, что Дашке нет еще и восемнадцати, что она еще не успела превратиться в прожженную суку, что Аарон очень много для нее значит.

Лебедева начинает дышать еще громче, стоит мне опуститься рядом и обнять ее за плечи, стискивает меня с такой силой, что трещат ребра, утыкается куда-то в ключицу. Цыпленок.

Верховная восточная щурится, набирает в легкие воздух, очевидно, чтобы что-то сказать, но сдувается, натыкаясь на мой полный обещания прищур.

Правильно делает. Я не Аарон: бить буду без предупреждения и больно, как раз настроение соответствующее. Данеш бросает на нас очередной колючий взгляд и скрывается на кухне, обходя метнувшегося к нам Вискаря. Кот фыркает на восточную и забирается к Лебедевой на колени, путаясь в лапах и куртке девчонки.

На полу мы сидим долго, будущая верховная не плачет, но все так же шумно дышит, и заговорить я решаюсь только, когда дыхание становится тише, почти обычным.

- Даш, я не знаю, насколько все плохо, понимаешь? Аарон сейчас там же, куда тебя затащил северный ковен. Проблема в том… что он весь там.

- Это плохо? – едва слышно спрашивает девчонка.

- И да, и нет, - вздыхаю. – Да, потому что тут не осталось тела, в которое он бы хотел вернуться, которое связывало бы его, удерживало. Нет, потому что… с телом он сильнее. Я была в баре, Даш, и он почти не изменился, понимаешь? На доме защита тоже еще стоит, на тебе.

- Ты можешь что-то сделать?

- Я попробую, но мне нужна помощь. Твоя и всего северного ковена.

- Вас не было два дня, Эли… - бормочет мелкая мне в шею, стискивая еще крепче. В голосе страх и что-то, отдаленно напоминающее упрек. Оба чувства знакомы до боли и рези в груди.

- Меня вырубили, - цежу сквозь зубы. – Но с этим я потом разберусь. Ты плохо выглядишь, Даш. Спала хоть немного?

- Ты себя-то видела? – дергается самая-крутая-девчонка недовольно. – Нет. Почти не спала, - добавляет уже тише. И я кладу подбородок на темную макушку, собираюсь с духом, чтобы сказать, что не знаю, смогу ли вытащить Зарецкого. Но слова застревают иголками в горле, и с губ срывается тихий писк. Я ненавижу себя за эту слабость и боюсь ее.

- Нам надо отдохнуть, - бормочу вместо этого в итоге, – поспать. А потом все обсудим, хорошо? Данеш с Мизуки пока все подготовят.

- Что подготовят?

- Соберут северный, объяснят, что нужно делать, разберутся с сигилами и рунами.

- Сигилами? – она поднимает голову, смотрит на меня, надежда на дне темных глаз рвет на куски. Кромсает, как по живому.

- Ага, надо немного помочь Зарецкому и «Безнадеге», - улыбнуться не выходит. И я поднимаюсь, заставляя Дашку встать, отправляю ее наверх спать вместе с притихшим на руках котом, а сама ползу на кухню.

- Ты же понимаешь, что, скорее всего, Аарона разорвало в бреши, - не дает мне и рта раскрыть Данеш, Мизуки втягивает голову в плечи, готовясь к вспышке моего гнева. – Зачем ты ее обнадеживаешь?

Если бы не усталость, я бы врезала ведьме так, чтобы ее фарфоровые зубы остались на полу. Но… я правда устала, и мне все еще плохо.

- Потому что «скорее всего» не означает, что это действительно так, - пожимаю плечами. – И я собираюсь выяснить это наверняка, к тому же «Безнадега»…

- Держится на том, что еще осталось, - ударяет ведьма тростью об пол, сверкает на меня блеклыми глазами. Я не понимаю, с какой целью она мне это все говорит, не понимаю, почему так упряма.

- Где твоя вера в лучшее, верховная? В чудо?

Данеш недоуменно вскидывает брови, сарказм явно не оценила, во взгляде открыто проскальзывает пренебрежение.

- Я не спрашиваю твоего мнения, ведьма, - бросаю, доставая бутылку воды из холодильника. – Я ставлю тебя перед фактом и говорю, что делать, и ты делаешь.

- Иначе что? – усмехается карга.

- Иначе я убью сначала тебя, а потом и весь твой ковен. Ты же чувствуешь, да? – я пью большими глотками, и мне плевать, что думает в этот момент восточная. – Собери северный и отправь их в «Безнадегу», они должны напитать бар. Мне нужен мой телефон и еще один собиратель. Возможно, понадобится мужской труп. Свежий. Скажи северным, чтобы подготовились создавать сирклен авдед.

- Еще что-то? – тявкает Мизуки из-за плеча своей верховной.

- В идеале заткнуться, - улыбаюсь я. – И дать мне выспаться. Если Дашка проснется раньше, расскажите, что нужно будет сделать, - я допиваю последние капли, выбрасываю пустую бутылку. В голове гудит уже тише, но все равно гудит. – И, Данеш, не смей говорить Лебедевой, что может ничего не выйти. Вякнешь - и больше ее не увидишь.

- Даша все еще закрыта, - напоминает мне ведьма, кивая.

- И хорошо, - пожимаю плечами, направляясь к выходу, - мне не надо ее открывать. Мелкая связана с Аароном и будет тем, кто укажет, где искать, только и всего. Лебедева станет моим проводником, чтобы я не рыскала в бреши, как слепой котенок.

- А сама? – тявкает снова Мизуки.

- Объясни своей шавке, Данеш. Она какая-то очень тупая для твоей правой руки, - я потягиваюсь и наконец-то выхожу из кухни. После этого разговора становится совсем тошно. Потому что восточная может оказаться права. Права во всем, и тогда я не знаю, что буду делать. У меня просто нет запасного плана.

Из душа до кровати я доползаю на последнем рывке. Просто валюсь и моментально выключаюсь еще на полпути к подушке. Здесь все пропитано Аароном: его запах, рубашки, книги…

Совершенно ожидаемо и предсказуемо мне снится Лимб и Зарецкий. Я вижу высокую фигуру на расстоянии нескольких шагов, знаю, что он что-то говорит, но не разбираю ни слова, не могу дотянуться, как ни стараюсь. Но, что странно, больше меня волнует невозможность расслышать именно слова, чем невозможность прикоснуться. И что-то странное есть во всей его фигуре, она какая-то не такая… в ней что-то неуловимо изменилось.

К удивлению, после этого сна становится легче. Я почти чувствую себя отдохнувшей, страх душит не так сильно, волнение осталось, но стало немного глуше. Ощущения уверенности нет, как и не было, но и чувства полной безнадежности тоже.

Дашка тоже выглядит гораздо лучше. Ее стойкость меня поражает. Она станет невероятно сильной верховной, такой, которую этот город никогда не знал, но в которой нуждается.

В гостиной на каминной полке я нахожу свой телефон, на диване ждут Данеш и Мизуки. Лебедева несмело улыбается, на руках сигилы и руны, выведенные черным углем, кончики пальцев в золе. У ворот уже ждет машина. В город мы едем почти в полной тишине, Лебедева лишь пару раз задает вопросы о том, что я… мы собираемся делать. Я отвечаю односложно, держу ее за руку, вдыхаю ее запах, потому что там, в бреши, именно ее запах будет меня вести.

«Безнадега» тоже подготовлена, северный ковен, его остатки, там. Нетерпеливо ждут, жадно всматриваются в Дашку, Вэл заметно нервничает, у него дрожат руки, взгляд бегает по залу с одного лица на другое, с рун и сигилов на столики. Мечется лихорадочно, как загнанный зверь. У окна у северной стены лежит, накрытое пледом, тело. Я искренне надеюсь, что оно мне не понадобится. Я собираюсь нарушить пару законов мироздания и добавлять к ним еще один не особенно хочется.

Пока Данеш что-то говорит, обращаясь к ведьмам, я набираю в грудь побольше воздуха, медленно выдыхаю, выпускаю себя, концентрируюсь и собираюсь. Просто дышу и прислушиваюсь к себе и «Безнадеге». Список я проверила еще в машине, Зарецкого в нем не нашла, поэтому сейчас выключаю телефон и передаю его Вэлу.

Ведьмы поднимаются из-за столов и рассредоточиваются по кругу, а я разминаю плечи и шею, готовлюсь к переходу. В центре зала я и Дашка, максимально близко друг к другу. На губах Лебедевой все еще играет улыбка, и она помогает мне взять себя в руки окончательно.

