Бар "Безнадега"

Глава 10

Аарон Зарецкий

Мы возвращаемся с Куклой к машине, когда в кармане куртки оживает телефон. Оживает знакомой и тревожной мелодией.

- Дашка? – подношу я мобильник к уху, внутри скребется какое-то гнусное чувство.

- Андрей, - голос такой, будто она сдерживается, чтобы не закричать. В трубке скрежет, шорохи, помехи и завывание ветра. И мерзкое чувство усиливается многократно. Мозг лихорадочно ищет варианты того, что могло произойти. Что, мать твою, такого могло случиться за те несколько часов, что прошли с момента последнего нашего разговора?

- Дашка…

- Началось, Андрей, - хрипит девчонка в трубку. И мне не сразу удается сообразить, о чем она. Просто потому, что еще слишком рано… Чертовски рано…

А когда доходит, хочется орать матом.

Дашка шумно и рвано дышит, странно, неприятно булькает.

- Я… я не могу это сбросить, - продолжает Лебедева шепотом. – Мне… страшно, - добавляет еще тише. И я сжимаю чертов пластик в руке так, что он почти трещит, прижимаю его сильнее к уху.

- Где ты? – понятно, что не у себя. Понятно, что она ушла из квартиры.

В динамике шорохи, опять бульканья, какой-то треск. И ни одного слова.

- Дашка?

- Я… я на площадке перед домом, в будке. …говорил… открытое…

- Ты молодец. Продержись еще чуть-чуть.

Снова треск и какой-то шорох, я даже дыхания ее теперь не слышу из-за гребаных помех. Помех, причина которых сама Лебедева.

- Да, - совсем тихое наконец, а потом гудки.

Черт!

Рано, слишком рано. Еще неделя до ее совершеннолетия. Дашка не сможет контролировать это дерьмо.

Черт!

- Андрей? Что-то случилось?

Кукла… Да, точно… Кукла…

Я разворачиваюсь к латентной маньячке, наверное, слишком резко, наверное, на роже у меня выражение, далекое от человеколюбия и радости, потому что Кукла шарахается, дергается, отклоняется. Но мне некогда с ней возиться, некогда объяснять. Я делаю шаг, дергаю ее за руку к себе, обнимаю за талию и мерцаю. На лице недособирательницы удивление, любопытство, растерянность и непонятное мне ожидание. Да и хрен с ним.

Плевать, что она успела себе надумать, главное сейчас – оказаться на месте как можно быстрее. Я не хочу подпускать Куклу к Дашке, а Дашку к Кукле, но… какие у меня, мать его, варианты сейчас?

Правильно, никаких.

Именно поэтому я и мерцаю с недособирательницей в руках. Перемещение она переносит лучше, чем многие, ее почти не шатает, и она почти не зеленая. Только пальцы на моей куртке сжимает слишком уж крепко.

Я отмечаю состояние Барби краем глаза, внимание сосредоточено на окружающем пространстве. Привычный двор, знакомые дома, подъезды и окна, обычный полумрак из-за слишком густых крон деревьев.

Вот только…

Только в Дашкином дворе подозрительно тихо сейчас: никаких мамаш с колясками, никакой гопоты на лавочках и возле подъезда, никаких старушек с тележками, проезжающих машин. Вообще никого.

Ни бабы Тани с третьего, ни Сашки из двенадцатого подъезда, даже дворового кота нет.

Плохо. Точнее, хорошо, но на самом деле отвратительно просто.

Я отдираю от себя Куклу, отворачиваюсь, впиваюсь взглядом в спортивную площадку, пытаюсь разглядеть Дашку в будке.

Конечно, ничего не вижу.

- Тебе лучше остаться тут, - бросаю, чувствуя, как разряды тока бегут по телу, как волоски на руках встают дыбом, как ворочается внутри меня темное и огромное. Как напряжено, скукожено и звенит все вокруг из-за того, что происходит сейчас в обшарпанной синей будке возле площадки.

- Что случилось?

- Просто жди тут, - повторяю, сходя с тротуара на дорогу. – Можешь укрыться под козырьком.

Кукла что-то спрашивает или отвечает, я не разбираю слов, спускаюсь вниз по щербатым ступенькам, вглядываюсь в синий металл. Почти чувствую, как напугана Дашка, как старается держаться там, внутри.

Ветер тут сильнее, деревья почти трещат, о чем-то прокурено стонут и бормочут, на губах и во рту вкус озона и молний, пальцы скрючиваются от желания вцепиться в пространство и разорвать, чтобы выпустить то, что концентрируется, собирается и скапливается на этом долбанном пяточке.

Разряды тока тем сильнее, чем ближе я подхожу. Уже не просто щекочут, но бьют и колют. Воздух густой и тяжелый, почти никаких звуков: шума дороги, ветра, даже ударов капель дождя о металлическую крышу не слышно. Моих шагов не слышно.

И Дашку тоже не слышно.

Над землей, в нескольких сантиметрах, висит мусор: пустые банки, окурки, листья и ветки. Все то, что валяется обычно под ногами и остается незамеченным, сейчас в воздухе, бросается в глаза почти так же грубо и нарочито, как большая часть современного искусства. Перформанс, что б его… Дашкин. Личный. Хорошо, что зрителей немного.

Я отталкиваю пустую пивную бутылку, огибаю будку и замираю у входа. От моего прикосновения бутылка падает на землю и разбивается, не вдребезги, но горлышко отлетает к ноге.

Ад во мне клокочет и алчет, жаждет, рвется с цепи. И я не собираюсь его сдерживать.

Не сегодня.

Дашка в дальнем от меня углу, сжавшаяся, съежившаяся, в распахнутой куртке и кроссовках, прижимающая колени к груди, с крепко закрытыми глазами и сжатыми мертвенно-бледными губами. Вибрирует. Взъерошенная, на лбу и висках испарина, руки стиснуты в кулаки до побелевших костяшек.

- Дашка, - зову, отпуская себя на свободу, чувствую, как в один миг трещит и хрустит позвоночник, как меняется тело, как ад вырывается на свободу, распахиваю руки. – Дашка, иди ко мне, милая. Давай.

Она вскидывает голову, смотрит на меня замутненным взглядом, все еще сжавшаяся, стянутая, звенящая от напряжения. Внутреннего. Из носа течет кровь. Густая, темная. Очень сладкая.

Черт!

Последнее мне особенно не нравится, заставляет глубоко втянуть в себя воздух, чтобы прочистить мозги. Крови слишком много, а Дашка слишком слаба. И скалится, и воет вокруг пробудившаяся сила, ищет жертву, выход. Но вместо этого находит меня. Толкает в грудь, пробует на прочность, и ревет громче. Отсюда для нее теперь нет выхода, будка закрыта и заперта моим адом. Энергия стонет, плачет, потом гудит низко и грубо, пробует избавиться от меня, выкинуть наружу. Туда, где от ветра стонут деревья, туда, где висит в воздухе мусор, туда, где для нее столько пространства...

Ей со мной не тягаться. Я сильнее. На самом деле, я всегда сильнее, и чаще всего, это утомляет…

Я делаю осторожный шаг к Лебедевой, сгибаюсь почти пополам, чтобы не задеть головой жестяной навес.

- Дашка, иди ко мне, - голос низкий, рокочущий, отдается в собственных ушах эхом.

А глаза мелкой блестят от слез, капля крови срывается с подбородка и падает на асфальт, бетон шипит и плавится под этой каплей. Дашка всхлипывает рвано, задушено, очень тихо.

- Дашка, - зову повторно, приближаясь на шаг.

Несколько бесконечных секунд, мучительных ударов ее сердца мелочь сидит не двигаясь, вперив взгляд в шипящий и пузырящийся бетон, а потом все же бросается ко мне в руки. Этот ее всхлип что-то натягивает и выдирает из меня с мясом, кривит рожу, наматывает кишки на кулак. Но я стискиваю худое тело, закрываю и заворачиваю его собой, прячу, и все проходит.

- Можешь больше не сдерживаться, - говорю мелочи в макушку. Говорю тихо, но ровно.

Лебедева только жмется сильнее, и я не чувствую, чтобы что-то изменилось. Ощущаю только горячую кровь, как оплавленный свечной воск, на собственной плоти. И успевшее озябнуть тщедушное тельце, льнущее отчаянно и испугано.

Это плохой страх. Подобным страхом заражены и навечно отравлены почти все посетители «Безнадеги», именно из-за него приходят в мой бар, именно из-за него ищут меня.

И я не хочу, чтобы Дашка чувствовала подобный страх.

- Отпусти это, Дашка.

- Андрей… - всхлипывает Лебедева. – Андрей! – вскрикивает, и тонкие руки сжимают так сильно, что это вызывает изумление.

- Не бойся, - шепчу, гладя худую спину. – Отпускай. Со мной ничего не случится.

- Я… все так быстро было… - она всхлипывает снова, слова отрывистые, как будто откусанные, не целые, - ничего не поняла, не успела…

- Я знаю, Дашка. Но я с тобой, сейчас уже можно. Давай же, - закутываю, закрываю ее плотнее, - у тебя вон кровь ручьем льется. Или это твой план? Решила самоубиться? Потеря крови, знаешь ли, так себе вариант – слишком долго, таблетки лучше.

- Дурак, - мотает мелкая головой. – Ты придурок, Зарецкий, - выговаривает почти четко. Я ей горжусь даже. Не уверен, но, наверное, это именно гордость.

- Знаю. Все мы не без греха.

- В тебе слишком много грехов, Андрей, - шмыгает она носом. – Ужасно много.

- А кто из нас идеален? Ты вон расслабиться никак не можешь. Давай же, милая, - я глажу узкую спину через несуразный пуховик. Все еще не чувствую изменений.

- Жена тебе давать будет, - бухтит мелочь. Под моими руками медленно расслабляются плечи: мышца за мышцей. Снаружи все-таки не выдерживает и ломается какое-то дерево. Треска не слышно, но я ощущаю, как дрожит земля. Я сейчас вообще ощущаю гораздо больше, чем хотелось бы.

- Ты только что меня почти прокляла, - хмыкаю, продолжая растирать мелкую. Она холодная и напряженная.

- С какого?

- С синего, Дашка, - улыбаюсь. – Ты не расслабляешься. Может, тебе колыбельную спеть?

- Ага и любимого медвежонка не забудь дать, - ворчит она, снова шмыгая, на миг выпускает мою одежду из рук, потом снова цепляется. Ее нос где-то в районе груди, из него все еще идет обжигающе-горячая кровь.

- Медведя нет, есть я. Я полезнее.

- И самоувереннее.

- И неотразим…

Договорить не успеваю, потому что Дашка наконец-то расслабляется полностью. Отпускает себя полностью. Я пошатываюсь от неожиданности, от первого самого сильного толчка, продолжая удерживать мелочь, немного отклоняюсь назад. И снова выпрямляюсь. Чувствую весь гнев, боль, ярость, испуг и растерянность.

С испугом и растерянностью мне все вроде бы ясно, но вот с гневом и болью предстоит еще разобраться. Потом.

- Вот так. Ты молодец, Дашка, все сделала и делаешь правильно.

- Я же не имбицилка, - фырчит мелкая. Уверен, она плачет теперь сильнее. Не от страха, от облегчения. Уже не сжимает так крепко, не втискивается.

Ее сила ревет, дерет, толкается в меня, пробует на прочность, как будто хочет сломать, пробует вырваться, проскользнуть наружу, чтобы уничтожать и крушить, чтобы разрушать и стирать в порошок, ищет выход, щель, возможность. Но куда ей до меня? До того, что я из себя представляю?

Это как щекотка для ада, что сейчас на свободе, как игрушка. Кожу немного стягивает, едва шевелятся волосы, чуть скрипит на зубах, но и только.

Мой ад вокруг меня и Дашки, вокруг будки, вокруг площадки. Запирает и стягивает малейшие крупицы того, что может выскользнуть.

Я не вижу, но знаю, что стихает ветер, что воздух становится легче и прозрачнее, что опадает к ногам весь мусор, пропадает тишина в привычных и нормальных звуках улицы, возможно где-то чуть дальше по дому кто-то да рискнет высунуться на улицу. Какой-нибудь порядочный семьянин потащит пакет к помойке минут через десять-пятнадцать.

Дашку трясет от облегчения и усталости, от возможности выплеснуть наконец-то все то, что она так долго сдерживала. На самом деле, почти невозможно долго. Так долго, что я почти готов поверить в чудо.

- Так теперь будет всегда? – тихо спрашивает Лебедева.

- Нет. Ты просто не была готова, - отвечаю, чувствуя, как облизывается и заглатывает огромные куски кипящей, бурлящей энергии ненасытное чудовище внутри меня. Скалится, гнет спину, жмурится.

- То есть после этого я готова? – Дашка пытается отстранится, но я не даю.

- Нет, конечно, но я теперь в курсе, что ты пробудилась. Я все решу, не дергайся, мелкая.

- Ты бесишь, Зарецкий.

- И ты меня тоже, - усмехаюсь.

А сила уже не клокочет и не ревет, даже не царапает, вьется у ног. Остатки, жалкие обрывки, истерзанные и выпотрошенные мной. И прежде, чем Дашка заметит, я пробую привести себя в порядок. Получается не очень: я обожрался и мне лениво. На воле все мерзкое, гнусное и темное во мне.

И Дашка об этом знает, но все равно жмется и стискивает.

Позвоночник снова скрипит и трещит, но теперь в обратную сторону, мышцы тяжелые, перегруженные, гудит от обжорства в ушах, краски вокруг слишком яркие, цвета неправильно насыщенные. Банка из-под энергетика – как неоновый взрыв. Запахи – слишком острые. Тут невозможно воняет мочой, почти до рези в глазах, как в лучших привокзальных сортирах, как в самых популярных подворотнях.