Когда мелкая берет меня за руку, и мы садимся на пол, северный ковен начинает шептать. Глухо, низко, холодным ветром. Сознание затягивает знакомой пеленой: я пока не в бреши, но уже рядом. Надеюсь, что и рядом с Аароном тоже.

А через миг шепот ведьм становится громче, мерцают руны на полу, сигилы на Дашкиных руках наливаются чернотой и расплываются, стекают с запястий и предплечий на пол, расползаются под нами черной лужей, переползает с тонких пальцев на мои руки зола, обволакивая пеленой знакомого ада.

- Сосредоточься на Аароне, представь его, - говорю тихо. – Ощути его в бреши, покажи мне, где он. Прикажи своим мертвым сестрам найти его, - голос низкий и тягучий, во мне говорит мой собственный ад, и я проваливаюсь в Лимб.

Приземляюсь на лапы, всматриваюсь в белесый туман, что тут вместо неба, земли, севера и юга. Обрывки чужих воспоминаний тут смотрят пустыми глазницами мертвых, шепот, плач, крики и смех, чужие голоса, у которых нет полутонов и оттенков, они все одинаковые и все похожи один на другой, сливаются в общий гул.

Я втягиваю носом воздух, но пока не улавливаю ничего знакомого. Гончая во мне стала слишком сильной, просто проглотила все то, что навесил на меня Аарон. Дашка – другое дело, она пока закрыта, и она сохранила с Зарецким эту связь. И мне надо, чтобы она дала мне почувствовать ее.

«Ну же, Дашка».

Я вслушиваюсь в гул, стараясь уловить в нем шепот ведьмы, всматриваюсь в тени, бесполые, пустые лица. Чистилище не такое, каким когда-то представлял его Данте, не такое, каким его описывали греки и скандинавы. Оно пустое… тут все пустое. Тут все стирается и сливается в одно, в ничто. Здесь нет времени, дня, ночи, здесь нет пространства, только пустота. Оно затягивает и обещает покой, здесь всем на все наплевать. Воспоминания о страданиях, боли, страхе, любви, счастье исчезают. Все исчезает. Поэтому собиратели шагают в брешь, чтобы не помнить, чтобы обо всем забыть. Чистилище вытаскивает и рассеивает в себе все воспоминания, «очищает» души от всего, превращает их… в овощи. Глотает и перемалывает все подряд. Здесь собиратели находят свое освобождение. Говорят, что гончие были рождены тут, что во времена Дикой охоты могли свободно ходить через границу и сохранять себя, чтобы ни небо, ни ад не имели над ними власти. Ни бог, ни дьявол не могли ими управлять. Только Каин, проклятый на вечную жизнь за отнятую чужую.

Надеюсь, остатки ведущего пса во мне помогут вытащить не только меня, но и Зарецкого. Надеюсь, я пойму, как это сделать.

«Дашка, давай же».

Я слушаю и слушаю. До звона и боли в висках, втягиваю и втягиваю носом воздух. Где-то там, в «Безнадеге», стискиваю тонкие руки крепче, возможно, оставляя на тощих запястьях синяки. Сбоку кто-то кричит, смеется, плачет и зовет маму, кто-то орет о своей ненависти, кто-то говорит о любви. Появляются и исчезают надо мной, вокруг лица и фигуры, раззявленные рты и пустые глаза. Но среди них нет того, кто мне нужен.

А брешь шепчет и тянет, говорит о тишине, покое, о том, что здесь не надо будет никого забирать, никого искать, о том, что не будет больше изувеченных трупов мужчин, детей, женщин. О том, что не надо будет больше никогда прикасаться к ледяной, твердой коже мертвых, видеть обрывки их жизней, вытаскивать застрявших из тел, ощущать запах крови. Не будет этого чувства вины. Больше никогда.

«Дашка».

Я не двигаюсь, все еще жду.

Лапы вязнут в тумане все больше и больше, серое ничто цепляется за морду, хвост и уши, пробует мой ад на прочность. Пока прочнее я.

«Лебедева!»

Запахи. Тут нет запахов, тут вообще ничем не пахнет. И это заставляет нервничать, потому что не позволяет ориентироваться. Тут все против того, чтобы я могла ориентироваться.

Голоса продолжают шептать, стонать, просить и о чем-то рассказывать, только среди них я все еще не слышу голоса того, за кем пришла.

Я закрываю глаза, представляю Зарецкого. Темные глаза, самоуверенная, полная ехидства улыбка, щетина и широкие плечи. Его крылья. Шесть темных, сильных крыльев, руки, увитые венами, ад со вкусом бренди и греха. Темный, тягучий, сладкий. Уверенный, сильный Аарон, падший серафим, Десница.

Где ты, Зарецкий?

Я открываю глаза и с трудом заставляю себя стоять на месте, потому что прямо передо мной падает и тонет в тумане чернильное перо. И я делаю шаг, потом еще один и еще. Голоса все еще нет, но есть отголосок, намек на запах. И становятся неважными и незначительными крики и стоны, лица, даже шепот бреши. Все тускнеет, на все плевать.

Запах едва различим, но в стерильном ничто он выделяется так же, как минорная нота в мажорной гамме.

«У тебя получается. У нас получается».

Я иду быстрее, скалюсь, не обращаю внимания на холод, вонзающийся под ребра. Я не чувствую себя увереннее, вообще не разрешаю себе чувствовать, потому что тут это обман, просто иду по запаху. В какой-то момент кажется, что перестаю двигаться или хожу кругами, потому что ничего не меняется. Но в этот миг падает сбоку еще одно перо, и я поворачиваю.

Поговори со мной, Аарон. Позови меня.

Я вою. Поднимаю морду и громко от души вою, вслушиваясь в отражающееся, раскатистое, как под куполом храма, эхо.

Запах ада становится немного гуще, и я удовлетворенно клацаю зубами, стараюсь еще немного ускориться. Аарон тут уже два дня, я не знаю, как повлияла на него брешь, что с ним сделала. Саныч и Данеш правы: падших, попадающих сюда, брешь разрывает, уничтожает, стирает в ноль в первые же мгновения.

Я снова коротко вою, вижу впереди еще одно перо и срываюсь на бег. Перебираю лапами так быстро, как только могу, не перестаю принюхиваться и прислушиваться. Кажется, что, если я услышу его голос, смогу наконец-то перестать дрожать и трястись, что удавка, стягивающая шею и грудь, ослабит свое натяжение и перестанет впиваться в кожу с такой яростью.

«Аарон!»

Еще одно перо справа, еще одно и еще. Запах еще немного гуще. Знакомый, его запах. Я тороплюсь, чем четче его улавливаю, тем быстрее перебираю лапами, тем отчаяннее рвусь вперед, не обращая внимания на жжение в легких, на гул в ушах, на яростное шипение Чистилища и его обитателей, как будто они знают, что я собираюсь сделать.

Время тянется бесконечно, снова начинает казаться, что ничего не меняется и что я так никогда и не смогу найти, добежать до Зарецкого. В какой-то момент начинают дрожать лапы, я сильнее чувствую холод, сложнее становится пробираться через туман, сложнее не реагировать на гул и рокот. А потом… потом я теряю запах. Он вдруг обрывается, как будто его и не было, и скулеж срывается из пасти.

Я кручусь на месте, верчу головой, делаю несколько шагов влево, возвращаюсь, делаю несколько шагов вправо, снова возвращаюсь. Внутри ворочается паника. Не дает ни вдохнуть, ни выдохнуть, делает движения неловкими, мысли - обжигающими, наполняет пасть кислотой.

Где ты? Где ты, Зарецкий?

Я пячусь назад, отступаю, стараясь не потерять направление, в котором двигалась. Вдыхаю и вдыхаю, возможно, слишком часто, потому что башка начинает кружиться.

Ты обещал вернуться ко мне, Зарецкий. Так вернись, мать твою!

Ничего. Пустота.

Я снова вою. Вою и вслушиваюсь, всматриваюсь, принюхиваюсь.

Паника. Паника меня тормозит, мешает, пугает, сбивает. Я что-то пропустила, я где-то потеряла след. Он остался сзади, должен был остаться сзади.

Аарон, пожалуйста.

Страх душит, сковывает, настоящий животный ужас. Я никогда не думала, что может быть так страшно, я никогда не ощущала такого страха. Он огромный, больше меня, больше всего, сильнее. Этот ужас вытягивает из меня силы. Снова рвется из груди вой, снова бьет эхо по ушам. Больно бьет, почти наотмашь, заставляя припасть на передние лапы и… И снова ощутить пряный ад падшего. Тут, внизу.

Я опускаю морду, ловя его отголоски, и снова бегу.

Теперь не потеряю, теперь буду осторожнее. Гораздо-гораздо осторожнее. Дыхание рваное, тяжелое, причиняет боль, раздирает на части внутренности, кажется, что из пасти капает не слюна, а горячая кровь, что я теряю свой ад.

Еще одно перо падает через какое-то время. И прежде, чем что-то снова меняется, проходит еще вечность, чудовищно, невероятно долго. И если сил сначала было в избытке, то с каждым мигом они тают все быстрее и быстрее. Я таю.

Я с трудом перебираю лапами, почти не различаю звуков и лиц, меня мутит и все расплывается перед глазами. Голос Чистилища почти невозможно игнорировать, еще немного и я поддамся на уговоры. Он все шепчет и шепчет, тянет и тянет, просит сдаться, убеждает, что я ничего не смогу, что ничего уже не изменить. Что я слабая, беспомощная, никчемная. Будто наваливает мне на хребет бетонные плиты, связывает лапы.

А потом сквозь гудение, сквозь гвалт слева доносится хриплое «бля», очередное перо пожирает, растворяет в себе вечно голодный туман, и я рвусь на голос и запах. Почти из последних сил.

Фигура Зарецкого просто вырастает из дымки, возникает сначала размытым пятном и только спустя еще одну вечность начинает обретать очертания.

Я падаю, не дойдя до него несколько метров…

Есть ли тут метры?

…скулю, пытаюсь отдышаться. Зарецкий меня не видит, или если и видит, то никак не реагирует, а мне надо совсем немного, чтобы отдышаться и суметь подняться, дотянуться до своего тела и сбросить его в брешь. Совсем немного времени, чуть-чуть.

- Собака?

О, меня наконец-то заметили?

Я дергаю лапой, пробую приподняться.

Зарецкий меня не узнает? Или не помнит? Или и то, и другое? Как глубоко брешь в него забралась?

- Что тут делает собака?

А мне наконец-то удается встать, даже подняться. Я сосредотачиваюсь и загоняю гончую назад, ощущаю, как трясет тело в «Безнадеге». Чувство такое, будто я сижу на огромной кровати, а на другом ее конце кто-то скачет.

Изменение проходит болезненно, но быстро. Через несколько мгновений я стою напротив Аарона на своих двоих, а не на четырех, всматриваюсь в лицо, замечаю огромное темное пятно на рубашке, сломанные крылья тают в тумане, теряют перья.

- Я Элисте, - я протягиваю руку, - пойдем со мной, - пальцы дрожат, меня всю трясет. По лицу Зарецкого ничего не понятно: нет ни удивления, ни узнавания.

- Элисте…

- Я - собиратель.

Он хмурится глубокая складочка прорезает лоб, губы снова недовольно поджаты.

- Из своры Каина, - он кривится, усмехается. – Не думал, что кто-то из вас еще остался.

А я продолжаю тянуть к нему руку.

- Пойдем со мной, я все расскажу.

- Зачем? Я там, где и должен быть.

Ой, да твою-то мать!

Я готовлюсь открывать брешь и сама хватаю Аарона за руку. И в этот момент что-то происходит, что-то неправильное. В темных глазах напротив оживает память, его пальцы крепче обхватывают мои, но… Но прикосновение обжигает, плавит кожу, между нами трещит и натягивается пространство. Вспышка обжигающего света и меня отшвыривает назад. Ударом плети, болезненной судорогой, возвращая в тело пса, из пасти теперь действительно льется кровь.

Миг и тело снова меняется, потом опять. И опять, и снова.

- Аарон, - цежу сквозь зубы. – Зарецкий! – ору в пустоту, и крик превращается в вой.

Меня поднимает за шкирку, встряхивает. Из-за света я все еще ничего не вижу. Больно. Так больно, что не получается сдержать стон. Горло сдавливает, сжимает. Я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

- Аарон…

Я рвусь из непонятных тисков, валюсь вниз, боль простреливает от ног до затылка, жгучая. Не открываю глаз, двигаюсь на ощупь. Рот полон крови, будто в груди или горле что-то лопнуло.

Аарон.

Я наконец-то натыкаюсь на его руку и все-таки сжимаю.

- Ты обещал вернуться…

- Лис…

Я еще крепче стискиваю пальцы, рука Аарона теплая, ответное пожатие крепкое, уверенное. Я знаю, что Зарецкий вспомнил и удовлетворенно выдыхаю. Пробую подобраться ближе к нему. И пространство снова напрягается и трещит. Очередная вспышка света, еще ярче и сильнее, чем была первая, меня поднимает в воздух, отдирает от Зарецкого почти на живую, я ощущаю, как ногти царапают его кожу. Боль заставляет выгнуться дугой, снова закричать. А потом меня вышвыривает в реальность, сносит ударом и выталкивает из Чистилища, грубо и безжалостно разрывая ткань мироздания. Я открываю глаза и смотрю в потолок «Безнадеги». Не могу сделать вдоха. Рот полон крови, а надо мной взволнованное лицо Дашки.

- Элисте? – моя голова у нее на коленях, в глазах стоят слезы. Мелкая не плачет, но на грани. Приходится повернуть голову и сплюнуть прежде, чем заговорить. Вот только, что сказать, я не знаю, я не понимаю, что произошло, и почему Чистилище меня вышвырнуло… И Чистилище ли…

- Я нашла его, Даш… - хриплю, пробуя приподняться. Тело все еще дрожит, ощущение будто меня закатали в асфальт, кажется, что болит даже кровь в венах. – Но не смогла вытащить. Он... узнал меня, - говорю и понимаю, что вокруг какая-то неестественная, чуть ли не испуганная тишина. Только Лебедева снова шумно дышит. – Но… мне не дали его вытащить.

- Конечно, не дали, - уставший, подчеркнуто-терпеливый голос того, кого я меньше всего ожидаю и хочу сейчас видеть, все-таки заставляет приподняться, прислонившись спиной к тощей Лебедевой. Мелкая тоже немного дрожит. – Не стоит делать то, в чем ничего не понимаешь, Элисте, не стоит лезть, куда не просят.

Самаэль сидит на нижней ступеньке у входа, колени согнуты, руки опущены между ними. Иной кажется расслабленным, но и только, по роже больше ничего не понятно, абсолютно непроницаемое выражение.

- Очень убедительно, Сэм. А главное, действенно, - кривлюсь я, осматриваясь. В зале только я и Дашка, даже Вэла нет за барной стойкой. – Я попробую еще раз, а потом еще раз и еще, и ты меня не остановишь.

- Тебя остановит брешь, Громова, - он вытягивает ноги, устремляет взгляд на носки кроссовок, выглядит почти скучающим. – Если Аарон силен настолько, насколько я думаю, он выберется сам. Он должен выбраться сам.

- Очередной замысел Божий? - сплевываю я кровью на пол. – Протащить его через все дерьмо, которое только возможно? В этом великая цель?

Башка трещит страшно, я с трудом могу говорить, не то что двигаться. Все еще немного потряхивает от остатков адреналина и страха. Но на самом деле я цепляюсь за этот разговор, как за спасательный круг, чтобы разобраться в том, что произошло.

- Ты на кого сейчас злишься, Громова? – склоняет смерть голову набок. – На брешь? На законы мироздания? На Зарецкого? На всех сразу?

- А есть принципиальная разница? – дергаюсь я. – Зачем ты здесь, Сэм, если не ты виноват в том, что случилось? Я проверила список, в нем нет Зарецкого!

- Так он и не мертв, - спокойно пожимает мужик угловатыми плечами. – А здесь я, чтобы не дать тебе потерять пса. Думаешь, Чистилище выпустило бы тебя так просто?

- Что ты не договариваешь? – щурюсь я. – Почему Аарон должен выйти сам?

- Потому что у тебя силенок не хватит, Элисте. И у ведьм тоже. Полагаю, даже у меня не хватит сил, чтобы его вытащить. Чем сильнее падший, тем яростнее будет сопротивляться брешь.