Ладно, видимо, это лучшее, на что я могу рассчитывать сейчас. Времени мало.

А поэтому я немного отстраняюсь от мелочи, обнимаю ее сбоку и тащу на свежий воздух. Лебедева щурится и жмурится, растирает глаза, поворачивает ко мне голову, чтобы что-то сказать и застывает.

Она похожа на жертву коллектора: кровь на подбородке, водолазке и местами на джинсах, лицо бледнее обычного, глаза огромные, круги под ними совсем темные, движения нервные, сбитое дыхание.

- А… Андрей… - бормочет она ошалело, разглядывая меня. Я знаю, что она видит, и знаю, о чем думает. Разубеждать не собираюсь, пока рано. Ей достаточно потрясений на сегодня и на ближайшие несколько месяцев.

- Кто бы говорил, - качаю головой. – Свои вопросы сможешь задать потом. У нас сейчас есть дела поважнее, а времени не так много.

- Только один, можно?

Она смотрит так, что мне хочется взять в руки тесак и пойти кого-нибудь прирезать почти с той же любовью к искусству, с какой делает это Кукла в своих снах. Желание настолько сильное, что приходится тряхнуть головой, чтобы его прогнать. Тишина заставляет Лебедеву отвести взгляд.

- Спрашивай, - вздыхаю. Я, пожалуй, готов к любому ее вопросу.

- Каково это? – обводит она рукой неопределенно.

Я чуть щурюсь, пытаюсь выяснить, правильно ли понял вопрос. Судя по выражению лица мелочи, правильно.

- Уши закладывает, - хмыкаю в итоге. Дашка сначала хмурится, а потом коротко смеется. И смех этот пусть и короткий, но искренний. Я рад. – Теперь моя очередь задавать вопросы.

- Спрашивай, - копирует Лебедева и интонацию, и вздох.

- Расскажи, что случилось. Что ты чувствовала, что делала, что происходило?

Дашка трет руки и опять хмурится, утыкается лбом мне в грудь. Наверняка ей не особенно хочется вспомнить о том, что произошло, но мне действительно надо знать.

- Знаешь… - начинает Лебедева сдавленно снова пряча лицо, - я действительно почти ничего не успела понять. Только вдруг дышать стало нечем, меня будто разорвало.

- Что было до этого? Что ты делала? Что происходило дома?

- Мои снов…

- Андрей, - раздается сзади голос Куклы, Дашка дергается и замолкает. Напряжена так, что снова почти звенит.

Бля…

Я поворачиваю голову к раздражающей бабе, смотрю на нее через плечо и бешусь. Бешусь так, как давно уже не бесился.

- Кукла, никак не могу понять, с чем именно у тебя беда: с мозгами, слухом или инстинктом самосохранения? – выходит приглушенным рычанием. – Серьезно, что с тобой не так?

Кукла дрожит. Не понятно то ли от страха, то ли от злости, но взгляда от меня не отводит. Какого-то стеклянного, почти тупого взгляда. Бесит этим еще больше.

- Кукла?! – рычу я, пряча за собой Дашку.

- Я… я просто испугалась… - доносится неуверенное в ответ.

- Чего ты, мать твою, испугалась?!

- Тебя долго не было, я подумала…

Дальше не слушаю, закатываю глаза, потому что это попахивает каким-то бредом. Отчетливо так несет, как несет мочой в металлической коробке, из которой я только что вытащил Лебедеву.

- Как ты? – спрашиваю у Дашки.

- Нормально, - тихо отвечает она, кажется, уже не дрожит, кажется, что снова расслабилась. Это хорошо, для нее сейчас любой стресс как зажженная зажигалка у бикфордова шнура.

- Это… клиент, я не мог ее оставить, - объясняю мелочи, чуть ослабляю хватку на плечах.

- Все хорошо, правда, - Лебедева кивает и поднимает ко мне взгляд. В глазах нет испуга, напряжения. Там просто усталость, Дашка сильно устала. Не понятно, как вообще все еще держится на ногах.

Я все-таки окончательно разжимаю руки, поворачиваюсь снова к Кукле, полностью закрываю и запираю свой ад, убираю то, что не смог спрятать до появления суицидницы, беру Дашку за руку.

- Так, - сжимаю переносицу, - знакомьтесь. Даша – это… - торможу. Никак не могу запомнить чертово имя, - Варвара, - выдаю в итоге, впрочем, заминка незамеченной не остается. – Варя – это Даша, мой лучик света в темном царстве.

- Привет, - осторожно здоровается Кукла. Сама не сводит с меня взгляда, следит за моими изменениями, за тем, как я снова внешне становлюсь похож на обычного человека, а не на хрен пойми что.

- Привет, - кивает Дашка. – Прости, что выдернула вас. У меня сегодня… как-то не задалось с самого утра.

- У меня тоже, - едва улыбается недособирательница, и эта улыбка не особенно вяжется с общим настроением и окружающей обстановкой.

- О наболевшем потом, - дергаю головой, смотрю на Лебедеву, пытаясь понять, насколько она действительно пришла в себя. Кажется, что пришла полностью. – Даш, мы сейчас к тебе, ладно? Ты умоешься, переоденешься и соберешь вещи.

- Но…

- Милая, без «но», - обрываю мягко, - это ненадолго. Твоих я возьму на себя.

Лебедева опускает голову, смотрит на носки своих кроссовок, сопит и думает. Она понимает, что по-другому никак. Пробует сейчас найти варианты, но уже знает, что их нет, поэтому сопит и сжимает мою руку все крепче.

- Ладно. Прости, я все знаю, просто…

- Все хорошо, Дашка, - улыбаюсь я подчеркнуто дебильно. – Я действительно обещаю, что это ненадолго. Со школой тоже разберемся.

Лебедева вскидывает на меня голову.

- Со школой? – вторит эхом Кукла.

- Я хожу в школу, одиннадцатый, - объясняет задумчиво мелочь. Кажется, Кукла давится воздухом и чем-то еще. Надеюсь, что собственным эго. Дашка смотрит на меня вопросительно и требовательно одновременно. – Я не буду ходить в школу?

- Неделю максимум, Даш. Так надо. Пока не найдем кого-нибудь.

Она обдумывает мои слова несколько мгновений, снова борется с собой.

- Хорошо, - встряхивается вдруг Лебедева. – Надо, значит, надо.

Она сегодня удивляет меня без конца. В какой момент успела повзрослеть? Дети обычно никого и ничего не слышат, кроме своих желаний. И Дашка, несмотря ни на что, не сильно все же отличается от обычного ребенка.

- Ты меня иногда пугаешь, мелочь, - говорю, утягивая ее за собой.