- То есть ты мне сейчас говоришь о том, чтобы я положила на все болт?! – я вскакиваю на ноги и тут же снова валюсь назад, не сумев устоять. – Как сделали остальные?! – голос чужой, не мой, жалкий и почти срывающийся в истерику. Дашка сзади начинает всхлипывать, уничтожая меня этими тихими судорожными звуками, выворачивая наизнанку.

- Извини, - разводит мужик в стороны руками, все так же безразлично и отстраненно.

Я рычу, собираюсь с силами…

Мы еще посмотрим.

…игнорирую боль, слабость, очередной сгусток крови во рту и нежелание ада подчиняться. Я тяну пространство, пытаясь его разорвать, ощущаю вспарывающие плоть бритвенные края, слышу, как оно трещит, но…

И все…

Ничего не происходит. Чистилище остается закрытым. Я прикладываю больше сил, выскребаю все, что есть, пробую опять и опять. Снова. Но совершенно ничего не получается. Паника накрывает с головой. Я тяну и тяну. Слышу, как Самаэль пытается мне что-то объяснить, но не понимаю значения бесполезных слов.

Давай же! Ну!

Не выходит. Вообще ничего. Брешь не отзывается, недвижна.

А потом иной непонятно как оказывается рядом, стискивает мои запястья и поднимает меня с пола, усаживает в кресло, прижимая руки с содранными ногтями к подлокотникам.

- Не выйдет, Элисте, - качает он головой. Снова устало. И это бесит, это так бесит, что я пробую его пнуть, клацаю зубами у лица, дергаюсь.

- Отпусти!

- Отпущу, конечно, - кивает он спокойно, игнорируя мои попытки его достать, игнорируя рычание. – Но пока брешь тебе не отзовется. Слышишь? Ты ничего не сможешь сделать. Прекрати, только себе вредишь и будущую верховную пугаешь.

И замолкает, вокруг тишина. Такая острая, звенящая.

А после крик. Я ору. Просто ору, потому что до воспаленного, уставшего сознания наконец-то доходит. Я наконец-то понимаю, что действительно не могу открыть Чистилище. Что ничего не вышло и… не выйдет… Что я совершенно не знаю, что делать.

- И что мне делать, Сэм?! – выплевываю смерти в лицо. – Что ты предлагаешь мне делать?!

- Ждать, Элисте. Ты же веришь в него? Я никогда не видел, чтобы в него кто-то так верил.

- Да пошел ты! Ты и твой треп! Все вы пошли! Сколько можно над ним издеваться?! Поэтому в Совете все разваливается, поэтому все через жопу! Поэтому вы просрали Ховринку, Игоря, Алину, просрали вообще все! – я не контролирую себя, не сдерживаю. Ору ему в лицо, больше не пытаясь вырваться.

Я устала, очень устала, мне плохо и дико, невозможно страшно. Даже злость какая-то не такая, как обычно, будто не моя, чужая.

- Ты права, - кивает Самаэль устало. – Во всем права, только, Элисте, мы правда ничего не можем сделать. Зарецкий вернется сам.

- Я не могу просто ждать, Сэм, - голос вдруг пропадает, будто из меня выпустили весь воздух. – Я больше не могу… Он… он сделал что-то со мной… Я с ума сойду, не выдержу…

Иной вздыхает, выпускает мои руки, подаваясь назад. Смотрит на меня бесящим сочувствующим, полным жалости взглядом, будто нож в спине проворачивает.

- Эли! – тонкие руки Лебедевой с удивительной для такого цыплячьего тела силой отталкивают от меня мужика. Она забирается ко мне на колени, прижимается и прячет лицо в волосах, чувствую, что плачет.

И меня тоже начинает трясти. Я прижимаю мелкую к себе и закрываю глаза. Очень-очень хреново. Мне так хреново, что хочется выть и скулить, кататься по полу или забиться в самый дальний, самый темный угол. Сдохнуть хочется.

Смех рвется откуда-то с самого дна из-за пришедшей следом в голову мысли.

У меня истерика…

Загвоздка в том, что даже сдохнуть я теперь не смогу, потому что брешь от меня закрыта. Собиратель… Какой к черту от меня теперь вообще толк? Я ничего не могу…

Я не знаю, сколько мы так сидим с Дашкой, в какой момент уходит Самаэль и когда в зале появляются Вэл и Данеш, даже не знаю, когда перестаю ржать и просто дергаюсь, как в припадке, до боли, лихорадочно прижимая к себе Лебедеву.

Просто в какой-то момент понимаю, что Дашка поднимается, а мне в руки что-то впихивают, заставляют выпить. Следом еще одна чашка – бокал – там алкоголь, что-то забористое, но я не понимаю что. Вокруг приглушенные голоса и осторожные шепотки, какое-то движение.

Еще один бокал, а потом меня поднимают на ноги, заставляют выйти на улицу, сажают в машину. Я не понимаю, не принимаю реальность. Не могу ее принять. Кажется, что, если позволю хоть каким-то отголоскам проникнуть в сознание, просто рассыплюсь на осколки.

А потом еще одна кружка с какой-то травой и меня укладывают в постель. Снова сдавленный шепот, стук чего-то тяжелого, отрывистый, как шаги, шепот...

Я смотрю в потолок, пока глаза не начинает резать и щипать, пока сознание наконец-то не уплывает во тьму, и я вообще не перестаю что-либо ощущать. Забвение – благо. И мне не хочется ему сопротивляться, просто сил не осталось.

Возможно, завтра я пойму, как с эти жить: с ощущением полной беспомощности, с чувством постоянного ожидания.

Я буду ждать, если ничего другого не остается.

Я как в тумане следующие три дня. Ни на что не реагирую и ничего не хочу, игнорирую всех, кроме Дашки и Вискаря. С Дашкой почему-то легче, с ней отчего-то не так страшно. Я пробую открывать брешь еще несколько раз. Само собой, ничего не получается, только руки каждый раз после этого дрожат, я сама дрожу, курю. Курю чаще и больше, чем когда-либо. Сизый дым, царапающий кошачьими когтями горло, дробь дождя по крыше веранды, сырой, колючий ветер вводят в странный транс, распугивают тяжелые, но пустые по своей природе мысли. Возможно, потому что впервые я увидела Зарецкого в такой же дождь: пальто и скрипучие перчатки, низкий уверенный голос. Я скучаю. Невероятно, так, что хочется выть.

Защита дома с каждым днем становится тоньше, пусть ненамного, но даже эти крошечные изменения режут, как по живому. Я зову Аарона по ночам, утыкаюсь в его подушку и зову, прошу вернуться. Понимаю, что он меня не слышит, но так легче, так я могу дышать.

Эгоизм в чистом виде, потакание собственным слабостям, не более.

Я плохо сплю, почти совсем не сплю, и снова понятия не имею, где мой мобильник. Подозреваю, что его забрали ведьмы. И на самом деле, благодарна им за это, хотя никогда и не признаюсь. Я не хочу ни с кем разговаривать и ничего знать, тот, чьего звонка я жду, позвонить вряд ли сможет.

Лебедевой не легче моего, но держится мелкая в тысячу, в миллион раз лучше. Невероятной силы девчонка, просто поразительная. Это она вытягивает меня, хотя должно быть наоборот, и из-за этого я чувствую свою вину.

Осознание собственной беспомощности и бесполезности накрывает и снова оглушает на четвертый день, за завтраком. Я вдруг смотрю и вижу: Дашку, Данеш, бесящую тупую японку, жмущегося к моим ногам Вискаря, солнце за окном. Вдруг понимаю, что Зарецкий… когда вернется, когда узнает, что я тут три дня сопли на кулак наматывала, придет в ярость. И будет прав. Я сдалась, даже не начав, после первого же провала. Оказывается, самое сложное не ждать, самое сложное верить.

И делая очередной глоток кофе, я заставляю себя верить, каждым вдохом и выдохом, каждым ударом сердца. Это очень больно.

Я даже нахожу в себе силы, чтобы улыбнуться, предлагаю Лебедевой съездить в город и выбрать торт, потому что через несколько дней ей восемнадцать, погулять, сходить в кино. Дашка смотрит немного удивленно, но потом все-таки кивает. Данеш на этот раз обходится без своих коронных взглядов и поджатых губ, достает из внутреннего кармана жилетки мой мобильник, молча протягивает и возвращается к своим чаинкам. Я не хочу знать, какие вопросы она им задает и что они ей отвечают, поэтому трусливо сбегаю на второй этаж, чтобы одеться, и заказываю такси. Надо забрать мою машину, судя по погоде, пора поменять моего любимого мальчика на консервную банку с гайками, забрать еще кое-какие вещи.

Лебедевой у меня дома сначала неловко, она осторожничает, старается скрыть любопытство во взгляде, не знает, куда сесть и куда встать, вызывая у меня в этот раз искреннюю, пусть и короткую улыбку.

- Поможешь мне собрать вещи? – спрашиваю, открывая шкаф и вытаскивая с верхней полки чемодан. И только тут, только сейчас замечаю, что на Лебедевой старые кроссовки, растянутый свитер и тонкие, дышащие на ладан джинсы, вспоминаю ее куртку.

Эгоистка ты, Громова, слепая, глупая курица.

- Что собирать? – возвращает меня в реальность удивленный вопрос мелкой.

- Все, что посчитаешь нужным, - пожимаю плечами. – А потом… - я чуть не ляпаю «поедем тебя одевать», но вовремя затыкаюсь, вспоминая о том, что рассказывал Аарон. - Давай немного изменим планы, хорошо? Мне нужны новые куртка и джинсы, пойдем по магазинам?

- А… хорошо, - настороженно кивает Лебедева, в ее взгляде столько подозрения, что мне приходится отвернуться, чтобы скрыть еще одну улыбку. Девчонки, кем бы они ни были – собирательницами, ведьмами, людьми – всегда остаются девчонками, и главное затащить ее в магазин.

В процессе сбора моих вещей Дашка расслабляется, начинает трещать, визжит, когда добирается до рабочего стола и видит мою домашнюю студию и микрофон, бескомпромиссно заявляет, что мы обязательно должны это все забрать. Размораживается Дашка быстро, и вместе с ней немного оттаиваю и я.

Мы заканчиваем со сборами за два часа, грузим все в машину и едем в первый попавшийся торговый центр.

Держится Лебедева на удивление долго: отказывается смотреть что-то для себя, мерить, терпеливо ждет, пока я наиграюсь с вешалками, стоически продолжает говорить «нет» на все мои «мне кажется, вот это подойдет больше тебе». Ломается она на обуви и на просящем взгляде девочки-консультанта, и дальше дело идет проще и быстрее, ну, насколько, конечно, вообще может в ее ситуации: Лебедева косится на ценники, ворчит на то, что ей не нужен второй свитер, а со старым рюкзаком она срослась и, вообще, мы приехали за покупками мне, а не ей. Ворчание Дашки я игнорирую и покупаю то, что считаю нужным. Баловать мелкую оказывается на удивление приятным занятием. В торговом центре мы проводим почти весь день: едим, выбираем и заказываем торт, сбегаем с середины какого-то убогого фильма, дружно решив, что попкорн пережарен, а газировка слишком сильно разбавлена водой.

Пока Лебедева забирается в машину и пристегивается, я снова курю. Думаю о том, что мелкой наверняка не хочется отмечать день рождения без Аарона, в доме с рассыпающейся на части Данеш, тупой японкой и наматывающей сопли на кулак мной. А вот где хочется, я не имею ни малейшего представления.

- Даш, - спрашиваю, заводя машину, - а где и с кем ты хочешь отпраздновать?

Мелкая от вопроса дергается и отворачивается к окну. Она в новой куртке, новых джинсах и новых ботинках, но вид при этом все равно как у промокшего под дождем воробья.

- А мне обязательно вообще праздновать? - бурчит Лебедева едва слышно и прячет нижнюю часть лица за воротником.

- Если не хочешь, то не будем, - пожимаю плечами, выруливая на трассу. – Только знаешь, восемнадцатилетие бывает раз в жизни, и… с Аароном мы просто отпразднуем его еще раз. Ждать его не значит сидеть и… киснуть. Прости меня за эти три дня.

- Я все понимаю, Эли, - мелкая ерзает неловко, теребит ремень, а потом все-таки не выдерживает. – Аарон… правда вернется?

Я не хочу ей врать, но и правду сказать не могу. Проблема в том, что я не знаю, в чем правда, что мне все еще невероятно сложно просто ждать. Вот только…

- Да, Даш, - киваю и улыбаюсь, пусть дергано и рвано, но все-таки выдавливаю из себя короткую улыбку. – Вернется. Ему есть к кому возвращаться, и он знает, что мы его ждем. Ну и в списке его нет, я проверяла сегодня еще раз. Так что насчет дня рождения? Где хочешь праздновать?

Мелкая задумывается всего на секунду, барабанит тонкими пальцами по ручке двери.

- В «Безнадеге». И я хочу, чтобы там были мои родители, Тира, Данеш и несколько девчонок из школы, можно?

- Можно, - киваю. – Данеш рассказала про ритуал? – спрашиваю, потому что, по идее, Лебедева все еще запечатана и проводить посвящение почти бессмысленно. Только если восточная собралась пустить пыль в глаза западному и южным ковенам.

- Рассказала, - кривится юная верховная. – Попахивает каким-то средневековьем, если честно.

- Раньше было хуже, Дашка, - усмехаюсь. – А тут просто пафосную речь толкнешь. Сила уже твоя, и с этим никто не поспорит.

- Данеш говорит, что поспорить захотят многие.

- Пусть попытаются, - пожимаю плечами. – Северный уже твой, рядом я и Аарон, Данеш взяла тебя под свое крыло, глава Совета, уверена, тоже будет держать руку на пульсе. Ты проглотишь этот город, если захочешь.

- Вот это сейчас было и правда пафосно, - фыркает Лебедева, но особенно недовольной не выглядит.

- Зато правда. Не недооценивай себя, Даш. Ты действительно сильная, а опыт придет со временем. Данеш, конечно, сука, но сука с мозгами. Учись у нее всему, чему можно и чему сочтешь нужным, но не ставь выше себя.

- Кто учил тебя? – спрашивает мелкая, выныривая наконец-то из воротника.

- В основном люди, их души. Когда я вошла в силу, Совет был лишь названием.

- Разве сейчас что-то изменилось? – удивленно вскидывает она брови.

- На самом деле, многое, - вздох сдержать не удается. – Они делают все, что могут. Просто… они тоже живые и тоже ошибаются, устают и злятся. Да и с финансированием всегда была беда, - я щелкаю ее по носу и включаю радио, потому что не хочу больше говорить о Совете, потому что все еще злюсь на Саныча. Понимаю его, но злюсь. Я имела право уйти в брешь вслед за Аароном, да, возможно, сдохнуть там, но… Это было мое решение…

К черту! Все к черту!

- Даш, а теперь серьезно, если не хочешь или не готова, - говорю я, когда мы уже въезжаем в ворота дома, - мы не будем праздновать и никаких пламенных речей тоже не будет. Данеш с этим может подождать.

- Нет, - трясет она головой так сильно, что волосы скрывают от меня острое лицо. – Я хочу. И в «Безнадегу» хочу, а еще хочу, чтобы ты спела. И никаких возражений, это мое желание, - говорит и выскакивает из машины, не давая и шанса на возражение.

Петь? Серьезно?

Маленькая шантажистка.

Дни до Дашкиного дня рождения тянутся растаявшей на солнце жвачкой. Я звоню ребятам и говорю, что мы снова будем играть в «Безнадеге», звоню Вэлу с просьбой все подготовить, игнорирую звонки от Саныча, Доронина, Ковалевского и даже Мары, потому что понимаю, если подниму трубку, вряд ли услышу голос Шелестовой на другом конце. По-прежнему пробую открывать брешь, по-прежнему зову Зарецкого по ночам, все еще плохо сплю, цапаюсь с Данеш по поводу посвящения и присутствия людей. Кажется, что ведьма огрызается просто по привычке, кажется, это ее способ все держать под контролем. На сладкое оставляю визит к родителям Лебедевой, ну или на горькое, это как посмотреть.

Квартира, в которой жила раньше будущая верховная, встречает удушливым запахом благовоний, травки и ободранным… всем. Она пустая, похожа на бомжатник или наркопритон: тараканы, выцветшие, старые обои, одна из комнат полностью пустая, только шкаф и календарь на стене. Скорее всего, в этой комнате жила Дашка, потому что на календаре я вижу пометки ее рукой: даты экзаменов, консультаций, выпускного. Грязь вокруг такая, что мои ботинки липнут к полу, оставляют на скрипучем обшарпанном паркете следы. В коридоре на старой табуретке я вижу сваленные в кучу бумаги – счета, рекламу, районные газеты и договор на продажу квартиры, еще не подписанный.