- Я? – удивляется она. – Значит, я молодец. Напугать такого, как ты, Андрей, дорогого стоит. Если что, это будет моей эпитафией.

- А вот теперь бесишь, - привычно отрезаю. Мелкая только хмыкает, идет за мной к выходу с площадки, чуть сбоку перебирает цокающими каблуками Кукла.

Я успеваю дойти до лестницы, когда понимаю, что что-то все же с Дашкой не так. Понимаю раньше, чем расслабляется ее рука в моих пальцах, озадаченно оборачиваюсь. Дашку заметно шатает. Из носа – снова кровь, и девчонка виновато улыбается.

- Кажется, мы пришли Зарецкий, - едва слышно шепчет, и я беру ее на руки.

- Это только кажется, мелкая.

Лебедева не теряет сознание, просто очень слаба.

Кукла помогает справиться с подъездной дверью и замками квартиры на пятом. Делает все молча и без лишних вопросов. Почти как нормальный человек.

Дашкина квартира встречает вонью и духотой благовоний, завываниями на псевдо-санскрите и дебильной музыкой из разряда «вся-жизнь-тлен» из-за закрытой двери гостиной. Я сгружаю Лебедеву в ее комнате, стараясь не смотреть и не обращать внимания на скудную обстановку, стараюсь не поддаваться желанию разнести тут все к херам и начистить морду ее отцу. Я обещал. И я держусь.

Кукла осматривается неуверенно, на ее лице почти отвращение, уничижительная брезгливость, я не хочу, чтобы Дашка ее заметила. Беру Барби за локоть и вывожу в коридор, пока она не ляпнула что-нибудь, за что я ее размажу.

- Тебе пора домой, - провожу по волосам. Говорю громко, чтобы заглушить завывания из гостиной. Кукла заметно напрягается, отрывает взгляд от вешалки в углу и смотрит на меня.

- Но…

- Без «но», надо было сразу тебя отправить, но времени не было, а я обещал Эли, что присмотрю за тобой. Я позвоню завтра, и когда позвоню, хочу услышать четкий ответ о том, чего ты хочешь. Твоя тирада сегодня в машине, несомненно, мила и полна похвального энтузиазма, но я от души тебе советую подумать еще раз.

- Я не изменю решения, тут не о чем думать, - упрямо дергает девчонка головой. И смотрит выжидательно. Чего ждет, мне непонятно.

- Что? Ты ждешь аплодисментов? Попыток тебя отговорить?

Кукла передергивает плечами, хмурится, а потом все же выдает:

- Ты останешься с ней? – указывает кивком головы на приоткрытую дверь.

- Да.

- Я могу помочь, - поджимает Барби губы задумчиво. – Собрать вещи и прочее, а еще Даше надо согр…

- Так, Кукла, давай проясним, - сжимаю я переносицу, удерживая девчонку за локоть. – Ты мне не интересна: ни как собирательница, ни как женщина. Я понимаю, что тебе сейчас тяжело, что на тебя слишком много навалилось и ты не справляешься со стрессом. Но кроме седативных и помощи предложить ничего не могу. Поэтому, сделай себе одолжение, сосредоточься на действительно важных вещах.

- Я… - она краснеет, отводит взгляд, цепляется за сумку. – Почему ты со мной возишься тогда, не проще сдать? – выплевывает ядовито и обижено. – И вообще, я видела тебя сегодня. Я знаю…

Мне хочется рычать, ржать и биться головой о стену одновременно. Все-таки Эйнштейн был прав: человеческая глупость безгранична.

- Мы заключили с тобой сделку, Кукла, - не даю договорить. - И вожусь я с тобой только из-за нее. Все. Нет больше причин. Это ясно? А о том, что ты видела… Ты не знаешь и половины и, если повезет, никогда не узнаешь.

У нее в глазах слезы, стыд, смущение и обида.

- Ясно, - кивает осторожно, снова оглядывается брезгливо, ежится. – Я хочу домой.

- Отлично, - сухо киваю и мерцаю. Куклу я оставляю у подъезда, напоминая еще раз о том, что она должна подумать, сам же возвращаюсь к Дашке, захожу в комнату. Лебедева сидит на продавленном диване и пялится куда-то в стену. Собираться даже не начинала, не сняла пуховик, не включила свет.

Завывания за стенкой начинают раздражать, и я иду в гостиную.

Когда-то давно я обещал Дашке не трогать ее родителей, не вмешиваться, поэтому просто заставляю их уснуть, вырубаю чертову дуделку и открываю окна, гася благовония. После захожу на кухню, потом в ванную. Радуюсь, что хоть чай у них нормальный: с ромашкой и мелиссой. Как раз то, что нужно Дашке.

Когда возвращаюсь, Лебедева все так же сидит на диване в полной темноте. Я щелкаю выключателем, заставив ее поморщиться и прищуриться.

- Дашка, - присаживаюсь на корточки. – Ты чего вдруг съежилась?

- Думала просто, что у меня еще есть время. Теперь все изменится, да? Я должна буду уйти? – спрашивает потерянно.

Черт! Я не знаю, что ей ответить, очень хочется соврать. Но врать ей…

- Не думай пока об этом, мелочь. Давай решать проблемы по мере их поступления, - я осторожно вытираю ей лицо от крови мокрым полотенцем: острый подбородок, нос, губы. – Тебе сейчас надо сходить в душ и собраться. Недельку поживешь загородом: отдохнешь, поспишь нормально и наконец-то отъешься. Я обещаю тебе бургеры, колу и торты. Какие только захочешь, а там решим. Ладно?

- Я смогу доучиться?

- Не знаю, Даш, - качаю головой. – Но день рождения отпразднуешь как, где и с кем захочешь. Хочешь, аквапарк тебе сниму, хочешь, какой-нибудь клуб.

- Андрей, - шепчет она, всхлипывает и обнимает.

Я поднимаюсь, пересаживаюсь на диван, сажаю ее к себе на колени. Дашка плачет. Беззвучно всхлипывает, тихо дрожит. Ей страшно, горько, безнадежно. Потому что у нее так и не получилось. И мне правда жаль. Наверное, я надеялся, что у нее все же выйдет.

И я держу ее на руках и прикидываю варианты. Думаю о том, что можно сделать, к кому обратиться. Варианты есть. У меня много должников. И если напрячь кое-кого из них, то все должно получиться, и еще можно выиграть немного времени. Не без крови и кишок, конечно… но… это даже весело. Возможно, даже лучше, что все случилось именно сейчас.

Когда Дашка успокаивается, я помогаю ей стянуть пуховик и отправляю в ванную. Сам снова иду на кухню, заново ставлю чайник, потому что он успел остыть, и жду мелочь.

- Расскажи мне все-таки, что случилось, - прошу, пока Дашка пьет чай.

- Да ничего особенного. Я говорила, что заболела, - пожимает она плечами, - температура была, горло саднило, поэтому осталась дома. Мои… - она замолкает, утыкается в чашку, я слышу, как зубы стучат о керамику. – Ты, в общем-то, видел, - машет она рукой неопределенно, кривится.

Да, видел. Дашкины родители подсели на эту херню давно. Сначала были безобидные йога и вегетарианство, потом – жесткое веганство и мантры двадцать четыре на семь, жажда достичь высшего просветления, после... бесконечные поиски денег, продажа машины и трешки в центре, переезд сюда, собрания, попытки забрать Дашку из школы, втянуть в это дерьмо: аюрведа, сраная солнечная диета, снова мантры, опять собрания и поиски денег. Лебедева работала летом в забегаловке за углом, прятала от родителей телефон и старые зимние ботинки. Подозреваю, что учебники она тоже прячет.

«Учителю нужны средства, чтобы обратить заблудших», - кривилась, передразнивая, Дашка, уплетая очередное пирожное. Поесть у нее получалось не всегда. Я бесился поначалу, но Дашка денег не брала, от подарков отказывалась, отказывалась часто даже просто от совместных обедов и запрещала мне вмешиваться. Она не хотела, чтобы я их заставлял, ломал. А по-другому я не умею. И я сдался, обещал ей не лезть при условии, что как только она «проснется», переедет, свалит отсюда на другой конец города и вызовет психушку, если до этого момента ей не удастся вытащить родителей из… этого.

Дашке не удалось.

Мне жаль… Но, чтобы кому-то помочь, надо, чтобы этот кто-то был готов к помощи, хотел ее. Женя и Николай не хотели. Готовы не были. Все глубже и глубже увязали в «учителе» и догматах.

- А после, Дашка?

- Где-то в шесть температура скакнула почти до сорока, и я хотела вызвать скорую. Мне казалось, что у меня оставались таблетки, - тут же начала оправдываться она, видя мой взгляд, - с прошлого раза, думала, что…

- Дашка… - качаю головой.

- Прости, - шмыгает мелочь. – Но я действительно была уверена, что что-то оставалось. Может, мама нашла… В общем, в скорую звонить не пришлось, - вздыхает она. – Я отключилась минут на пятнадцать, а когда открыла глаза… Меня будто ударило, понимаешь? Словно толкнул кто-то, потянул в разные стороны. Казалось, что все кипит: кожа, кости, кровь, ломало. И в голове гул и грохот, – Дашка передергивает плечами, смотрит потеряно. - Я помню, что ты говорил. Оделась и выскочила, тебе позвонила. Почему меня накрыло, Андрей? Ты же говорил, что еще рано?

- Не знаю, Дашка. Но узнаю, - обещаю, рассматривая мелочь. Это и правда не нормально. Так быть не должно. Сила просыпается постепенно. Растет медленно, каждый день, чтобы тело успело привыкнуть и подстроиться. Тем более Дашкино ослабленное тело. Тем более до наступления совершеннолетия.

Я достаю мобильник и выхожу в коридор, мне нужна информация.

- Ну наконец-то, - тяну, слыша задумчивое "алло" через десяток гудков, - у меня пара вопросов.

- Твою мать, Зарецкий, скажи, что ты просто номером ошибся, - стонет Саныч.

- О нет, я попал именно туда, куда надо, - усмехаюсь.

- Зарецкий… - пауза, долгая, многозначительная, будто он действительно ждет, что я раскаюсь, - хрен с тобой, - сдается со вздохом, - задавай свои вопросы. Только быстрее, у меня два трупа, пропавший ребенок, предположительно иной, и Волков, который впрягся в сеть отелей. Я не готов сражаться с тобой в остроумии.

- Было бы чем сражаться, Саныч, - качаю головой, переваривая то, что услышал. – Давно кому-то нужно было в это впрячься, мужик, и мы оба это знаем.

- Ой, только не начинай. Хочешь заниматься морализаторством – милости прошу к нам, на старую должность. Я подвинусь. Серьезно.

Внутри щелкает и хрустит.

- Нет. И ты знаешь причину, - фыркаю.

- Ага, - тянет Саныч, - а еще я знаю, что тебе на нее глубоко класть, Аарон, так же, как класть на окружающих. Так чего ради ты звонишь?

- Началось, - упираюсь затылком в дверь сортира, прикрывая на миг глаза. Хмурюсь. С кухни доносится шум воды и звон посуды. Видимо, мелочь допила чай. – Дашка «проснулась» и «проснулась» резко. Мне нужен кто-то, кто поможет ей справиться с этим, кто научит, пока я буду вести… «переговоры».

- Ей же еще нет восемнадцати, - тянет глава совета, удивленно. – Ты уверен, что…

- Не тупи, - обрываю нетерпеливо. – Она не далее как час назад чуть не стерла с карты Москвы собственный квартал. Полагаешь, это что-то другое?

- Мать твою…

- Твою туда же, - дергаю плечом рассматривая потемневший от времени узор на обоях перед собой. Дашка выходит в этот момент из кухни, направляется к себе. Но тормозит у закрытой двери в гостиную.

Дерьмо…

Впрочем, открыть так и не решается, стоит несколько секунд, невидящим взглядом глядя на темную поверхность, а потом судорожно дергается, отшатывается, будто обжегшись, и все-таки скрывается в своей комнате.

Все это время Саныч что-то вещает.

- Что?

- Говорю, что хочу, чтобы ты привез ее сюда, чтобы…

- А я хочу золотой унитаз и браунинг, из которого стреляла Каплан, Саныч, - фыркаю, снова обрывая главу совета. - Не все желания сбываются. Найди мне кого-нибудь.

- Я полагал, ты уже выбрал ей «учителя».

- Ты плохо меня расслышал? «Чуть не стерла» - это не эвфемизм, это свершившийся факт. Мне многие должны, и я многим могу приказать, но…

- Можешь не продолжать, я подумаю. Что насчет защиты? – спрашивает глава совета немного отрешенно, наверняка уже перебирает возможные кандидатуры.

- Серьезно? – даже удивляюсь я.

- Ладно, - вздыхает трубка, - дебильный вопрос, согласен. Есть предположения, почему Дашка «проснулась»?

- Несколько, но это всего лишь предположения. Что-то случилось? – Саныч не стал бы спрашивать просто так. За этим вопросом – какой-то геморрой.

- Убили одну из верховных Питера, Зарецкий. Странно убили, выглядит как несчастный случай, не подкопаешься.

- Но ты уверен, что это именно убийство…

- Так же, как ты уверен, что твоя подопечная «пробудилась», - в этот момент за закрытой дверью Дашкиной комнаты что-то падает на пол, слышится приглушенное ругательство, потом звук вжикающей змейки. Саныч продолжает вещать. - А еще с ведьмой, предположительно, ребенок был, и с душой там хрень какая-то…

- Что за хрень? – настораживаюсь я.

- Я не смогу объяснить. Хочешь, приезжай, посмотри. Образцы и само дело у смотрителей.