Я хмурюсь, злюсь, сжимаю руки в кулаки.

Нет. Вот уж хрен вам.

Я достаю из кармана мобильник, толкая дверь в комнату, из которой доносятся завывания и бормотания, из которой сильнее всего тянет сладким удушливым запахом.

- Элисте, - голос настороженный и внимательный. Литвин знает, что я бы никогда не позвонила по собственной воле, он понимает, что я все еще в бешенстве. Но судя по тону, извиняться и оправдываться не собирается. По крайней мере, честно.

- Я знаю, что ты знаешь о будущей Верховной, - говорю, оглядывая помещение и людей в нем, зрелище вызывает желание щелкнуть пальцами и поджечь тут все к херам собачьим. - Подозреваю, что знаешь даже больше меня.

- Знаю, - не разочаровывает меня Саныч.

- Родители Дашки собираются продавать квартиру, я видела документы. Сделай так, чтобы у них ничего не вышло, сделай так, чтобы тут все вычистили и вылизали, обновили полностью, от пола до потолка. Послезавтра родители Даши должны оказаться на принудительном лечении.

- Почему послезавтра?

- Потому что завтра они будут в «Безнадеге» на дне рождения дочери. И будут нормальными, на сколько это возможно. Я согласна на временный эффект, не надо выжигать им мозги, часов шесть меня вполне устроят.

- Дождешься Ярослава? – спрашивает Литвин осторожно. Думаю, он понимает, кого я хочу навестить следующим.

- Нет, верю, что он справится без меня, - пожимаю плечами. – Тут настоящий клоповник, Саш, дыра. Не представляю, как Лебедева жила здесь все это время.

- Она верила, что сможет их вытащить, Элисте, - вздыхает Саныч, - Аарон обещал не трогать их именно поэтому.

- Я никому ничего не обещала, - пожимаю плечами. – Ну и… что-то мне подсказывает, что Зарецкий предлагал радикальные меры, я предлагаю их лечить: и от зависимости, и от влияния… гуру, мастера, учителя? Кто он там…

- Учитель.

- Скинь мне адрес, чтобы я не тратила времени на поиски.

- Уже у тебя, - усмехается Литвин. – Как ты, Эли?

- Иди в задницу, - хмыкаю в ответ.

- Аарон порвал бы меня на куски, если бы узнал, что я тебя отпустил, - в трубке что-то скрипит, слышится металлический лязг, Саныч снова курит.

- Иди в задницу, - повторяю и отключаюсь. Еще раз оглядываю комнату и людей, снова хочется передернуть плечами. Родители Дашки не похожи на людей, не похожи даже на наркоманов, они ни на что не реагируют, ловят приход, сидя друг напротив друга. В зелено-желтом иссушенном лице женщины я с трудом узнаю знакомые черты. Меня коробит и трясет от их вида: пустые, запавшие глаза, сгустки слюны в уголках губ, изможденные тела в серых балахонах, листовки, книги, мантры вокруг. Любую религию можно извратить до неузнаваемости, испачкать.

И следующая мысль заставляет отшатнуться от двери: Игорь и… эти двое… Между ними пропасть, но только на первый взгляд. Формула, по сути, одна: ошибка и жизни обеих девчонок на помойке. Только Дашке повезло встретить Зарецкого.

Я закрываю дверь, подхватываю с табуретки документы и выхожу на улицу. Дышу. Долго стою у подъезда и дышу, желая вытолкнуть из легких сладкий, тошнотный дым.

А потом сажусь в машину и еду к Сергею Афанасьевичу Петухову…

Петухов, мать его! По официальным документам, конечно же.

…учителю, чтобы забрать его гнилую душу. Смотрю в список и усмехаюсь. Ну кто бы сомневался, душа учителя Бхаскар там. Бхаскар, блин! Сияющий…

Не долго тебе сиять осталось, дерьма кусок.

Я не прячусь и не скрываюсь, вхожу в подъезд, а потом и в квартиру, прохожу по коридору, злюсь так сильно, что перед глазами почти пелена. Здесь все орет о том, что хозяин любит и умеет красиво жить, ни в чем себе не отказывает.

Коробит.

Квартира в самом центре, пять комнат, шикарный вид, отличный ремонт. Сука.

Мужика нахожу на лоджии, он курит, читает что-то в планшете, пьет кофе. Холеный, лощеный, ухоженный, даже красивый, наверняка, харизматичный.

Петухов… Петухов, мать твою, вскидывает взгляд, когда я открываю дверь. Смотрит удивленно, но не более.

- Ты кто такая? – голос спокойный, глубокий, очень приятный, словно обволакивает. Вот только не со мной, не-а.

- Смерть, - улыбаюсь и выпускаю пса, разговаривать с ним не собираюсь. Ад набрасывается на душу мгновенно, легко ее вытаскивает, легко сжимает. Мертвое тело валится на пол с глухим стуком, разбивается кружка, выплескиваются остатки кофе, падает планшет. Урод выбирал авиабилеты на Бали.

Я не хочу видеть, как Сергей жил и что делал, но не могу прервать поток черно-белых воспоминаний: больше сотни людей, больше сотни загубленных жизней, среди которых и Дашкины родители. Несчастные, нуждающиеся в поддержке люди, они шли к нему за силой, правдой, верой, отдали все, а получили…

Я рву гнилую душу на куски и проглатываю, стараюсь сдерживаться, стараюсь продлить его мучения. Душа кричит, дергается, рвется, но из кокона моего ада ей не выбраться. Я впервые вижу своего пса: страшная тварь. Вытянутая, жилистая морда, перевитая мышцами, торчащие кости челюсти, огромные клыки, пламя ада в глазах.

Жуткая тварь, но сильная. Я стала сильнее и голод тоже. Нужно будет потом поговорить об этом с Дорониным или Сэмом, кажется, пора расширять обязанности.

Я отрываю мужику голову, а потом проглатываю все то, что осталось, загоняю свою темную часть назад. Псу нельзя давать свободу и потакать его желаниям, так недолго и себя потерять. И без того в двух шагах от социопатии.

Я выхожу из квартиры и снова звоню Санычу.

- Петухов, - смешок срывается с губ, - сдох, я ухожу.

- Ты быстро, - хмыкает Литвин.

- Он – мразь, а я зла, - отвечаю, сбегая по ступенькам вниз, нужно еще заскочить в бар, посмотреть, как идут приготовления.

- Мы обсудим это позже, но… с тобой надо что-то решать, - подтверждает мои мысли Саныч, а потом переключается, будто предыдущая фраза была скорее для него, чем для меня. – Мы продадим квартиру Петухова, деньги пойдут на лечение родителей Дашки и… других…

- Много у него других? Было, – спрашиваю, а потом понимаю, что не хочу слышать ответ. – Знаешь, не важно, - добавляю быстро. – Надеюсь денег хватит.

- У учителя кроме квартиры есть еще недвижимость. Все, что получим, пойдет на реабилитацию. Гад уже у Дашкиных родителей, говорит, что к завтрашнему дню все будет готово.

- Надеюсь, он не спалит им мозги, - киваю, садясь в машину.

- Не спалит. Ярослав все понимает.

- Ну и отлично. Пока, Саш.

- Пока, Элисте, - отвечает Литвин и отключается. А я завожу тачку и гоню в «Безнадегу», стараясь унять дрожь в руках и пропихнуть ком, вставший в горле. Ради Дашки, ради себя, ради черного комка меха, тоже скучающего по Зарецкому.

Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо, Аарон вернется.

Я захожу в бар и передергиваю плечами, проталкиваю куда-то на самое дно очередной комок, закрываю глаза, чтобы почувствовать «Безнадегу» лучше. Ее дыхание, ее шепот, ее саму. Поднимаюсь в кабинет Зарецкого, сажусь в его кресло и… все-таки не выдерживаю. Забираюсь с ногами, прижимаюсь к спинке и реву. Лицо Вэла мелькает в проеме двери и тут же исчезает. Он возвращается через несколько минут с бутылкой текилы и лаймом, и слез становится в два раза больше. Бармен терпеливо ждет, пока я пью и размазываю по лицу сопли.

Я злюсь и зову Аарона. Мне плохо, страшно, я очень скучаю. Зову его, снова пробую открыть чертову брешь, снова проваливаюсь. Пью и реву.

Успокаиваюсь, когда на дне остается примерно четверть.