- У кого именно? – кривлюсь я. К смотрителям соваться желания нет. Не знаю, кто хуже, контроль или они.

- У Глеба Доронина, его собиратель пришел к телу, - отвечает Саныч, и в его голосе плохо скрытое злорадство.

Я сжимаю переносицу, вслушиваюсь в Дашкины шаги и шебуршание за дверью. По большому счету, Доронин не такая уж большая проблема. А на труп взглянуть хочется. Пока я прикидываю варианты, у Саныча надрывается другой телефон. Надрывается почти истерично.

- Будут вопросы, звони, - бросает мужик отрывисто в трубку, и прежде, чем отключиться, я слышу раздраженное «да», брошенное им звонившему.

Мертвая Питерская ведьма, пропавший ребенок, какая-то дрянь вместо души и Дашка…

Я думаю об этом весь оставшийся вечер, не могу понять, кому понадобилось убивать ведьму и зачем забирать ребенка, есть ли какая-то связь с Лебедевой.

Дашка почти со мной не разговаривает, не задает больше вопросов, улыбается через силу, через силу ест заказанную пасту, через силу пытается проявить интерес к месту, в котором оказалась. Но она устала, и ей тяжело, она снова готова расплакаться. Я никогда не видел, чтобы Дашка плакала. Мы ходили с ней на какой-то занудный фильм несколько месяцев назад. Главные герои кончили плохо. Лебедева только поржала. Сказала, что почти никогда не плачет над фильмами и книгами, призналась, что ревела только один раз над «Чучелом», когда читала его летом. И со всем юношеским максимализмом заявила, что эту книгу нельзя читать в двенадцать, что писалась она для взрослых, человеком, ненавидящем детей. Разубеждать я мелочь не стал. Не потому, что был согласен, а потому, что она составила свое мнение и имеет на него право. Так же, как и изменить его в любой момент.

И вот сегодня она плачет. И я чувствую себя на удивление беспомощным и жалким из-за этих слез. Не могу сказать, что чувства мне нравятся.

После ужина я веду Дашку наверх, в спальню, в которой еще сегодня с утра спала Эли, показываю ванную и оставляю сумку с вещами – очень маленькую сумку – возле кресла.

Скриплю зубами, но сдерживаюсь, чтобы не высказать ничего по поводу Лебедевых-старших. Дышу. Глубоко и ровно, наблюдаю за мелочью, за ее передвижениями по спальне, стараюсь прочистить мозги. Удается только, когда худая фигурка скрывается в ванной.

Из душа Дашка выходит только минут через двадцать…

Плакала.

… в заношенной пижаме и с вымученной улыбкой на слишком ярких искусанных губах. Она знает, что я слышал. Дашке неловко, почти стыдно.

И это, мать его, неправильно. Ей не должно быть стыдно. Ни за что. Ни за слезы, ни за родителей, ни за чертово пробуждение. И я хочу сказать ей об этом, но понимаю, что сейчас не лучшее время, и мне стоит попридержать «старческую мудрость» при себе. Возможно, подавиться ей и оставить так и невысказанной вообще никогда.

Поэтому я просто отдаю Лебедевой чашку с успокоительным и дожидаюсь, пока она заберется в кровать. После забираю пустую кружку и касаюсь лба.

- Спи, мелочь, тебе очень нужен сон.

- Тебе тоже, Андрей, - шепчет она едва слышно.

В сон Лебедева проваливается даже легче, чем Элисте. И как только она закрывает глаза, я возвращаюсь в парк, в котором оставил собирательницу и машину, и первое, что вижу – долбаных смотрителей и их «бравый отряд» вместе с Ковалевским.

Ковалевский в первое мгновение после моего появления смотрит так, словно глазам своим поверить не может, будто готов выпрыгнуть из штанов из-за моего появления. Такая реакция мне кажется сомнительной и почти смешной. Но мальчишка быстро берет себя в руки и пробует спрятать наглую ухмылку.

Получается у него не особенно. Он слишком молод, хреново себя контролирует.

- На ловца и зверь, - хрустит шеей светлый, отталкиваясь от моей тачки.

Я только бровь вопросительно вздергиваю, наблюдая за приближением Медведя. От него почти несет осознанием собственной значимости и пафосом.

Он идет наигранно лениво, почти небрежно, засунув руки в карманы, наверняка кого-то копирует. И я даже могу предположить кого.

Смешок сдержать получается чудом. Гад вряд ли будет рад появлению у него «фанатки».

Мальчишка останавливается на расстоянии вытянутой руки, смотрит все еще самоуверенно и почти торжествующе, собирается что-то сказать.

Но я вздергиваю руку, призывая к молчанию, выуживаю из кармана телефон, набираю Лис.

В трубке сначала гудки, после – голосовая.

Ковалевский заметно бесится из-за моего поведения.

- Где Эли?

- Какого черта твоя тачка тут делает?

Оба вопроса звучат в унисон. И никто из нас отвечать не собирается. Я оглядываюсь, пробегаюсь взглядом по лицам иных. Хмурюсь, потому что только теперь понимаю, что их слишком много, и они слишком взвинчены. Возвращаю внимание к Ковалевскому. В воздухе напряжение и нервозность, слишком много суеты.

Ничего не меняется, да?

- Что твоя тачка тут делает? - цедит мальчишка, не выдерживая первым.

- Ждет меня. Где Элисте? – повторяю свой вопрос, напоминая себе о том, почему не могу просто съездить сопляку по морде. Вспоминается плохо.

- Это не ответ.

- Другого у меня нет. Еще раз - где Эли?

- Зарецкий… - снова цедит многозначительно Медведь. – Я ведь могу и…

- Аарон, - раздается знакомое из-за спины, заставляя меня повернуть голову, а шавку совета заткнуться. На дорожке в парк, чуть сбоку, Доронин.

Он стал еще толще с нашей последней встречи, впрочем, как и его очки. Костюм – старомодный, на трех пуговицах – почти трещит на животе, на манжетах темнеют пятна. Челка прилипла ко лбу: то ли от пота, то ли из-за дождя. Смотрит внимательно, холодно, сосредоточено, хоть и немного устало.

- Глеб, - киваю мужику. – Отзови своего солдата, он нагоняет на меня невообразимую тоску: у меня пес был когда-то – мелкий, громкий и тупой. Я пнул его слегка, и Тузик сдох. Теперь вот, - развожу руками, - скучаю. Бесполезная тварь была, но забавная.

- Зарецкий! – почти натурально рычит пацан, подаваясь ко мне.

- Миша, - тут же тихо одергивает сопляка Глеб, и тот дергается, как от удара. Губы кривятся от злости, желваки – на скулах, взгляд почти бешеный. Плохо, - иди, покури. Я дальше сам.

- Но…

- Михаил!

Мальчишка смотрит почти с ненавистью несколько секунд, а потом все же уходит.

Они с Куклой, что ли, в детстве в одной песочнице сидели?