Не то чтобы мне стало легче, стало хуже, потому что начала трещать башка, потому что я вдруг поняла, что устала и что сдохнуть хочется как никогда прежде.

Но я делаю последнюю затяжку, бросаю окурок в стопку, вытираю остатки слез с лица. Вдыхаю и вдыхаю несколько раз, чтобы собраться с мыслями и силами и только после смотрю на парня.

- Как подготовка? – спрашиваю хрипло. И уголки губ потерянного бармена немного приподнимаются, он расслабленно откидывается на спинку, и мы начинаем обсуждать подготовку. А после того, как все решено, я все-таки не сдерживаюсь и задаю ему вопрос, ради которого, если быть честной, и приперлась сюда.

- Что-то изменилось?

Парень чешет подбородок, задумчиво поджимает губы.

- Нет, по большому счету все так же, как и было. Лампочки только снова мигают, - потом зависает на секунду и выдает: - вывеска только если…

- Вывеска? – вскидываю я бровь, потому что не обратила на нее внимание. Просто неоновое пятно на том же месте, что и всегда.

- Ага, - хмыкает Вэл, что-то еще говорит, но я уже не слушаю, вскакиваю с кресла, расплескав остатки текилы на руки и на столешницу, дергаю чертову ручку на чертовом окне. Злюсь, потому что не хочу ломать, а так просто она не поддается. Тут тоже все разваливается, как и в Совете. Но я знаю, понимаю, что это лишь видимость.

Я рычу и все-таки дергаю еще сильнее. Плевать, если сломаю, Вэл разберется с заменой окна, разберется с заменой всего, если будет нужно.

Ветер врывается в комнату, ерошит волосы, пробирается под одежду, дождь бьет по лицу и плечам, когда я свешиваюсь из окна, чтобы рассмотреть неоновую надпись, приходится высунуться почти по пояс, выгнуть шею, вцепившись в раму.

Да. Она там. И она сломана.

Холодные неоновые буквы разъедают сырой туман справа, бросая отсветы на стены и трубу, протянувшуюся вдоль дома. Только вместо «Безнадеги» теперь гребаная «надега». «Надега», мать его.

Я подаюсь назад, выпрямляюсь, прижимаясь лбом к косяку и начинаю хохотать, все еще цепляясь за старую раму. Не могу остановиться, ржу так, что болит в груди, слезы собираются в уголках глаз, мешают видеть.

- Элисте? Все в порядке? – осторожно спрашивает бармен. И я хохочу еще громче, почти давясь собственным смехом.

- Все отлично, - хриплю в ответ и снова взрываюсь смехом.

Домой из «Безнадеги» еду с большим желанием, чем даже могла предположить. Давлю улыбку. Все будет хорошо, я верю. Ему верю.

Пятнадцатое подкрадывается незаметно, на мягких лапах с тихим урчанием. И с самого утра в доме дурдом и маленький апокалипсис. Чтобы не напрягать и не вызывать подозрений у людей и остальных ковенов, посвящение Лебедевой решено провести в северном.

Дашка нервничает, бледная, с лихорадочно блестящими глазами, очень красивая.

Мизуки и Тира суетятся вокруг, помогают надеть платье, вплетают в волосы камнеломку, бруснику и рябину, разрисовывают руки рунами, Данеш бродит вокруг, шепчет какие-то заговоры, жжет вонючие травы, я на телефоне, утрясаю последние вопросы с Вэлом и девчонками-официантками, чешу за ухом Вискаря. Кот просто сидит и не мешает.

Монстр идет с нами, так решила Дашка, и по этому случаю напялила на него ошейник с бабочкой. Чудовище обновка не радует, он пытается стащить ее при каждом удобном случае: пробует достать лапами, пробует на зуб, пробует зацепиться за каждый угол и выступ в доме. Бандит – он и в галстуке-бабочке бандит.

В дом северных мы приезжаем без опозданий, двери распахнуты, словно ждут будущую хозяйку. Лебедева идет немного впереди, легко ступает по усыпанной брусникой дорожке, держится гораздо увереннее, чем, наверняка, чувствует себя. Я тащусь справа, Данеш, по праву старшей, слева, стучит своей чертовой палкой. Вискарь едет на мне. Все и правда напоминает какое-то средневековье, ну да и хрен с ним, вот только…

Аарон, ее первое посвящение проходит без тебя. Видишь?! Слышишь, как она нервничает, как дрожит, как шумно дышит?! И все это без тебя! Гребаный падший… Вернись!

Само собой, мне никто не отвечает, только скулит пес внутри, только тянет адом, отдает под лопатку болью.

И я сжимаю челюсти, дышу.

Иду вслед за Лебедевой, стараясь не увязнуть в этом, смотрю на брусничные следы, которые мелкая оставляет после себя на светлом дереве, на ветки рябины, мох, оленьи кости и черепа на стенах холла и в гостиной, смотрю на собравшихся ведьм.

На кровь похоже…

Так, собралась, Громова! Сегодня ее день, и ты не имеешь права все портить.

В доме мы проводим чуть больше двух часов, Дашка толкает пафосную речь, ведьмы толкают такую же пафосную речь, пока режут себе запястья над старой латунной чашей, присягая на верность. Лебедева пьет даже не морщась, Данеш удовлетворенно улыбается, радуется за мелкую Тира. Я тоже радуюсь, наверное… Стараюсь радоваться.

А потом юная ведьма переодевается наверху, стирает с рук символы и метки, с губ – кровь, подхватывает кота, и мы едем в «Безнадегу».

Вэл начинает доставать звонками, когда до бара остается около двадцати минут, говорит, что сборище семнадцатилетних пигалиц сводит его с ума, говорит, что они страшнее ведьм, говорит, что они мучают стэйнвей.

Смотри, Зарецкий, в твоем баре люди, дети, и они собираются разнести его на кусочки, на щепки.

На самом деле, в «Безнадеге» детей не так уж и много – шесть девчонок. Две брезгливо поджимают губы, вертя в руках бокалы с… соком, надеюсь. Остальные вроде нормальные, несколько парней, мои ребята разминаются на сцене, девочки-официантки снуют между столиками.

Я хмурюсь, потому что не вижу Дашкиных родителей. Но набрать Гада не успеваю, Лебедева хватает меня за руку и тащит за собой: «знакомить».

Зарецкий, смотри, через что я из-за тебя прохожу! Где тебя черти носят?!

Знакомство проходит эпично.

- Не смотри на меня так, - говорит Лебедева краешком губ. – Этих не я звала.

- А кто? – удивленно смотрю на нее, отходя от пришибленных малолеток.

- Кто-то из парней, наверное, - пожимает красавица-Дашка плечами.

- Хочешь выкину их? – спрашиваю, косясь на парочку, пока будущая верховная ведет меня к другим своим подружкам.

- Да черт с ними, - отмахивается Дашка, - пусть сидят, - жест выходит поистине королевским, и я прячу улыбку, смотрю на Данеш и… офигеваю, потому что старуха мне подмигивает, снимая с подноса бокал с вином.

Рядом со своими парнями я оказываюсь только через полчаса, Дашка за столиком с одной из девчонок и каким-то парнем, я ворчливо, совсем по-стариковски думаю, что «Зарецкого-на-тебя сопляк-нет», и беру микрофон из рук Стаса, смотрю на Лебедеву и слушаю «Безнадегу», которая теперь «Надега», улыбаюсь уже открыто, потому что песня, с которой я начну, как и в прошлый раз приходит сама. Песня девчачья, солнечная, вообще не про меня, но… про Дашку.

- Last Friday night, - говорю и смеюсь, потому что Стас роняет палочки.

В итоге вместо попсовой фигни у нас на четверых получается инди фигня, но Лебедева улыбается, барабанит пальцами по столу, смеется, а значит все так, как надо. Потом идут Coldplay и Linkin park, 30s to Mars, в середине Six feet under дверь в «Безнадегу открывается и через миг в зале оказываются Гад и родители Дашки. Оба вроде нормально соображают, нормально выглядят, но довольными не выглядят. Я продолжаю петь, сверлю взглядом Ярослава, он разводит руками в стороны, типа: «сделал-все-что-смог», и я указываю Дашке подбородком на парочку, прошу, чтобы она обернулась.

Мелкую с места почти сносит. Она виснет на родителях, смеется, а я продолжаю петь, хотя хочется швырнуть микрофон в голову матери. Она, как каменная, как не живая, нет в ответных объятьях радости, ласки, нежности, там вообще ничего нет. Она смотрит на Дашку скорее немного удивленно, как будто не понимает, что тут делает. К счастью, Лебедева ничего не замечает.