- Напрасно ты с ним так, - качает головой Глеб, поравнявшись со мной. Мы оба смотрим в спину пацану. – У него есть задатки.

- Он слишком открыт и предсказуем, - пожимаю плечами. – Волков его сбросил, и ты сбросишь.

- Посмотрим, - отказывается соглашаться Глеб. – Мальчишка просто еще молод.

- Молод? Ему полтинник, да? – усмехаюсь. - И он все еще жаждет добра и справедливости…

- …во имя луны, - кривится Доронин.

- Что? – удивленно поворачиваюсь к мужику.

- Не обращай внимания. Я эти выходные с племянницей провел, - он снимает очки, вытаскивает из кармана платок, - никак не отойду. Ты ищешь Громову?

Киваю.

- Она дома или где-то возле него. Уехала час назад.

- Ты ее смотритель?

- Да.

- Давно? – спрашиваю, разглядывая деревья.

- С самого начала, - спокойно пожимает Глеб плечами. – Не играй с ней, Аарон. Эли… - и замолкает, обрывая себя на полуслове. – Там нечего ломать, - все-таки продолжает. – Уже все изломано.

Слова Доронина мало что проясняют мне на счет Громовой, но проясняют почти все об их отношениях. Я поэтому о ней ничего не знал. Глеб прятал от мне Лис.

- Кем не скажешь?

- А кто ломает их всех? Смерть, - вопреки моим ожиданиям, отвечает смотритель. – Она собиратель с двенадцати. Начала еще в детском доме.

- Убийства… - качаю головой.

- Да. Жестокие, обычные, по неосторожности и умышленные, дети, старики, женщины, молодые парни. Все подряд, без разбора. Меня удивляет, что Громова все еще не шагнула в брешь. Я бы на ее месте шагнул.

- Эли сильнее тебя, - бросаю и иду к тачке. Глеб останавливать не спешит. Только протирает и протирает свои очки. Бесполезное занятие с учетом того, что на улице дождь.

- Я загляну к тебе на днях, - останавливаюсь у открытой дверцы. – Хочу посмотреть на тело Питерской ведьмы.

Доронин хочет возразить, жаждет возразить, но все-таки кивает. С усилием кивает, кривясь и морщась.

Я сажусь в машину, выкручиваю руль и утапливаю педаль газа в полу. Нутро внутри скручивает. Нет такой вещи, как мужское предчувствие. Вместо нее у нас чутье. И мое исходит на крик.

Пока еду, пробую дозвониться еще несколько раз, и каждый раз одно и тоже: гудки и голосовая. Я сворачиваю на трассу и звоню Вэлу, чтобы убедиться, что в баре Громовой нет. Если бы была, «Безнадега» дала бы мне об этом знать. Вэл, ожидаемо, сообщает только о толпе страждущих, среди которых снова Игорек.

Удивительная настойчивость для того, кто меня ненавидит.

Я паркуюсь во дворе, проскальзываю в подъезд, потом в квартиру. Темную и почти пустую. Элисте тут нет, только кот. Сидит, смотрит, дергает ушами.

- Где твоя хозяйка, Вискарь?

«Мя», - отвечает животное, не моргая, потом начинает вылизываться.

Я прикрываю глаза, втягиваю носом воздух, прислушиваюсь. Биение ее сердца где-то… здесь… Где-то наверху. На крыше.

Что Громова там делает?

Лифт едет непростительно долго, так же долго поднимает меня на последний этаж. Я просачиваюсь сквозь чердачную дверь, поднимаюсь по лестнице вверх, выхожу на крышу.

Тут ветер, звуки и шорохи ночного города, дождь.

Громова сидит на краю, свесив ноги вниз, курит и пьет, что-то тихо мурлычет себе под нос. Огонек сигареты, как светлячок, оставляет красные разводы на чернильном полотне. Вот-вот погаснет из-за дождя. Узкая спина напряжена, волосы влажные, взъерошенные и растрепанные ветром.

Я подхожу к Лис, сажусь рядом, смотрю на город. Теперь я слышу, что она поет: «Night of the hunter». Песня мрачная, Эли улыбается. Не поворачивает ко мне головы, ничего не говорит, продолжает петь и курить.

Я слушаю, успокаиваюсь, расслабляюсь, только сейчас понимая, как был напряжен и взвинчен. Смотрю на огромный город в огнях машин, фонарей, витрин и домов. Делаю глоток из бутылки. Там текила, как в первую нашу встречу. Я кривлюсь, потому что больше люблю коньяк, водку или бурбон. Но делаю еще один глоток. Эли все еще на меня не смотрит, даже когда заканчивает петь. Тишина заворачивает нас обоих в себя, ложится на плечи, проникает в кровь и дыхание. Громова тушит сигарету в луже на широком бортике крыши, смотрит на окурок в своих пальцах, сжимает его в кулаке. Тянется.

- Почему ты не рассказал Бемби о том, что представляют из себя собиратели? – спрашивает тихо, снова устремляя взгляд на город под нами. Так тихо, что мне едва удается расслышать слова из-за шума ветра и стука капель о металл.

- Думал, ей будет достаточно увиденного, показанного тобой, - отвечаю.

- Ей надо рассказать, - Эли будто разговаривает сама с собой. – Возможно, показать. Думаю, стоит передать Варю смотрителям.

- Я дал ей еще один день для принятия решения. Если завтра Кукла скажет, что все еще хочет быть собирателем, я позвоню Доронину.

- Хорошо, - улыбается Громова коротко, - почему ты зовешь ее Куклой?

- Она пустая, - отвечаю. – Мелкая, ненастоящая, без собственных мыслей и желаний, без целей. Она – выкидыш этого времени, Эли, в самом отвратительном его проявлении. В ее голове – мусор, рекламные клише и голливудские идеи о мире во всем мире, а сверху этого осознание своей значимости и уникальности.

- Ты только что нарисовал какого-то урода, Аарон, - передергивает плечами Эли. – Варя не так плоха.

- Я у нее в голове каждую ночь, Эли, слежу за тем, чтобы не стало хуже. Поверь, я знаю, о чем говорю.

Громова бросает на меня какой-то непонятный, изучающий взгляд, потом снова передергивает плечами и отворачивается.

- Пусть так. Но Варя еще может измениться, она молода, - еще одно легкое пожатие плечами и немного задумчивое продолжение. – Перед тем, как ты сдашь ее Доронину, я все же хочу рассказать Бемби о том, кто мы. Что ты ей ответил, когда она спросила тебя, почему стала вдруг иной, хотя была человеком?

- Кукла не спрашивала, - пожимаю плечами.

- То есть как? – Лис поворачивает ко мне голову так резко, что с ее волос срываются капли дождя, падают мне на лицо. Я только руками развожу.