Я допеваю песню до конца, киваю парням, чтобы продолжали играть, и иду к Гаду, с детским ехидством отмечая, что две отбитые строят ему глазки.

- Что с ними не так? - скрещиваю руки на груди.

- Я прочистил им мозги на время, Эли, но не могу внушить любовь, если они не помнят, что это такое, - у него извиняющийся тон, на бывших фанатиков он смотрит почти так же, как я: с плохо скрываемым желанием придушить.

- Уведи их, пожалуйста, через час, - прошу, растирая лицо.

- Уведу, - кажется, что Волков испытывает в этот момент что-то близкое к облегчению. – Мара за тебя волнуется.

- Не надо, - качаю головой. – Я позвоню ей… как смогу говорить о том, что случилось. Сейчас не могу, - я трясу головой, ощущаю, как стискивает грудь, и почти бегу назад на сцену.

Через час Волков, как и обещал, уводит невменяемых Дашкиных родителей, еще через час юная верховная режет торт, куклы Барби с поджатыми губами теряют пафос и напыщенность и скачут на сцене, заигрывая с моими парнями, Дашка крутит задницей возле сцены вместе с Тирой и мальчишкой из-за ее столика. Мальчишка не отходит от Лебедевой ни на шаг, как преданный пес, Данеш потягивает вино, Мизуки о чем-то трещит с Вэлом, Вискарь сидит на крышке пианино.

А мне тошно.

Зарецкий! Мы уже торт порезали, слышишь?! Вкусный торт!

Ничего. Все еще ничего.

«Безнадега» гудит почти до рассвета, разъезжаются все к пяти утра. Дашка, сонная и немного пьяная, прижимает к себе Вискаря и гору пакетов, обнимает меня у входа.

- Спасибо, Эли, - шепчет мне на ухо, стискивая до хруста в ребрах.

- За что? – удивленно смотрю на мелкую.

- За родителей, за «Безнадегу», за все это, за то, что пела сегодня. Ты потрясающе поешь.

Я краснею до кончиков ушей, улыбаюсь, прижимаю ее к себе, вдыхая запах.

Я. Краснею.

Трэш.

- Глупостей не говори, - шепчу в ответ. – Сбрось сообщение, когда доберешься до дома.

- Ты уверена? – спрашивает девчонка, отстраняясь.

- Да. Я хочу остаться здесь, - улыбаюсь ободряюще. Помогаю ей сесть в машину, где уже ждут Мизуки и Данеш, захлопываю дверцу, а потом возвращаюсь в бар, прячусь в кабинете Аарона с бутылкой вина. Опять забираюсь с ногами в его кресло, вслушиваюсь в звуки бара.

Тянет, ноет и колет что-то глубоко внутри, воет ад, завязывая жилы в узел, скручивая вены, наполняя голову бессвязными глупыми мыслями и воспоминаниями: голос, взгляд, прикосновения.

Я так скучаю. Пью, дышу через боль и стараюсь верить. Тишина давит на плечи и голову, заворачивает в себя удушливым коконом. Мне плохо, хуже, чем было, почему-то именно сегодня.

- Где ты, Зарецкий? – спрашиваю, когда понимаю, что больше не могу молчать, что в тишине совсем тошно, что, если не буду с ним говорить, свихнусь. - Ты все пропустил! Вообще все! – я делаю глоток из горла, роняю голову на руки. – Сколько ты еще собрался пропустить? Тут пацан вокруг нее вьется какой-то, вроде нормальный… Человек, только… Весь вечер рядом крутился, как привязанный, за вином ей бегал, торт резал… Такой весь, знаешь, как Ковалевский, в чем-то… джентльмен, блин.

Очередной глоток, взгляд перебегает с полки на полку, с книги на книгу, с дивана на стол и обратно, пальцы ведут по трещинам на столе.

- А родители у нее полные уроды. Их не лечить, их прибить надо, но… может, они еще научатся? Вспомнят про дочь? Хорошо, что ничего не испортили сегодня. Я их учителя грохнула, знаешь? И не жалею! Квартиру в порядок приведут, она пригодится Дашке, когда мелкая поступит. Она обязательно поступит.

Я снова прикладываюсь к горлышку, делаю огромный глоток, почему-то сегодня хочется именно вина. И шоколада, но шоколада нет, только остатки торта.

- А ты про нее помнишь? Аарон, ей восемнадцать сегодня! Восемнадцать! Где ты? – я не плачу, но на грани. Боль такая, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. – «Безнадега» без тебя стала «Надегой», Вэл волнуется, Вискарь скучает. Зарецкий!

Я делаю еще глоток и запускаю тарелку с тортом в стену от бессилия, потому что ничего не слышу в ответ, ничего не чувствую, кажется, что перестала даже ощущать «Безнадегу». Помогает не сильно, хочется разнести вообще все. Но сил нет, сдуваюсь очень быстро.

- Саныч обещал мне разговор, он знает… Почувствовал пса. Намекнул, что с этим надо что-то делать. Сэм приходил. Ты знаешь? Зарецкий!

Еще один глоток, и я опять роняю голову на руки, запускаю пальцы в волосы, дергаю с силой, кусаю губы до крови, чтобы не разораться.

- Зарецкий, вернись ко мне!

Тишина.

В стену летит бутылка с остатками вина, а я закрываю лицо руками, в надежде удержать слезы, дышу громко и рвано. Очень-очень плохо.

- Сломал меня, испортил и бросил. Зарецкий!

- Не надо громить мой кабинет, Громова. – слышу над ухом, а потом чувствую, как падший поднимает меня на руки. Я вскидываю голову так резко, что вмазываюсь макушкой в его подбородок. Заросший, осунувшийся подбородок. Аарон морщится. Привычно, нереально. – Прости, что оставил, - улыбается он, коротко, так знакомо, что дыхание перехватывает. Я вообще дышать разучилась. Замираю, застываю, каменею, могу только смотреть и за плечи цепляться. – Что не успел на восемнадцатилетие Лебедевой тоже прости. Спасибо, что ждала.

В графитовых глазах столько всего намешано, что я почти захлебываюсь, впитываю в себя эти эмоции, слова, прикосновения.

- Дебила кусок, - бормочу в ответ чужим, придушенным голосом, перед глазами все плывет, сознание пытается ускользнуть. – Кажется, я сейчас в обморок упаду, - говорю и тянусь к нему губами, забираюсь руками под измятую изорванную рубашку, седлаю его бедра. – Скучала по тебе, - отрываюсь от него на миг и снова целую, растекаясь от вкуса, запаха, жадных касаний. – Люблю тебя.

- Ради этого стоило отправиться в Чистилище и выбраться из него, - хохочет падший в ответ.

- Не смей, - я хватаю его за воротник рубашки, рычу. – Никогда больше не смей!

- Я всегда буду к тебе возвращаться, Лис. – говорит Аарон серьезно, путая пальцы в моих волосах, целуя быстро и коротко. – Верь мне.

- Да, - и теперь моя очередь целовать его. Трогаю, вдыхаю, дышу им и не могу остановиться, не могу перестать, оторваться, потому что кажется, что, если отпущу, он снова исчезнет, что я проснусь. И все становится неважным, бессмысленным: время, осень за окном, сломанная вывеска «Безнадеги» и бренчание стэнвэя внизу, гудение в трубах.

Аарон вернулся, он теперь со мной. Все остальное – чушь и мелочь.

- Я тоже скучал, Лис. Слышал тебя.

Я улыбаюсь, закрываю глаза, прижимаюсь к нему так крепко, как только могу. Буду сидеть так вечно, буду прижиматься к нему так вечно. Я пьяна, я люблю, он со мной. А все остальное… К черту!

Вот только…

Я поднимаю на миг голову, смотрю в окно, на дождь, улицу и кусок серого, хмурого неба. Спасибо Тебе, что вернул мне Его, спасибо, что позволил жить.

Ответа не жду, зарываюсь носом в шею падшего, втягиваю запах, ощущая, как обволакивает меня знакомый ад, ощущая, как мой ластится в ответ, чувствуя осторожные поглаживания, мягкие прикосновения, слушая бархатный, шершавый шепот.

Расслабляется тело, тают мысли, все отпускает. Мне хорошо, и я медленно проваливаюсь в теплую, мягкую темноту.