- Я же говорю, что умом она не блещет. Наверняка, сочинила для себя очередную сказку и поверила в нее. Люди, по большей части, не хотят знать правду. Особенно когда она не вписывается, рушит устоявшийся порядок, когда пугает, когда мерзкая и грязная.

- Она когда-нибудь спросит.

- Наверняка, - киваю. – Когда будет готова. Что сегодня случилось, Лис? Что произошло в парке и почему ты пьешь?

- Пью… просто устала. Хочу перестать думать. Оказывается, это не так просто, как все привыкли полагать, - немного нервно усмехается. – А в парке… Там труп. И я. Он вырвал ей горло и язык. Все, что поместилось, сложил в ладони, остальное выкинул рядом, прислонил аккуратно, так, чтобы я обязательно увидела, поправил одежду, волосы. Вообще никуда не торопился. Все очень показательно, без лишней суеты. Кровь вокруг. Давно не видела так много крови, ее запах все еще у меня во рту, - Эли разжимает кулак, и остатки сигареты сбрасывает ветром вниз.

- Ты сказала, «чтобы ты увидела»…

- Не знаю, - качает головой Эли. – Но у меня почему-то именно такое ощущение. Возможно, я не права. Но… - Громова поворачивается всем корпусом, отбирает у меня бутылку, делает большой глоток и встает на ноги, спрыгивает на крышу.

- Но? – я оказываюсь там же следом за ней.

- Ты ведь говорил с Дорониным? Уверена, что говорил, парни еще там, а твоя машина стояла у входа. Мне Ковалевский мозг вытрахал своими вопросами, какого хрена я приехала туда вместе с тобой, почему…

- Не делай так больше, - морщусь я.

Элисте идет немного впереди, идет уверенно, быстро, но после моих слов останавливается и удивленно оглядывается через плечо.

- Не делать как?

- Не произноси в одном предложении Ковалевский, себя и вытрахал.

Глаза Эли становятся огромными, она смотрит с недоверием, иронией, на лбу сексуальная складочка.

- Ты же это не серьезно.

- Я очень серьезно. Ковалевский – твоя Кукла, Эли.

- Нет, - фыркает она, - он – трусливый лев.

Я не сразу соображаю, о чем она, а когда доходит, удивление уже на моем лице.

- А я тогда кто? – останавливаюсь в нескольких сантиметрах от Громовой, втягиваю ее запах, смотрю в глаза цвета безоблачного осеннего неба. Собственный голос низкий.

- Не знаю, возможно, король гоблинов? – отчего-то шепчет. Между нами снова разряды и электричество. - Джарет?

- Это другая сказка, Лис, - качаю головой, склоняясь к губам. Они холодные и влажные из-за дождя, пахнут алкоголем, табачным дымом и Эли. Сладкие и бархатные. Я притягиваю Громову, вжимаю в себя, обнимаю одной рукой узкую талию, вторую кладу на затылок, зарываясь пальцами в короткие пепельные пряди. У нее влажные волосы, мягкие, тело прохладное и тонкое. Ее руки скользят мне под футболку, ногти царапают кожу на пояснице. Громова дразнит, не пускает мой язык внутрь, ласкает кончиком собственного мою нижнюю губу, прикусывает резко и отрывисто, отстраняется на миг. Глаза блестят, взгляд затуманен.

- Да, - кивает медленно. - Зато она подходит тебе больше, Аарон. Ты – не добрый волшебник.

- Нет, - соглашаюсь, снова ее целуя. Я рад, что Лис это понимает, что видит меня, я рад, что Лис сейчас в моих руках, что отвечает мне, что дразнит, что не сдается. У нее во рту охренительно жарко и сладко. Крышесносно.

Я втискиваю ее в себя сильнее и сильнее, острее ощущая изгибы тонкого тела, вжатого в мое через влажную одежду. Скользя ладонями по спине, лопаткам, талии, шикарной заднице. Мерцаю к ней в квартиру, потому что дождь и ветер надоели, потому что я хочу Громову под собой и вокруг меня, извивающуюся, стонущую, царапающую в кровь мою спину. Потому что мне мало ее сейчас, но…

Мы не договорили.

…мысль зудит где-то в подсознании дрелью придурка-соседа. Там я ее и оставляю.

Потом.

Я подталкиваю Эли к ванной, стягиваю куртку, футболку, расстегиваю джинсы, пока она занята моей одеждой, не прекращаю целовать. Это похоже на какое-то наваждение, на сумасшествие, но я не могу и не хочу с этим ничего делать. Мне отлично. Мне охренительно. Так, как не было уже очень давно.

Лис прекрасна, нетерпелива, голодна, немного пьяна.

Похоть между нами, жажда, голод. Порок и искушение. Темные, огромные, неотвратимые. Как цунами, как чертов зыбучий песок.

Я приподнимаю ее над бортиком, ставлю в ванную, она шарит рукой по стенке, пытаясь найти вентили, задевает какие-то бутылки и тюбики. Они валятся на пол, под ноги, разлетаются по кафелю и акрилу с глухим стуком.

Я шагаю следом за Эли, скольжу губами по тонкой шее, бьется в язык пульс. Частит, лихорадит, мурашки на нежной коже.

Льется сверху вода, сначала холодная, через секунду уже теплая. Эли стонет тихо, запрокидывает голову, подставляя мне себя.

Я скольжу руками ниже, нахожу застежку, стягиваю с нее белье. Опускаюсь еще ниже, целуя коротко, отрывисто ключицы, грудь, ложбинку, напряженный живот, провожу языком по пупку.

Ее пальцы в моих волосах, глаза закрыты.

Чертовы джинсы раздражают.

Я стаскиваю их с Лис вместе с бельем. Почти готов разодрать, потому что ткань тоже влажная и поддается с трудом. Избавляюсь от собственных остатков одежды. Скольжу руками по длинным, нереальным ногам, от щиколоток к бедрам и…

«Мя», - раздается откуда-то из-под вороха одежды на полу. Раздается настойчиво, несколько раз. Хрипло, но громко. Возмущенно.

Эли застывает, замираю я. Мы смотрим друг на друга недоуменно сотые доли секунды…

«Мя-мя». «Мя».

…а потом начинаем ржать.

Я поднимаюсь, заглядываю в глаза Эли. Смех сбросил пелену лишь едва. В воздухе все еще похоть. Мы все еще коротко посмеиваемся.

- Скажи мне, что я могу выставить его за дверь, - прижимаюсь лбом ко лбу Громовой, веду руками по плечам и предплечьям. Больше не смешно.

«Мя».

- Можешь, - кивает, улыбаясь, Лис, выгибается мне навстречу, прижимается, трется.

- Извини, Вискарь, - поворачиваю голову, ищу животное. Бомж сидит на моей футболке, огромные глаза смотрят внимательно и серьезно, - но тебе придется подождать, - я щелкаю пальцами. Кота вместе с одеждой выносит за порог, дверь с тихим щелчком захлопывается.

- Иди ко мне, - шепчу и опять целую Громову.